Читать онлайн "Аномия — Нагар"

Чистый лист превратился в холодный кафельный пол, тёмные деревянные панели, высокие окна с затемнёнными стёклами. Воздух наполнился запахами озона, старой бумаги, металла и лёгкого химического оттенка. Над головой загорелись зелёные стеклянные плафоны. Перед стоящим по центру комнаты мужчиной возник массивный дубовый стол с пультом, аналоговыми тумблерами и интегрированной линией красных светодиодов. В стороне играло радио, бодро напевавшее шлягерный мотив "Am Adolf-Hitler-Platz steht eine junge Eiche..." На стене распахнулась большая карта Европы с метками и обозначениями.

Он был одет в серо-зелёный китель с минималистичными знаками отличия. В углу комнаты красовался сейф с грифом «Geheime Reichssache».

Мужчина нажал на черную кнопку и спросил сухим тоном:

«Доложите о статусе лаборатории».

Из динамика донёсся слегка фонящий женский голос: «1944 год, изолированная испытательная лаборатория в альпийском массиве. Биологические объекты доступны. Тестовое вооружение — от опытных образцов до вражеских прототипов. Жду приказа, Herr Direktor, или... Мне можно назвать вас Мориц?».

Судя по секретным папкам, у Директора была вся власть и почти любые ресурсы — Фюрер подтвердил это в личном послании, закрепленном на столе. Он удовлетворенно кивнул и произнес:

«Попридержи язычок, Ханна. Лучше позови моего личного адъютанта».

Через три точных удара в дубовую дверь вошёл Sturmbannführer Weber. Молодой, лет двадцати пяти, с безупречно гладко выбритой кожей, холодными голубыми глазами, коротко стриженными волосами и жёсткой осанкой. Правая рука резко взметнулась в приветствии.

«Sturmbannführer Weber, к вашим услугам, Herr Direktor. Ресурсы лаборатории готовы. Ожидаю указаний».

«Герр Вебер, как обстановка в местах пребывания заключённых? Меня интересуют женщины — как слабый пол, их национальность, различия в возрасте и здоровье».

Адъютант принял положение «смирно». Голос стал бесцветным, как при зачитывании инвентарной описи.

«Текущий контингент в изоляционном блоке "Альфа": сорок семь женщин. Распределение: двадцать три польки, девять украинок, восемь русских, четыре француженки, две чешки, одна бельгийка. Возраст: от восемнадцати до сорока пяти лет. Состояние здоровья варьируется. Десять единиц в истощении, непригодны для нагрузочных тестов. Пятнадцать — удовлетворительное состояние. Двадцать две — в хорошем физическом состоянии, идеальны для точных измерений. Двое с врождёнными аномалиями сердца — отмечены для кардиологических исследований. Психологическая устойчивость снижена».

«Да, на носу важное испытание трофейного боевого реагента. Мне нужна здоровая заключённая, желательно с характером, бесполезная истеричка — в самый раз для наблюдения психофизических эффектов. Возможно, среди русских найдётся?»

Вебер кивнул.

«Среди русских есть подходящие экземпляры. Рекомендую заключённую номер 37 — Татьяна Орлова, двадцать два года. Физически здорова, вынослива, но в последние недели демонстрирует признаки психологической неустойчивости: периодические истерические приступы, вербальная агрессия, отказ от пищи в знак протеста. Сопротивление делает её бесполезной для обычных работ, но идеальной для наблюдения за реакциями под воздействием реагента. Альтернатива — номер 41, Анастасия Соколова, двадцать восемь лет, более скрытная, но в стрессе проявляет параноидальные реакции. Обе в одиночных камерах блока «Альфа-2». Прикажете подготовить одну из них к транспортировке или предварительный визуальный осмотр?»

«Орлова идеально подходит. Скажите охране привести её сюда, в блок управления, для нашего с ней знакомства».

