Читать онлайн "Отрицательное половодье"

Отрицательное половодье

Он совсем не понимал, зачем ему эта поездка. Совершенно нелепое сбивание устоявшегося графика быта, чередующееся с мелкими кофейными удовольствиями. Но жена настояла. Сама собрала ему чемодан и практически выставила за дверь. «Поедешь, отдохнёшь, здоровье поправишь, домосед!» А сама дома осталась с подругами, у неё, видите-ли, - дела.

Теперь же, развалившись от собственного довольства, будто бы сам себе всё это устроил, в двухместном СВ скорого поезда, он тайком разглядывал пассажира напротив: немолодого уже мужчину, лет сорока. Тот читал газету, развернув её на обе руки, что во времена электронных гаджетов выглядело несколько странно.

Неожиданно, любитель бумажной прессы, хитро выглянул из-за листа и довольно пристально, с интересом, посмотрел на Романова. Иван Никифорович смутился и пытался перебросить взгляд на столик, где уже позванивала ложечками в подстаканниках пустая гранёная посуда.

«Какая сушь стоит», - сказал мужчина, и сложил газету, намекая принудительным молчанием на продолжение беседы. За окном вагона медленно проплывало прижаренное солнцем полотно поля с застёгнутой молнией грунтовой дороги по ходу движения, которая внезапно исчезала на запертой собачке переезда. Затем следовала красочная вышивка мелькнувшего полустанка с чудным названием.

«Ох, и не говорите, - с радостью подхватил беседу Иван Никифорович, - жарит, жарит!» «На отдых? - Незнакомец протянул руки и назвал своё имя - Алексей. Алексей Васильевич». Романов принял руку и тоже представился, подумав про себя: «Ну, вот, всё не так уж страшно!» Всё-таки он боялся нарочитого общения с людьми. Ему казалось, что затворничество спасает его от многих бед. Представлялось ему, что люди в качестве своём давно потеряли, и что говорить с ними не о чем. А если и заговоришь, то обязательно попадёшь в какую-нибудь историю с обязательным продолжением в полиции. Поэтому он сидел дома со своими книгами, которые заказывал по интернету, чтобы не общаться с продавцом за прилавком книжного магазина. И вот теперь: «Первое знакомство и такое удачное», - думал блаженно Иван Никифорович.

Беседа тянулась медленно, спотыкаясь об условности понятий только что познакомившихся собеседников, но, в конце концов, разогналась, и уже перепрыгивая через барьеры дозволенного, доскакала ретивой прытью до мест, куда и сам владелец истории боялся заглядывать.

«А вот у меня ещё был такой случай, - Алексей Васильевич в очередной раз переходил от одной своей истории к другой, - договорился я как-то с приятелями, чтобы они мне помогли с девушкой познакомиться. Такой план был не хитрый: нападут в подворотне, а я их всех раскидаю. Ну и в глазах девушки я герой, со всеми вытекающими последствиями». При слове «вытекающими» Алексей нарочито подмигнул - мол, понимаете, о чём я. Ивану Никифоровичу стало немного не по себе от этих незапланированных в его поездке сальностей. И, дождавшись конца обезоруживающего рассказа, в котором пара случайно перепутала подворотни, и спутница Алексея была изнасилована у него на глазах хулиганами, Романов сделал вид, что устал и хочет отдохнуть.

«А свою историю не расскажете?» - Не унимался собеседник напротив, изливший на Романова все свои хвастливые амбиции. «Да нет у меня таких историй, не нажил». Иван Никифорович забрался под простынку и наконец-то прикрыл глаза, заполучив желанную тишину и ворох мыслей спонтанно разбуженных чужой байкой.

Он вспомнил, неожиданно, почувствовал застарелый неприятный осадок в груди, будто слова случайного спутника всколыхнули этот слежавшийся ил прошлого, и оттуда выскользнуло протухшим пузырём на поверхность его неуклюжее воспоминание. О том, как он, будучи студентом, рассказал сдуру всем однокурсникам, что на общих лекциях на него засматривается студентка.

«Да, чем она мне мешала? Я вообще не такой подлец, как мог ей тогда показаться. Как-то само так вышло. Не понимаю, почему я так поступил?! Нехорошо!»

Студентка после его публичных выступлений смотреть в его сторону перестала, и он по прошествии эйфории бахвальства, вдруг узрел себя со стороны: эдакий заносчивый болван. В порыве раскаяния и ещё для того чтобы вернуть её заинтересованный почти ласковый взгляд, ходил к ней домой (пытался в тайне извиниться), но ему не открыли. Даже сейчас Романову Ивану Никифоровичу было стыдно за свой поступок. Он тихонько лежал под просвечивающим белым хлопковым полотном, скрывающим его с головой от мира, и чувствовал, как щёки наливаются запоздалым раскаянием.

