Читать онлайн "Дыхание"

Вода всегда была для Вени самым честным веществом: она не умеет притворяться воздухом, не изображает из себя смысл, не строит из пузырьков философию. Она просто принимает форму того, что ее держит. В отличие от людей.

В тот вечер ванна была наполнена до края, как будто сама квартира решила утопить себя изнутри, чтобы не слушать собственные стены. Веня опустился в воду осторожно, будто входил в чужую память, где можно поскользнуться на чужой мысли.

Он заранее снял с запястья часы: время, лишенное наблюдателя, становится не столько минутами, сколько вязким зверьком, который бродит по комнате и нюхает углы. На кафеле лежала полотенцевая белизна, похожая на страницы, которые не успели испачкать правдой. С потолка свисала лампочка, тусклая, как мораль в коммунальной кухне.

Он глубоко вдохнул, так глубоко, что легкие слегка обиделись. Потом еще раз. И еще. И вдруг понял, что вдохи могут быть последними не потому, что их мало, а потому, что их слишком много, и каждый следующий кажется излишней роскошью, нежной кражей у будущего.

Веня погрузился.

Под водой мир утратил слова. Остались только формы и звук, пропущенный через жидкую линзу. Вода всегда проводит звук так, как совесть проводит чужую боль: без фильтра, сразу в сердце, но с непонятной задержкой. И вот, когда его мысли начали растворяться, как сахар в чайной ложке, и тело стало тяжелым и спокойным, как будто наконец согласилось с решением головы, он услышал снизу — не сразу словами, а сначала ритмом — удары.

Не в дверь. Не по батарее. По чему-то мягкому.

И вслед за этим — сдавленный женский звук, который нельзя было назвать ни криком, ни плачем. Скорее, попытка воздуха стать голосом и не справиться.

Сначала Веня решил, что это его собственное сердце. Но сердце не ругается матом.

Снизу шла ссора, такая плотная, что ее можно было резать ножом и подавать на тарелке. Мужской голос, широкий, как лестничный пролет, и женский, тонкий, как трещина в стекле. И снова — удар, после которого женский звук становился еще более водяным, словно ее тоже пытались утопить.

Веня лежал под водой, а вода лежала на нем. В какой-то момент ему показалось, что он уже не в ванной, а в стеклянном аквариуме на витрине, где выставляют человеческие решения: вот это «уйти», вот это «остаться», вот это «помочь», а вот это «не влезать». И в каждом — маленькая табличка с ценой.

Легкие болезненно напомнили о себе. Грудь дернулась, как если бы кто-то снизу дернул за веревку. Он вынырнул резко, разрывая поверхность, как будто рвал тонкую пленку между «еще» и «уже поздно».

Воздух вошел в него жадно, с шипением, как вино в стакан. Перед глазами поплыл кафель, лампочка стала двойной, и одна из лампочек, как ему показалось, усмехнулась.

— Нет, — сказал он вслух, хотя никого кроме воды и отражения не было. — Не сегодня.

Он выбрался из ванны, как будто лез из колодца. Ноги были чужими: они плохо понимали, что от них хотят. Руки дрожали, будто он только что держал в них не собственное тело, а чью-то судьбу.

Он накинул халат, не вытершись. Вода стекала по нему, как доказательство того, что он все еще существует. В прихожей он на секунду остановился у зеркала. Из зеркала смотрел молодой человек с мокрыми волосами и лицом, на котором усталость спорила с решимостью. Он был похож на героя, которого забыли дописать.

Снизу опять донеслось — уже через воздух, грубо и отчетливо:

— Ты вообще понимаешь, кому ты обязана?!— Пожалуйста…— Я сказал: молчи!

Слова были такими, что их хотелось мыть.

Веня схватил ключи и выбежал на лестницу.

Лестница пахла старым супом и чужими оправданиями. На площадке между этажами стояли два велосипеда, один из которых давно не ездил: у него был спущен воздух, и это показалось Вене знакомым. Он спустился на этаж ниже и остановился у двери, из-за которой лилась ссора.