Через несколько минут дверь открылась. Двое охранников в темных солдатских гимнастерках ввели молодую женщину. Светлые волосы спутаны, лицо бледное, с резкими скулами и запавшими глазами, но в них горела яростная, сконцентрированная энергия. Серая грубая роба, следы от наручников на запястьях. Она стояла слегка ссутулившись, но подбородок был поднят. Взгляд мгновенно скользнул по кабинету, карте, фигуре директора, пульту — быстрый, соображающий ум, изломанный, но не сломленный.

Охранники отступили к стене. Weber вернулся на место.

«Herr Direktor, заключённая номер 37 доставлена. Физические показатели в норме, психологическое состояние — возбуждённое, сопротивление при транспортировке было оказано, но подавлено».

Татьяна молчала. Дыхание учащённое, ноздри раздувались. Она готовилась либо к взрыву, либо к игре на опережение.

Директор заговорил спокойно, с холодным презрением:

«Состояние… возбуждённое? Ясно, для восточного скота это почти книжное состояние. Заключённая Орлова, Фюрер от моего имени предоставил вам великую честь в испытании американского боевого оружия. Результаты перейдут в OKW для укрепления позиций нашей армии. Вам предоставляется выбор: что вы возьмёте с собой в экспериментальную камеру — бутылку самогона или портрет Сталина? Иной ответ будет классифицироваться как отказ, и тогда пойдёте ни с чем».

Татьяна посмотрела пустым взглядом, будто переводя слова на свой язык. Потом губы искривились в странной, горькой улыбке. Она медленно провела языком по сухим губам.

«Выбор?» — голос хриплый, но чёткий, с сильным акцентом, но слова подобраны почти интеллигентно. «Самогон… чтобы забыть, где я? Или портрет… чтобы помнить, за что?»

Она коротко, беззвучно рассмеялась — больше похоже на выдох.

«Нет. Я возьму… гвоздь».

Она сказала это так просто, словно просила стакан воды. Глаза пристально смотрели в лицо ССовца, ища трещину в маске.

«Или у вас здесь только игрушки для слабых?» — она бросила быстрый взгляд на пульт управления. «Для наблюдения, да? Запишите в свой протокол: предмет запрошен — гвоздь. Отказ… классифицируйте как угодно».

Охранники ухмыльнулись, Директор чуть улыбнулся уголком рта.

«Кхм, не положено, Татьяна, но я готов в качестве исключения... Вам будет предоставлен гвоздь, но без колющей части. Уведите её в санитарную комнату — пусть ауфсехерин осмотрят все её… агрегаты. Адъютант, соберите офицеров в смотровом зале перед экспериментальной камерой. Они как раз должны были закончить обед с теми швейцарскими девицами, и да, что там подавали?»

Weber вытянулся.

«Так точно, Herr Direktor. На обед в этот раз было, цитирую: "Оленина в оболочке из можжевельника с брусничным штруделем и корневыми пюре". Штандартенфюрер фон Штахельберг лично обратился к повару с приказом о награждении. А... гвоздь будет подготовлен в соответствии с требованиями безопасности».

Охранники взяли Татьяну под локти. Она не сопротивлялась, и была слегка удивлена ловким обезвреживанием её выбора, но взгляд, полный холодной ненависти, ещё секунду держался на Директоре. Усмешка в уголке рта — она понимала унизительность «подачки».

Когда дверь закрылась, Weber повернулся:

«Офицеры будут собраны через десять минут. Протоколы подготовки реагента инициированы. Санитарный осмотр займёт не более двадцати минут. Швейцарские... гости будут удалены. Осмелюсь заметить, что выбор предмета был нестандартным. Это добавит переменную в психологический профиль. Готовы ли вы, Herr Direktor, к возможным эксцессам?»

«Эксцессам? Наша камера прекрасно защищена, Вебер. Вам важно уяснить сам реагент. До сих пор его свойство было известно лишь мне. Это захваченный у американцев Napalm M1 Thickener по оригинальным документам. Осведомьтесь о загрузке вещества в экспериментальный распылитель-зажигалку внутри камеры».

Лицо Вебера на миг потеряло каменную непроницаемость. Брови приподнялись, глаза сузились. Он сделал резкий вдох.

