Читать онлайн "Я помню."

Мама всегда говорила: «Если руки мягкие — значит, душа ленивая. У чистой совести должны быть мозоли».

Эта фраза преследует меня всю жизнь. Она звучит в голове каждый раз, когда я наношу крем после мытья посуды. Каждый раз, когда смотрю на свои ладони — предательски гладкие, с аккуратным маникюром, который я делаю сама, потому что на салон денег жалко.

Мне тридцать пять. Я сижу на кухне, которую сама выбирала — светлые фасады, деревянная столешница, на подоконнике горшок с базиликом, который, впрочем, уже начал желтеть. Мама бы сказала: «Даже зелень вырастить не можешь». И была бы права. У неё на огороде всё прёт, как сумасшедшее. А у меня дохнет даже кактус.

На безымянном пальце блестит тонкое кольцо — белое золото с маленьким сапфиром. Саша выбирал его сам, без меня. Он знал, что я откажусь от чего-то дорогого, скажу: «Зачем тратиться, давай простое». Поэтому купил тайком и надел мне на палец уже дома, стоя на одном колене посреди нашей съёмной однушки с отваливающимися обоями. Это было девять лет назад. Сейчас у нас своя квартира — в ипотеку, конечно, — но своя. И обои не отваливаются.

В доме стоит та особенная тишина, которая бывает только днём, когда все разошлись по своим делам. Холодильник мерно гудит. За окном шелестит тополь — тот самый, на который жалуются соседи из-за пуха, но мне он нравится. Летом его тень падает прямо на кухонный стол.

Саша на работе. Он менеджер в строительной компании. Уходит в восемь, возвращается в семь, иногда позже. Он никогда не жалуется. Он вообще не умеет жаловаться — это я за двоих умею.

Девочки ещё не вернулись. Карина, старшая, в школе. Ей пятнадцать, и она уже выше меня на полголовы. У неё каштановые волосы — не мои, мышиные, а красивые, с рыжим отливом. Она их вечно собирает в небрежный пучок и красит одну прядь в фиолетовый. Я не запрещаю. Мне бы в её возрасте за такое голову оторвали.

Еву я забрала из школы пораньше — у неё разболелся живот, но дома, конечно, всё прошло. Сейчас она сидит в своей комнате и строит замок из лего. Ей десять. Она похожа на меня — такая же тихая, задумчивая, «не от мира сего», как сказала бы бабушка. То есть моя мама.

Передо мной открыт ноутбук. Старенький ASUS, которому уже лет шесть. Саша предлагал купить новый, но я отказалась. Этот ещё работает. Зачем тратить деньги?

Курсор мигает на белом поле документа. Мигает, мигает, мигает — как нервный тик. Как моё веко, когда я нервничаю.

Это — моя «блажь». Моя «дурь». Так мама называет то единственное, что помогает мне не рассыпаться на куски. Я пишу. Не романы — какие там романы. Я пишу... даже не знаю, как это назвать. Записки? Исповедь? Крик в пустоту?

Я не зарабатываю этим на жизнь. Я не выкладываю это в интернет. Я даже Саше не показываю — сворачиваю окно, когда он подходит. Мне стыдно. Потому что это не «настоящая работа». Потому что от этого нет пользы. Потому что я трачу время на «ерунду», пока другие женщины строят карьеры, пока моя мать за сто километров отсюда гнёт спину на огороде.

Я пишу, чтобы выпустить из себя ту маленькую Лену, которая когда-то пряталась под кроватью, зажимая уши подушкой, чтобы не слышать пьяного рёва отца и визга матери. Я пишу, потому что если не буду — эта маленькая Лена однажды выгрызет меня изнутри.

Я быстро закрываю крышку ноутбука. Хлоп. Как будто захлопнула что-то постыдное. Дневник с сердечками. Историю браузера.

Мне стыдно. Стыдно сидеть в тёплой кухне, пить чай с лимоном и «страдать ерундой», когда где-то там, за сто километров, мои родители «делом занимаются». Копают, сажают, полют, собирают, консервируют, снова копают. Вечный круговорот земли и пота.

«Моя работа — невидимая», — так я говорю себе. Так говорит Саша. «Лен, у тебя слишком тонкая кожа для этого мира. Будь дома. Будь сердцем нашей семьи».

Он не понимает. Вернее, он понимает по-своему. Он видит, как я мучилась на работе — на любой работе. Как вздрагивала от грубости покупателей, когда работала продавцом. Как не спала ночами из-за несправедливых замечаний начальника, когда работала в офисе. Как я, взрослая женщина, плакала в туалете из-за того, что коллега назвала меня «курицей безмозглой».

Саша забрал меня из этого ада. Он дал мне возможность не работать «ради денег». Он сказал: «Твоя работа — дом и дети. Это важнее любой зарплаты».

Я согласилась. Я даже была счастлива — первые месяцы. А потом проснулся голос матери в моей голове. И с тех пор не затыкается.

«Сидишь на шее. Тунеядка. Альфонска. Бестолочь. Что ты будешь делать, если он уйдёт? Если умрёт? Если найдёт помоложе? Ты же ноль без палочки. Ни профессии, ни стажа, ни копейки за душой. Барыня нашлась».