Дверь была обычной, коричневой, с глазком. Такая дверь никогда не признается, что она слышит.

Веня позвонил.

Тишина.

Потом — быстрые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина: широкоплечий, с лицом, на котором природа пробовала лепить человека, но остановилась на версии «хозяин гаража». Глаза у него были почти веселые, как у тех, кто уверен, что мир принадлежит им по праву кулака.

— Ты кто? — спросил он, будто Веня пришел не из соседней квартиры, а из другой реальности.

За его плечом, в полумраке коридора, Веня увидел девушку. Ее звали Варя — он узнает это потом, но сейчас она была просто женским присутствием, сжатым в точку у стены. На щеке у нее проступало что-то красное, не то румянец, не то след. Глаза — огромные, как будто она давно не дышала.

— Я… — Веня почувствовал, как слова расползаются. — Я слышал… у вас… может, помощь нужна?

Мужчина улыбнулся шире. Улыбка была как лезвие, которым режут хлеб.

— Помощь? — он тихо засмеялся. — Ты че, герой?

Он сделал шаг вперед, и Веня почувствовал запах алкоголя и чего-то еще, более крепкого, чем спирт: запах уверенности.

— Извините, — сказал Веня и посмотрел на Варю. — Вам… нормально?

Она открыла рот, но не сказала ничего. В этот момент Веня понял, что «нормально» — это слово для тех, кто может выбирать.

Мужчина резко обернулся к ней:

— Ты ему что, жаловаться будешь?

Варя вздрогнула. И Веня, сам не понимая как, сделал шаг в проем, как если бы вход в чужую квартиру был входом в чужую боль.

— Не надо так, — сказал он. Голос звучал неожиданно твердо, будто в нем наконец появилась опора. — Не трогайте ее.

Мужчина не ударил его сразу. Он будто наслаждался тем, что мир дает ему право решать, когда ударить.

— Слышь, мокрый, — сказал он и кивнул на Венины влажные волосы, — ты откуда выпал? Из ванны?

Слова были точными, как издевка. Веня почувствовал, что жизнь любит такие совпадения: она ставит тебе подножку собственными метафорами.

Дальше все произошло быстро и грязно. Мужчина схватил Веню за ворот халата и дернул, как собаку на поводке. Веня потерял равновесие, но успел упереться рукой в косяк.

— Отпусти, — сказал он хрипло.

Варя вдруг выдохнула, и этот выдох был громче любого крика.

— Оставь его… — сказала она, и в этом «оставь» было что-то такое, что на секунду остановило даже мужчину.

Веня не был бойцом. Он не умел красиво бить. Он умел только вмешиваться, как вмешиваются в чужой сон, когда человек начинает кричать. И в какой-то момент мужчина, оттолкнув Веню, повернулся к Варе, и тогда Веня — почти инстинктивно — схватил с тумбочки тяжелую вазу (цветов в ней не было, только пыль), и ударил ее об пол так, что звук разлетелся осколками.

— Хватит! — сказал он.

Треск стекла звучал как граница.

Мужчина замер. Варя дрожала. Из соседней квартиры приоткрылась дверь, мелькнул глаз, потом исчез: страх всегда умеет притворяться занятостью.

— Ты… — мужчина медленно повернулся к Вене. — Ты мне это запомнишь.

Он произнес это почти ласково. Так говорят люди, которые не забывают.

Веня понял: спасение часто выглядит не как победа, а как начало войны.

В ту ночь Варя ушла. Не с Вениным геройством, не под фанфары, а быстро, с маленькой сумкой и курткой на плечах. Он просто стоял рядом, в подъезде, пока она спускалась, как человек, который боится, что если он отвернется, ее снова вернут.

На улице было холодно. Варя стояла под фонарем, и свет делал ее лицо желтоватым, как старую фотографию. Она не плакала. Она была слишком уставшей, чтобы плакать.

— Спасибо, — сказала она, и слово «спасибо» прозвучало так, будто ей это слово должны были выдать по талону.

— Тебя как зовут? — спросил Веня.

— Варя.