«Napalm… Thickener M1… Да, я знаком с полевыми отчётами о его применении в Арденнах. Американцы добивались адгезии и длительного горения даже на влажных поверхностях».

Он быстро оправился.

«Прекрасно понимаю. Защита камеры достаточна, но реагент изменит параметры на фундаментальном уровне. Протоколы наблюдения будут пересмотрены — акцент сместится на термальное воздействие и выживаемость тканей при комбинированном поражении. Немедленно осведомлюсь о загрузке и проверю систему вентиляции и теплоотвода в смотровом зале. Шпеер и Мильх будут впечатлены, если мы представим не только эффекты, но и методику нейтрализации. Разрешите выполнить?»

«Нейтрализация… только после полного засвидетельствования жизни, скажем так. Ладно, проследуем в демонстративный зал. Все уже должны были собраться. Орлову введите в камеру, пусть пока полюбуется на наши наградные кресты через непробиваемое стекло».

Охранники метко втолкнули Татьяну в белую деревянную дверь, в подобие лазарета — на деле скромную комнату надзирательниц по "гигиеническим вопросам", одна из них, точно фурия с растрепанными от сна волосами, силой взяла её за воротник, чем вызвала хохот у привыкших к такой браваде солдат.

Узницу быстро обшмонали, затем практически содрали казенную робу до бедер, охранники внимательно наблюдали за этим сумбуром, будто впервые видят устрашенную голую женщину. И всё же был в глазах Татьяны какой-то странный проблеск, нечеловеческий, она не смотрела в коварные лица надзирательниц, лишь небрежно прикрывала необтесанный лобок.

Нагло ощупав её бледное тело, старшая надзирательница жестоко улыбнулась, срезала с её волос светлую прядь и вложила в какую-то неприметную табакерку. Татьяна не дернулась, ей всё же выдали желанный гвоздь, он походил больше на покрытый коррозией штырь, потому что лежал посреди сырого ящика со старыми инструментами и кандалами, там же, где мыли многоразовые шприцы для заключенных.

В демонстрационном зале — затемнённые стены, ряды кресел, десять офицеров в кителях. Перед ними — огромная дуга из толстенного бронестекла. За стеклом — экспериментальная камера: три на три метра, облицована жаростойким керамитом. С потолка свисает устройство — гибрид душевой лейки и паяльной лампы. Над стеклом загорелась табличка: «Versuch Nr. 17 — Brandgel A1».

В зал с грохотом зашел Вебер, он отчеканил шаг лакированными сапогами как на параде, сияя наградными красно-белыми лентами «Железного креста», что выстроились лесенкой через петлю для пуговицы на лацкане мундира и ниже — вдоль всей черной ткани. За ним же гордо вошел внутрь сам Директор, отдав присутствующим жест полусогнутой правой рукой назад, известный как «Hitlergruß» (приветствие Гитлера).

Через минуту в камеру ввели Татьяну. Роба заменена на простую хлопковую сорочку. Лицо бледное, но она не смотрела в пол. Глаза сразу притянулись к бронестеклу — к Директору, к офицерам, к сидящему в углу врачу в белом халате. Медленно обвела взглядом ряды крестов на мундирах, холодные лица. Заметила устройство на потолке, замерла, потом снова посмотрела на Директора. В позе — не покорность, а вызов: смотрите, как я умру.

Weber подошёл ближе, понизив голос:

«Заключённая в камере. Реагент загружен, давление стабильно. Системы записи и датчиков активированы. Ожидаю команды на начало фазы A — распыление. Или желаете сначала обратиться к аудитории?»

Директор кивнул сидящему рядом доктору в белом халате.

«Запишите все стадии, герр».

Потом — Веберу:

«Давайте для начала обольём испытуемую самим гелем, чтобы проверить реакцию до подрыва смеси».

Доктор наклонился к самописцам.

«Записываю: фаза A, субфаза 1 — нанесение гелевого носителя. Биометрические датчики активны».

Weber повернул тумблер «Zustand A — Gel».