«Как же её фамилия? Салина? Нет. Смолина, Слипина, Саватина? Нет. Что-то зелёное гуляло в голове. Цвета болотной ряски. Какое-то очень знакомое слово, но пока недостижимое для памяти. Нет. Не могу вспомнить. А имя?» Но после нескольких мысленных потуг Иван Никифорович понял, что и имя этой влюблённой в него девушки, потеряно. «Вот ведь, тупая я тупица! А ведь она была неплоха. Жизнь могла бы сложиться по-другому».

Так незаметно для себя наш герой уснул очарованный мерным стуком колёс и тихими вагонными покачиваниями и так сладко он спал, так сладко, что на излёте сна ему явилась супруга и голосом проводника, миловидной звучной женщины в форменной одежде, произнесла прямо в ухо: «Просыпаемся. Горячий ключ! Просыпаемся. Стоянка десять минут!» И сорвала с его лица защитную простынку.

Романов слишком быстро открыл глаза, в панике неожиданной побудки. «Как же так, как же так? Целая ночь, и уже дело к обеду, а я, как сурок!» - Нервно суетились мысли, а пальцы шустро повизгивали молниями чемодана. Попутчика напротив уже не было, кровать гладко заправлена и её в изголовье венчала двуухая, взбитая подушка.

Он собирался быстро, зачем-то подгоняя себя, а когда был готов, вспотел, но всё равно накинул пиджак. В таком собранном виде пришлось ещё ждать полчаса, наблюдая, как холмы за окном вагона медленно перерастают в сопки, покрытые одинаково зелёными кронами лиственного леса. Но пиджак снимать было уже лень. А когда склоны гор обступили, уже идущий почти шагом вагон, приближаясь угловатыми валунами к железнодорожным путям, будто испугавшись, выкатился вместе чемоданом на колёсиках в тамбур, к выходу.

На низком перроне, куда его опустил вместе со своей женой и двумя детьми, случайный пассажир, Иван Никифорович понял, что в пиджаке ему не выжить. Но тут же, в смертельно жгучих лучах полуденного солнца, к нему подскочил сухопарый таксист с руками и лицом, словно припущенными на углях, и как выяснилось из его акцентированных увещеваний, до дома отдыха, куда направлялся Романов, совсем недорого доехать. Так что снять пиджак во всей этой неловкой вокзальной суете, не удалось. «Человек ждёт, торопится, а я тут со своим пиджаком!» - думал Романов, чувствую, как расплавленная спина протекает прямо в штаны. Разоблачиться он смог только покинув салон полупрохладного автомобиля, где тянула свою канитель восточная мелодия из немного охрипшего приёмника. Водитель, всё с тем же не убиваемым акцентом успел рассказать ему, что вчера женился сын, и что свадьба ещё не окончена, и что родственники подарили джигиту лошадь, а зубы у неё не ухоженные.

Потом Романов со вздохом облегчения расплатился и вышел.

Лучше ему стало только после душа в своем номере. Он стоял мокрый на влажном кафеле и решил не вытираться. Немного обдул себя под шелестящим кондиционером, но потом подумал, что так можно простудиться. Отхлебнул минеральной воды из стеклянной бутылки, ожидающей его на круглом столе, чихнул вслед глотку благородными пузырьками, и вышел прямо в халате на балкон, находившийся уже в тени соседнего корпуса.

Внизу, в парке, по опустевшим, просвеченным солнцем дорожкам бегала чья-то собака, на перекрестии галечных тропинок бил в небо худыми струйками небольшой фонтан в виде белой чаши с ржавыми годовыми кольцами на дне. На подсохшем, почти жёлтом, газоне прямо под балконом стояла садовая тележка, в ней валялись оранжевые перчатки, к тележке была прислонена штыковая лопата.

«Душно!» - сказал он вслух равнодушно.

Вернулся в номер. Тут же раздался звонок со стационарного телефона на тумбочке возле двуспальной кровати. Он взял трубку и уже с солидностью в голосе промычал: «Да, уяснил, ужин через час. Столик номер четыре. Рассадка по фамилиям. Благодарю за информацию».

Наряжался Иван Никифорович долго. Он так давно не выходил в свет, что теперь уныло стоял посреди номера и катастрофически не понимал, что ему надеть. В чемодане, уложенным женой, были одни хлопчатобумажные майки, шорты фривольных расцветок и панамки совершенно не отвечающие его вкусу. Спортивные штаны с красными лампасами вообще он видел первый раз. «Как теперь одеваются? Неужели в такое барахло? Не проследил», - сетовал он вслух. Но внешняя жара и вокзальные потные протечки, заставили его отказаться от своего любимого строгого костюма.

Осмотрел себя в зеркало, большим овальным глазом висящее в его рост в прихожей, белая футболка с принтом слона на груди, шорты ниже колен в гавайских пальмах, чёрная шляпа с вышитым красным перцем на месте серьёзной кокарды. «Как чучело!» - сказал он сам себе в сердцах и, положив открывающую карту от номера в карман штанов, вышел за магнитную дверь.