Он сказал свое имя, но оно прозвучало неважно, как название улицы, по которой никто не ходит.

— Куда ты? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Варя. — Главное — не туда.

Веня хотел предложить ей свою квартиру, свой диван, свою чайную коробку, свою заботу. Но почувствовал, что любая «помощь» от мужчины сейчас будет для нее еще одной клеткой, даже если клетка золотая и с книжками Набокова на полке.

— Возьми мой номер, — сказал он.

Она взяла. Но посмотрела так, будто номер был не цифрами, а тонкой ниткой, которая может задушить.

Когда она ушла, Веня понял, что тишина бывает тоже насилием: она давит без звука.

Дни после этого стали странным сериалом без рекламы, где каждая серия заканчивалась тревожной музыкой. Мужчина снизу, которого, как выяснилось, звали Артем (имя звучало слишком обычным для человека с таким чувством собственности), начал жить в Вениных коридорах, даже если физически оставался на своем этаже.

То он стоял на лестнице, как случайность с кулаками, то бросал фразы, как окурки:

— Слышишь, спасатель…— Гляди не утони.

Последнее было произнесено с такой усмешкой, будто Артем видел Веню в ванной, хотя это было невозможно. Или возможно, если в доме есть не только стены, но и слухи, которые текут, как вода, по трубам.

Веня же начал искать Варю. Не потому, что хотел быть рыцарем. Он не верил в рыцарей: у них слишком много железа и слишком мало воздуха. Он искал ее потому, что после той ночи его собственное дыхание стало зависеть от чужого.

Он ловил себя на том, что прислушивается к трубам. Что, проходя мимо ванной, невольно смотрит на воду, как на зеркало, в котором может появиться ее лицо. Что любое женское «пожалуйста» в магазине заставляет его дернуться.

Однажды он увидел Варю у ближайшего магазина. Она несла пакет с хлебом и молоком, будто жизнь пыталась выглядеть нормальной, надевая на себя бытовую маску.

— Варя! — позвал он.

Она обернулась. И в ее взгляде Веня увидел не радость и не благодарность, а усталое раздражение, как если бы он был напоминанием о том, что она хотела забыть.

— Веня, — сказала она. — Ты… зачем?

— Я хотел узнать, как ты. Где ты. Все ли…

— Все ли что? — перебила она. — Все ли я теперь правильно спасенная?

Он почувствовал, как краснеет. Он не ожидал агрессии, потому что в голове спасатель всегда получает аплодисменты. Но жизнь не аплодирует. Она только дышит.

— Я волновался, — сказал он.

— Волновался? — Варя усмехнулась безрадостно. — Ты не волновался. Ты… влез. И теперь продолжаешь влезать.

— Но он же…

— Он же что? — она шагнула ближе и понизила голос. — Ты думаешь, я не знаю, кто он? Думаешь, я не знаю, что он может?

Эти слова были не оправданием Артема. Они были приговором миру, где знание не дает силы.

— Я просто… — Веня запнулся. — Я не хочу, чтобы тебя били.

— Я тоже не хочу, — сказала Варя. — Но желания тут не главные.

Она взяла пакет крепче, как щит, и пошла прочь.

Веня остался стоять. И впервые понял: его «помощь» стала для нее еще одной формой контроля. Он не бил ее, нет. Но он требовал от нее быть правильной жертвой, которая обязана благодарить своего спасителя.

И это было почти так же душно, как Артемов кулак.

После этого он видел ее еще несколько раз. Каждый раз он пытался говорить аккуратнее, мягче, умнее, будто слова могли заменить воздух. Но каждый раз Варя становилась напряженнее. А иногда рядом возникал Артем, словно из трещины в пространстве, и тогда воздух вокруг становился кислым.

— Опять ты, — говорил Артем. — Любовь у вас?

Варя молчала. Веня пытался отвечать, но ответы тонули.

В какой-то момент Веня понял, что втянулся в чужую историю так, как тонут в воде: сначала кажется, что ты контролируешь плавание, потом обнаруживаешь, что все силы уходят на то, чтобы просто держать голову над поверхностью.