В камере раздался шипящий звук пневматики. Из насадки вырвалась густая, полупрозрачная, желтоватая масса. Она опадала тяжёлым дождём, покрывая Татьяну с головы до ног. Она вздрогнула, но не закричала. Гель холодный — плечи инстинктивно сжались. Липкая субстанция обволокла волосы, лицо, пропитала сорочку, прилипла к коже. Татьяна подняла руки, посмотрела на ладони, покрытые блестящим желе. Дыхание участилось. Глаза смотрели сквозь стекло — с вопросительным, почти аналитическим ужасом. Она понимала: это только носитель.

Weber доложил:

«Гель на основе загустителя A1 нанесён. Адгезия отличная, полное покрытие за 4,2 секунды. Биометрия: пульс до 130, поверхностное дыхание. Психологическая реакция — шоковое замирание с элементами когнитивной оценки. Фаза A завершена. Готов к фазе B — пиротехнической активации».

Директор спросил:

«А на чём сам гель замешан, напомните? Бензин или керосин? Вероятно, пары скоро оккупируют её дыхание, давайте пока обождём».

Weber сверился с протоколом.

«Основа — авиационный бензин с добавлением алюминиевого загустителя. Формула предполагает также 12% бензола для улучшения растворимости, наши химики успели доработать состав к красной дате эксперимента. Пары концентрируются. Уже сейчас датчики показывают рост уровня углеводородов. Дыхательные пути подвергаются химическому раздражению. Если обождать — предварительная интоксикация, головокружение, потеря координации. Это усилит психологический эффект и облегчит воспламенение...» — Директор резко перебил:

«Доктор, я буду прав, если скажу, что испытуемая находится в стадии токсического наркотизма? Хотя безусловно, гель содержит не только бензиновые пары».

Татьяна начала кашлять — сухими, надрывными спазмами. Пыталась стереть гель с лица, но лишь размазывала. На стекле появилась лёгкая дымка.

Доктор в белом халате ответил на вопрос Директора:

«Вы правы. Мы наблюдаем начальную стадию острой ингаляционной интоксикации углеводородами. Психомоторное возбуждение сменилось угнетением ЦНС. Ключевой фактор — бензол. Его пары — миотропный яд и гематотоксин. Воздействие на костный мозг и периферическую нервную систему. Испытуемая демонстрирует прогрессирующую атаксию, нистагм, головную боль, тошноту. Это не просто наркотизм — системное отравление».

Татьяна пошатывалась. Глаза теряли фокус. Дыхание поверхностное, частое. Она опустилась на колени, потом села на пол. Голова упала на грудь, но через мгновение поднялась — взгляд отстранённый, словно сквозь толщу воды.

Weber добавил, считывая показатели приборов:

«Концентрация паров 1200 ppm. При таком уровне более десяти минут — необратимые изменения в кроветворной системе. Но учитывая термическую фазу…»

Директор быстро решил:

«Это важно уяснить! — Даже в сыром виде гель эффективен против неподготовленной живой силы, особенно гражданской. Ладно, адъютант, давайте поджарим эту уточку! Включите принудительную вентиляцию для вывода лишнего чёрного дыма. Тщательно зафиксируйте физическую энтропию и психические реакции испытуемой».

Weber перевёл два тумблера. Вентиляция загудела. Затем — цепь поджига.

В камере щёлкнуло реле, раздалось низкое рычащее шипение. Сноп искр нашёл гель. Возгорание — не взрыв, а быстрое жидкостное распространение огня. Татьяна застыла на секунду. Потом тело выгнулось в немом крике. Волосы вспыхнули жёлтым факелом, сорочка превратилась в пылающую кожуру. Хриплый выдох заглушил рёв огня. Она пыталась встать, падала, каталась по полу — напалм неотделим, горел даже там, где она прижималась к поверхности.

Офицеры в зале резко стали хлопать в ладоши, аплодируя жестокой сцене — эффективности обеззоруживания любой, даже чисто психологической борьбы. Директор был прикован глазами к сияющей картинке за зеленым стеклом, пока Вебер сухо улыбался, готовый в любой момент исполнить следующую команду.