Но уже по пути в столовую, куда его вели очень частые и подробные надписи со стрелками на стенах, он встретил многочисленных отдыхающих почти в такой же одежде и перестал комплексовать. А уже когда сел за четвёртый столик, отыскав пытливым взором свою фамилию напротив расставленных блюд, и вовсе успокоился.

Помещение столовой с высокими потолками, витринными окнами хранило прохладу. Отдыхающие прибывали. Кто-то уже начал трапезу. Тихие постукивания приборами о тарелки, неторопливый гомон. «Как всё умиротворяюще, - подумал Иван Никифорович, - молодец жена!»

Он уже взял вилку в руку и даже отломил кусочек ржаного хлеба, предвкушая вкус хека поджаренного с луком, как взгляд его совершенно случайно упал на соседний ещё пустующий столик, а именно на надпись с фамилией, которая смотрела прямо на него. Там было печатными буквами написано: «Салатина О.»

«Оля Салатина! Точно. Как я мог такое забыть?!» - Встрепенулся было Иван Никифорович, но тут же весь съёжился, напрягся, понимая, что встреча неизбежна и придётся теперь извиняться здесь. «Но как? Как такое могло со мной произойти. Так далеко уехать, чтобы вот тут, в столовой,…чтобы при всех этих незнакомых людях? А может это вообще не она, ведь лица я её не помню. Да, мало-ли Салатиных на свете».

Но от нарастающего страха Романов быстро покидал в себя содержимое тарелок, почти не чувствуя вкуса. Остановился на компоте с пирожком и стал прилежно ждать явления своей загубленной любви, требующей внутри него неумолимого прощения.

К этому месту подошла приятной наружности женщина, таких же примерно лет, как и сам Романов. Так для себя решил Иван Никифорович. Нос немного был у неё горбинкой, но в целом нашему герою показалось, что он её узнал.

Бывают такие уголки памяти, где прячутся давно забытые люди. Они там живут своей жизнью, растут, взрослеют, а когда вы их неожиданно встречаете, то всё равно сразу узнаёте, как бы они не изменились. Это самое теперь случилось и с Иваном Никифоровичем. Он узнал Ольгу и теперь, едва надкусив пирожок, совсем потерял аппетит. Совесть его требовала слов. И никаких- нибудь, а самых искренних и самых нежных.

Ужин закончился и Романов подкараулил её на выходе из столовой в парк. Ещё сиял день, но жара уже перешла в стадию тёплого вечера. Парочки разбредались по лавочкам, то тут, то там слышались обрывки неспешных бесед. Улавливался даже сигаретный дымок. Она вышла с подругой, объясняя, что-то с азартом и комически жестикулируя.

«Оля, добрый вечер, - произнёс не своим голосом Романов, - ты меня не узнаёшь?» Женщина с горбинкой на носу остановилась, и что-то шепнув подруге, отстранила её, махнула вслед рукой, чтобы та ушла.

«Почему же не узнала. Узнала уже, давно». От этих слов Иван Никифорович похолодел сверху донизу, однако виду старался не подавать. «Я хотел перед тобой извиниться за те, юношеские годы. Молод был, наивен и глуп. А сейчас хотел бы, чтоб ты меня простила, потому что мучения мои спать мне не дают все это время». Тут конечно Иван Никифорович приврал, но ведь такая явная удача - его узнали, можно и приврать, тем более, что раскаяние то было искренним.

«Что вы, что вы! Извините, запамятовала, как вас зовут?» - Ольга сразу взяла его руку в свою, отчего у Романова чуть не выпрыгнуло сердце прямо на гальку, посыпанную на дорожки, и не поскакало прямиком к фонтану, чтобы плюхнуться туда и зашипеть от радости. «Я Иван, помните первый курс, филологический факультет!» - «Ну, конечно помню, просто имя забыла, а так помню, как я вам в любви объяснялась. Сами-то хоть помните? Зима. Снежинки падали медленно. Вы тогда мне отказали, женаты уже были, а я в вас влюбилась, как дура. Вы тогда ушли по зимней дорожке, а я слезинки варежкой всё растирала и растирала. Потом поняла, что не нужно было вас так от семьи отвлекать, тоже знаете молодость. Мне впору у вас прощения просить».

Иван Никифорович впал в непреодолимый ступор. Мысли бежали вприпрыжку, нахлынули слёзы, которые он еле сдержал. Ничего подобного в его жизни не случалось, но почему-то он был безмерно счастлив от этого её тепла рядом, от её благодатной руки. И он всё повторял, и повторял слова, разглядывая её почти родное лицо, с каждой секундой, убеждаясь в своей правоте. Повторял, как молитву в церковный праздник: «Вы простите меня, простите, простите меня, пожалуйста!»