Он пытался разговаривать с соседями. Соседи смотрели на него так, будто он предлагает им подписаться на страховку от собственной совести.

— Не лезь, — говорили они.— Они помирятся, а тебе потом…— Это семейное.

Слово «семейное» звучало как заклинание, которым оправдывают все, что нельзя оправдать.

Веня ходил по квартире, как по декорации, где забыли снять сцену. Ванная снова стала центром мира. Он включал воду, слушал, как она льется, и думал: все это просто трубная музыка, саундтрек к тому, как люди тонут друг в друге.

Иногда ему казалось, что проблема не в Артеме, не в Варе и даже не в нем. Проблема в том, что дыхание, которое должно принадлежать каждому, в некоторых отношениях становится совместной собственностью. И один начинает решать, когда другому можно вдохнуть.

Однажды поздно вечером он услышал снизу не ссору, а тишину. Ту самую, после которой обычно следуют извинения, цветы, «я больше никогда», и снова — удар.

Веня спустился и стоял у двери, не решаясь звонить. Он представил, как Варя открывает и видит его. Представил, как Артем выходит из тени с улыбкой, которая пахнет болью. И вдруг понял: в его вмешательстве есть тайная выгода. Оно дает ему роль. А роль, даже трагическая, лучше, чем пустота.

Это было неприятное понимание. Оно пахло правдой.

Он поднялся обратно и сел на пол в прихожей. Дышать было тяжело, как будто кто-то положил на грудь мокрое полотенце.

Веня вспомнил, как лежал под водой в первый раз. Как тьма была мягкой. Как все становилось простым, когда ты перестаешь требовать от себя быть.

Он пошел в ванную, но не стал наполнять ее сразу. Сел на край и смотрел на пустую эмаль. Пустота тоже имеет форму: форму того, что могло быть наполнено.

Он хотел написать Варе сообщение. «Прости». «Я рядом». «Если что». Но каждое из этих «если» звучало как веревка.

Тогда он сделал то, что казалось ему единственным честным: отпустить.

На следующий день он купил цветы. Не розы. Розы слишком похожи на оправдания. Он выбрал простые, почти беззащитные. Цветы, у которых нет претензий.

Под дверью Вари (он знал адрес: дом был один, а слухи быстры) он положил букет и конверт. В конверте была записка:

«Варя. Я понимаю, что мое твое «спасение» стало для тебя еще одним давлением. Прости. Я не умею правильно помогать. Я, кажется, вообще мало что умею. Я больше не буду приходить. Но если тебе когда-нибудь понадобится воздух, а вокруг будет только вода, знай: где-то рядом есть человек, который услышал тебя через трубы. И это было единственное настоящее в моей жизни.

Веня.»

Он долго держал палец на звонке. Звонок был маленьким кругом судьбы. Нажать или не нажать.

Он нажал.

Сначала ничего. Потом шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. Варя выглянула.

Она увидела цветы. Записку. Его.

— Зачем? — спросила она. Но голос уже был не раздраженный. Он был пустой, как стакан после воды.

— Чтобы уйти, — сказал Веня.

Он хотел добавить что-то умное, но умные слова в таких местах всегда звучат как реклама счастья.

Варя долго смотрела на него. Потом сказала тихо:

— Ты не понимаешь.

— Возможно, — сказал Веня. — Но я пытаюсь перестать понимать вместо тебя.

Он развернулся и пошел вверх. На лестнице он почувствовал, что каждый вдох дается все труднее. Как будто воздух в подъезде стал чужим.

И когда он вошел в квартиру, он понял: оставив Варю, он оставил и свою последнюю привязку к миру.

Ванна была полна снова.

Он сделал все спокойно. Без пафоса. Без записок миру. Мир и так завален бумажками.

Веня лег в воду, как в родной элемент. Вдохнул. И погрузился.

Под водой звуки становятся похожими на мысли: они приходят изнутри и уходят туда же. Он держал дыхание, чувствуя, как тело начинает спорить. Тело всегда спорит, даже когда душа уже подписала договор.