Доктор монотонно диктовал:

«Секунда 12: температура в эпицентре превышает 800 градусов. Секунда 18: дыхательные ритмы прекратились, сердечная активность аритмична, амплитуда падает. Секунда 25: тонико-клонические судороги, характерные для термического шока в сочетании с токсическим поражением ЦНС».

Вебер стоял рядом, лицо освещено отблесками.

«Энтропия записывается: от упорядоченной структуры организма — к хаосу обугленной материи. Психические реакции прекратились на 23-й секунде. Фаза B продолжится ещё минуту, пока полностью не выгорит загуститель».

Директор ехидно заметил:

«Она ещё жива, господа. Мозг сохраняет мышление и чувства. Но что с её глазами и частями тела?»

Доктор ответил с клиническим восхищением, всматриваясь то в стеклянную панель, то в приборы:

«Энцефалограф регистрирует низкоамплитудную активность в коре и стволе мозга. Сознание фрагментарно, но болевые импульсы уже не доходят — нервные окончания уничтожены. Глаза… веки обуглились и стянулись, глазные яблоки лопнули от теплового расширения, оставив влажные тёмные впадины. Конечности вывернуты — сухожилия сократились от жара, пальцы в когтеобразных спазмах. На груди рёбра покрыты почерневшими остатками тканей».

Weber добавил:

«Температура стабилизировалась на 950 градусах. Жизнеспособность мозга — вопрос минут. Прикажете ускорить финал увеличением подачи окислителя или дать процессу завершиться естественно? Данных достаточно для доклада в OKW».

Директор отрезал:

«А вдруг такая партизанка была бы ещё в силах нажать на спусковой крючок?! Нет, надо довести протокол до конца — внимание к оставшимся судорогам и состоянию кожи».

Weber сухо кивнул. Горение продолжалось. Пламя сосредоточилось в местах наибольшего скопления геля. Тело тлело, потрескивало. Судороги стали редкими подёргиваниями.

Доктор комментировал, быстро печатая очередной абзац:

«Судороги перешли в спинальную фазу. Кожа карбонизирована. Эпидермис и дерма полностью уничтожены. В местах с тонким слоем геля — эффект пузырения с обугливанием. Термоусадка вызывает растрескивание, обнажая подкожную клетчатку. Жировая ткань выступает дополнительным топливом».

Weber доложил, кивая на ситуацию за бронестеклом:

«Последняя мышечная активность в пальцах правой руки — теперь и она прекратилась. Энцефалограф показывает спад до фонового шума. Процесс завершён. Прикажете начать охлаждение и забор образцов или продолжить наблюдение до полного затухания?»

Директор фыркнул, кося глазами:

«А стоит ли тратить охладитель на эту… материю? Пусть остынет сама под лёгкой вентиляцией. Зафиксируйте клинику. Когда тело остынет до 50 градусов — отдайте его в морг для сбора гистологических данных, затем на утилизацию в псарню, там… оценят "бифштекс"».

Weber выпрямился, в глазах — нелепое одобрение.

«Так точно. Охладитель не будет затрачен. Вентиляция на минимальном режиме. Морг и псарня уведомлены. Бифштекс… оценят по достоинству, но что делать с веществами в... материале?»

Директор дополнил, проведя взглядом по сидящим в зале:

«Очистите хлоркой или чем-то ещё, не хочу, чтоб эти ротвейлеры обгадили и без того дурнопахнущие служебные помещения. Есть ли желающие прокомментировать результаты эксперимента? Вебер...»

Вебер кивнул, повернулся к залу и сделал резкий, привлекающий внимание жест рукой. Офицеры, до этого сидевшие в почти полной тишине, немного оживились. Некоторые перекладывают ноги, один поправляет воротник.

«Meine Herren». — его голос звенел в тишине зала, теперь лишённой даже шипения огня, — «Herr Direktor просит поделиться первыми впечатлениями и оперативными выводами. Будьте кратки и по делу. Начнём с вас, оберст-лейтенант Штрауб».

Оберст-лейтенант, сидевший в первом ряду, мужчина лет пятидесяти с жёстким ртом и шрамом на щеке, медленно поднимается. Его глаза холодны, аналитичны.

«Эффективность поражает, это похоже на наши разработки вроде Flammenwerfer 35/41, топлива Flammöl на дегтярной основе». — Его голос хрипловат, но твёрд. «Скорость обездвиживания цели — менее минуты. Полное выведение из строя — в пределах трёх минут. Для применения против укреплённых позиций или в городских условиях — многообещающе. Вопрос к специалистам: можно ли увеличить дисперсию геля для покрытия большей площади?»

Доктор в белом халате кивает, делая пометку.

«Теоретически — да. Нужно изменить реологию загустителя».

Следующий, молодой Гауптман, отвечает без подъёма, чётко:

«Психологический эффект на наблюдающих — значительный. Но требуется носитель, способный доставить реагент без риска для оператора, это уже не простой Brandsatz. Авиабомба или реактивный снаряд?»

Вебер делает пометку на планшете, затем смотрит на другого офицера — инженера из Управления вооружений.

«Ваше мнение о практической реализации?»

Инженер, щурясь, говорит:

«Добавление бензола в смесь... Это гениально, его достаточно в синтетической промышленности. Распылительная система слишком сложна для поля. Но в качестве заряда для огнемёта увеличенной дальности... Это возможно. Нужны испытания на броне, и тогда я оповещу кого надо в IG Farben».

Офицеры начали понемногу обмениваться репликами, уже менее формально. Кто-то упоминал о химическом составе, кто-то — о возможностях применения против техники, если добавить окислители. Вебер стоял рядом, фиксируя ключевые моменты для последующего развёрнутого протокола, время от времени бросая взгляд на камеру, где тёмный объект постепенно терял последние следы тепла.

После дискуссии Директор в ультимативной приказал открыть мини-шлюз, чтобы офицеры оценили запах.

Вебер среагировал на приказ мгновенно. Его пальцы нажали скрытый рычаг под кромкой пульта. Со стороны камеры раздался резкий металлический лязг — в нижней части бронестекла, прямо у пола демонстрационного зала, открылась узкая горизонтальная щель шириной около двадцати сантиметров, защищённая частой стальной решёткой.

Сначала в зал ворвалась волна горячего, спёртого воздуха, а за ней — запах. Не просто запах гари. Это сложная, тяжёлая смесь: приторно-сладковатый оттенок палёного белка и волос, едкая химическая нота горелого бензола, и под всем этим — глубокий, тошнотворный смрад тления плоти, который оседает в задней части нёба, почти ощутимый на вкус.

Реакция офицеров была неоднородной. Оберст-лейтенант Штрауб лишь слегка морщил нос, его опытное лицо осталось непроницаемым — он явно был знаком с последствиями пожаров на поле боя.

Молодой Гауптман побледнел, его рука непроизвольно потянулась к платку, но он остановил себя, лишь сглатывая. Инженер из Управления вооружений, по своему ампула походивший на канцелярского бонвивана, напротив, наклонился вперёд, вдыхая глубже, с выражением неподдельного профессионального интереса, оценивая компоненты запаха как ингредиенты оружия. Некоторые другие отвели глаза, один долго откашливался, размахивая морщинистой рукой, зашмыгали носы.

Директор истерично хохотнул, заключив:

«Что ж, камераден, теперь вы знаете запах этого вещества, его... военную логику. Можете расходиться, только не увлекайтесь с этими швейцарскими... бабами».

Заседание завершилось. Офицеры разошлись. Тело из камеры забрали на тележке, перевезя в морг. Гистологический отчёт был проведён в рамках графика, образцы пораженных участков тщательно собраны и расфасованы по склянкам для дальнейшего изучения текстуры.

Пространство морга — холодное, стерильное, пропитанное запахом формалина, хлорной извести и остаточного жжёного белка. Свет от единственной лампы над стальным столом бьёт резкими тенями.