Время потеряло цифры. Стало просто давлением в груди. Он подумал, что в этом есть странная справедливость: жизнь сводится к одному простому действию, которое мы повторяем так часто, что перестаем замечать, что это и есть чудо. Вдох. Выдох. Вдох.

Не дышать оказалось не столько смертью, сколько отказом от привычки.

Прошло… сколько? Внутренние часы, которые он снял, теперь тикали где-то в голове, но тиканье было ватным. Он почувствовал, как перед глазами начинает светлеть, будто в темной комнате кто-то медленно включает лампу. Вода стала не водой, а густым светом. В ушах возникло странное пение, как если бы мир репетировал финальную тему.

И вдруг он ощутил резкое движение в ногах.

Не судорогу. Не собственный импульс. Чужое прикосновение, как если бы к его телу прикоснулась другая реальность.

Он дернулся, вынырнул, хватая воздух, и увидел: в ванной, прямо в одежде, садится Варя.

Куртка темнела, намокая. Волосы прилипли к лбу. Глаза были огромные и странно ясные, как после долгого бега. Она будто ворвалась сюда не через дверь, а через ту самую трубу, по которой когда-то пришел ее звук.

— Ты что делаешь?! — прохрипел Веня.

Варя не ответила сразу. Она просто села рядом, вода поднялась к краю, как будто ванна тоже вздохнула. Потом она посмотрела на него так, будто видит не человека, а зеркало.

— Я пришла, — сказала она. — Потому что ты… оставил воздух.

— Как ты вошла?

— Дверь была открыта, — сказала она. И добавила после паузы: — У тебя всегда все открыто. Даже когда ты думаешь, что закрыл.

Веня хотел сказать что-то, но горло было занято дыханием. Он кашлянул, и этот кашель был как возвращение из другой страны.

Варя потянулась и взяла его руку. Пальцы у нее были ледяные. Но хватка была настоящая, без спасательских поз.

— Я не пришла спасать тебя, — сказала она тихо. — Я пришла… чтобы не спасать больше никого поодиночке.

Он посмотрел на нее и вдруг понял: она тоже здесь не только из-за него. Она здесь из-за себя. Она выбрала не тонуть в чужом дыхании. И не заставлять другого дышать за нее.

Снизу, сквозь воду и стены, донесся глухой звук. Может, шаги. Может, удар двери. Может, Артем. А может, просто дом снова шевельнулся, как большой организм.

Веня замер. Варя тоже.

И в этой паузе, где было слышно только их дыхание, он почувствовал, что воздух возвращается не как милость, а как договор: жить можно, если ты не делаешь из жизни ничью собственность — ни свою, ни чужую.

— Я боялась прийти, — сказала Варя. — Я боялась, что ты… уже ушел. И тогда я бы… осталась там.

— Там? — спросил Веня.

Она не уточнила. «Там» было везде, где тебе не дают дышать.

Веня вытер мокрое лицо рукой. Смешно: вода с него не сходила, но жест был человеческий, как подпись под новым решением.

— Ты могла не приходить, — сказал он.

— Ты тоже мог не… — она кивнула на воду. — Но вот мы оба здесь.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой, как первая попытка вдоха после долгого молчания.

Веня вдруг вспомнил первую ночь: как услышал ее через воду. Как чужой звук стал его выбором. Теперь ее присутствие стало выбором для него, но иначе: не как спасение, а как совместное возвращение.

Он поднял пробку, и вода начала уходить, кружась воронкой, как мысли, которые наконец нашли выход. Воронка шумела, и этот шум был похож на длинный выдох дома.

— Пойдем, — сказала Варя.

— Куда?

Она посмотрела на него, на эту мокрую ванную, на лампочку, на кафель. И сказала просто:

— Дышать.

Они выбрались из ванны. Оба мокрые. Оба нелепые. Оба живые.

И воздух в ванной вдруг стал не просто воздухом, а чем-то вроде обещания, которое дается не словами, а самым простым действием на свете.

Вдох.Выдох.Вдох.