Тело Татьяны Орловой лежит на нём — уже не человек, а чёрно-коричневая, потрескавшаяся скульптура, местами ещё сохраняющая контуры груди, бёдер, рук. Кости проступают сквозь обугленную кожу, как белёсые ветви под корой. Температура поверхности упала до 48 °C — данные с датчиков мигают на маленьком экране у изголовья.

Дверь морга открывается с тяжёлым лязгом. Внутрь вводят четверых: трое женщин и одного мужчину — все из блока «Дельта», все в одинаковых серых робах, все с одинаково пустыми, привыкшими к ужасу глазами. Их ведёт старший надзиратель — невысокий, коренастый фельдфебель с красными прожилками на лице. Он не тратит слов:

«Очистить материал. Полностью. Вода, щётки, хлорка. Закончите — получите по полбулки из офицерской. Саботаж — пуля в затылок. Всё ясно?»

Заключённые кивают молча. Их лица — маски усталости и отупения. Одна из женщин, лет тридцати пяти, с коротко остриженными седеющими волосами, бросает быстрый взгляд на тело на столе. Её губы дёргаются — то ли от тошноты, то ли от воспоминания. Но она молчит. Все молчат.

Надзиратель отходит к стене, достает из портфеля служебный фотоаппарат с вытесненным орлом на серебристой крышке объектива, поднимает руку в жесте "Стоять!", после чего принимается за настройку экспонометра, тщательно выверяя диафрагму для максимальной детализации кадра на теле. В углу морга уже стоят вёдра с мутной водой, жёсткие щётки с синтетической щетиной, канистры с 5% раствором хлорной извести. Запах хлорки постепенно начинает перебивать остатки гари.

Спуск фотоаппарата завершает тишину, охранник отматывает пленку и наконец подает команду к старту. Женщина с седыми волосами первой подходит к столу. Её руки дрожат, когда она берёт щётку. Остальные следуют за ней. Они работают методично, без разговоров: сначала смывают сажу и пепел водой из шланга — чёрные струи стекают в сток под столом, унося с собой мелкие хлопья обугленной кожи.

Потом щётки: жёсткие движения по торсу, по рукам, по бёдрам. Кое-где кожа отходит пластами, обнажая розовато-серое мясо под ней — там, где напалм не успел прожечь до кости. Хлорный раствор льётся следом — шипит, пенится, обесцвечивает остатки органики. Запах становится едким, глаза слезятся, но никто не останавливается.

Мужчина — худой, с впалыми щеками — работает над головой. Он осторожно смывает остатки волос (теперь это просто чёрный пепел), потом протирает глазницы — там, где были глаза, остались пустые, сморщенные впадины. Когда он проводит щёткой по лицу, нижняя челюсть слегка сдвигается — суставы уже расслаблены смертью. Он поправляет её обратно, почти машинально.

Через двадцать три минуты всё заканчивается. Тело теперь выглядит чище: чёрное, глянцевое от влаги, без поверхностной сажи и копоти. Остаточный запах горелого белка почти исчез — его задавила химия. Кости — рёбра, ключицы, таз — проступают чётче, кальцинированные, гладкие, как обожжённая керамика.

Надзиратель подходит ближе, осматривает. Кивает.

«Приемлемо». — Он достаёт из кармана четыре небольших свёртка в бумаге. — «По полбулки. Ешьте здесь, быстро. Потом — обратно в блок».

Заключённые берут хлеб дрожащими руками. Одна женщина откусывает сразу, жадно, давясь. Другая просто держит свой кусок у груди, как ребёнок. Они едят стоя, не отходя от стола, под светом лампы и взглядом надзирателя.

Дверь снова открывается. Входит Директор и верный Sturmbannführer Weber — форма безупречна, сапоги блестят. Он делает шаг внутрь, оглядывает результат. Голос ровный, деловой:
«Herr Direktor, очистка завершена по протоколу. Поверхностные продукты пиролиза удалены, риск интоксикации для служебных животных сведён к минимуму. Кости оставлены целыми — пригодятся для тренировки хватки. Материал готов к передаче в псарню. Прикажете транспортировать немедленно или провести финальный осмотр?»

...В псарне учреждения раздался сухой, отрывистый звук — содержимое мешка вывалили на цементный пол. Сначала — настороженное молчание, обнюхивание. Потом — первый рвущий рык, за ним второй. Звук разрываемой связки, глухое чавканье, яростный спор из-за длинной кости, о которую со скрежетом терлись клыки. Надзиратель, закурив у ржавой двери, брезгливо морщился:
«Эх, гады, опять сожрать не могут по-тихому».

Дверь в будуар «Альпенхоф» открылась, впустив густой запах жасминовых духов, дорогого табака и охлаждённого шампанского. Две женщины в полумраке комнаты, отделанной светлым тирольским деревом, были не «компаньонками», а скорее живыми аксессуарами роскоши. Блондинка в обтягивающем платье из тёмно-зелёного шелка, с глубоким вырезом, почти не скрывавшим грудь, полулежала на оттоманке. Рыжая, в чёрном кружевном пеньюаре, игравшем на контрасте с фарфоровой кожей, расставляла на низком столике хрустальные бокалы.

Первой заговорила блондинка, Грета, её голос был низким, хрипловатым от сигарет и нарочито томным:

«Ну наконец-то, наши герои труда! Мы уж по слухам думали, вы там решили всё сами попробовать, от бифштекса до… десерта». — Она медленно провела языком по ободку бокала.

Рыжая, Лизель, звонко рассмеялась, поправляя прядь волос:

«Ой, Мориц, не рассказывай подробностей. Опять этот запах от тебя… озона и чего-то едкого. Хотя», — она лукаво сощурилась, — «говорят, у вас сегодня был особенно жаркий день. Опять отбивали свой "бифштекс" от этих диких русских медведиц?»

Sturmbannführer Вебер, уже скинув китель и расстегнув воротник безупречной рубашки, с лёгкой, почти человеческой улыбкой подошёл к Лизель и положил руку ей на талию.

«Фройляйн Лизель, ваша проницательность пугает. Но сегодняшнее блюдо, увы, было слишком хорошо прожарено. Для наших целей».

«Скучно!» — фыркнула Грета. — «Все ваши эксперименты, протоколы… А шампанское тёплое становится. Открывайте, Мориц, хватит считать банкноты».

Директор Мориц стоял у стола, где открытый кожаный чемодан демонстрировал аккуратные пачки рейхсмарок и швейцарских франков. Его гость — упитанный господин в безупречном гражданском костюме, представитель «бернских друзей» — одобрительно кивал.

«Прекрасный итог, герр директор. Обергруппенфюрер Освальд Поль будет весьма доволен эффективностью. И… сопутствующими результатами».

Мориц щёлкнул замками, повернулся к женщинам, и маска начальника секретного комплекса окончательно растаяла, сменившись выражением усталого, но довольного жизнью дельца.

«Простите, meine Perlen, дела». — Он ловко откупорил бутылку, не дав пробке громко хлопнуть. Пена, как сливки, заполнила бокалы. — «Выпьем за точность. За немецкую точность во всём: в науке, в финансах… и в удовольствиях».

«За точность!» — повторила Грета, пригубив, и тут же, сделав большие глаза, добавила: — «Ой, а это правда, что у неё там, внутри, всё спекается, как в хорошем штоллене?»

Вебер тихо засмеялся, Лизель игриво толкнула его плечом. Гость-швейцарец благосклонно улыбался, наблюдая за сценой, как за интересным спектаклем.

Где-то далеко, сквозь толщу бетона, скалы и роскошных ковров, почти не доносился сдержанный лай и хруст, из-за которых охранникам пришлось разнимать и оттаскивать собак посреди их пирушки. Но здесь, под нежный смех, звон хрусталя и шёпот обещаний, его не было слышно совсем. Здесь царила такая сладкая, гордая, но изящная немецкая цивилизация.