Я встряхиваю головой, отгоняя этот голос. Но он не уходит. Он живёт во мне, как квартирант, который не платит за аренду, но чувствует себя хозяином.

Я встаю, чтобы налить себе ещё чаю. Чайник уже остыл, надо снова греть. Я нажимаю кнопку, смотрю, как под стеклянной крышкой начинают подниматься пузырьки.

И тут на столе вибрирует телефон.

Звук вибрации о дерево — мерзкий, царапающий. Я вздрагиваю так, будто услышала выстрел. Телефон ползёт по столу, как живой. На экране высвечивается фото: женщина с поджатыми губами и буравящим взглядом. Подпись: «Мама».

Это фото я сделала три года назад, на юбилее отца. Мама тогда была недовольна тортом — я заказала в кондитерской, а надо было печь самой. «Химия одна. Денег перевела, а вкуса никакого». На фото она смотрит прямо в камеру с этим своим выражением: «Я всё вижу. Я всё знаю. Ты опять облажалась».

Я смотрю на вибрирующий телефон. Три гудка. Четыре.

Вся моя взрослая уверенность — тридцатипятилетней женщины, жены, матери двоих детей — мгновенно испаряется. Я снова маленькая. Мне пять лет, и я разбила мамину любимую вазу. Мне десять, и я получила тройку по математике. Мне тринадцать, и мама нашла мой дневник.

Пятый гудок. Я хватаю телефон мокрыми от волнения пальцами. Провожу по экрану. Голос матери врывается в мою тихую кухню, как сквозняк в натопленную комнату.

— Ну что, дома сидишь?

Ни «привет». Ни «как дела». Ни «как девочки». Сразу — аудит. Проверка. Допрос.

— Привет, мам. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Дома. Готовлю ужин.

Вру. Никакой ужин я ещё не готовлю. Но «сижу пишу всякую чушь» — это не ответ.

— Ужин она готовит... — В трубке слышно звяканье ведра. Мама, наверное, на веранде, снимает резиновые сапоги. Я знаю этот звук с детства. Я ненавижу этот звук. — А мы вот с отцом только зашли. Весь огород перекопали. Спина колом стоит, ноги гудят. Но нам-то не привыкать горбатиться. Мы люди простые. Не белоручки.

Я закрываю глаза. Начинается.

— Мам, вам же не обязательно столько сажать, — говорю я, хотя знаю, что это бесполезно. Мы ведём этот разговор каждый год. — Мы привезём картошку. Купим.

— Купят они! — Голос матери взвивается. Я слышу, как она швыряет что-то на пол. Наверное, сапог. — Химию свою магазинную! Там же пестициды одни! ГМО! Рак от неё! У людей вон своё всё, натуральное. Тётя Валя, соседка, вчера заходила — вся сияет, светится! Дочка ей путёвку в санаторий купила. В Крым! На море! Начальником отдела стала, представляешь? В подчинении пятьдесят человек! Зарплата — ого-го! Вот это я понимаю — карьера, хватка, уважение к матери! А ты?

Я молчу. Дочка тёти Вали. Светка. Мой вечный кошмар. Мой призрак. Мой недостижимый идеал.

Я никогда её не видела — она уехала в город, когда мне было лет семь. Но я знаю о ней всё. Она отличница. Она красавица. Она умница. Она закончила университет с красным дипломом. Она вышла замуж за успешного бизнесмена. Она родила двоих сыновей. Она построила дом для родителей. Она купила маме шубу. Она возит родителей на курорты.

Светка — это солнце. А я — серая моль, которая только и умеет, что прятаться по углам.

— Мам, мы же договорились, — говорю я устало. — Саша работает. Нам хватает. Я занимаюсь девочками. У Карины экзамены на носу, у Евы — художественная школа...

— Хватает им! — фыркает мать. Я слышу, как она гремит чем-то на кухне. Ставит чайник, наверное. — Мужик сегодня есть — завтра нет. Ты вон с первым-то своим тоже думала — любовь до гроба. Помнишь? Как смотрела на него, глаза маслом мазала! «Мама, он такой хороший! Мама, он меня любит!» И где он сейчас, твой хороший? Сбежал, как пёс шелудивый. А ты одна осталась с дитём на руках. Кто тебя спасал? Мы с отцом. Кто памперсы покупал? Кто кашки детские? То-то.

У меня горят щёки. От стыда. От злости. От бессилия.

— Мам, это было пятнадцать лет назад...

— А что изменилось?! — перебивает она. — Ты как сидела на шее, так и сидишь! Сначала на нашей, теперь на Сашиной. Без стажа, без копейки своей. Бестолковая ты, Лена. Всегда была бестолковая, такой и осталась. Мы тебя, конечно, не бросим. С голоду помереть не дадим. Но совести у тебя нет. Эгоистка. Всю жизнь только о себе думала. Живёшь для себя.

Слово «эгоистка» она произносит с особым смаком. Растягивает гласные. Э-го-ист-ка. Как диагноз. Как приговор. Как клеймо.

Я стою посреди своей светлой кухни, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Чайник уже вскипел и щёлкнул, выключаясь. Пар поднимается к потолку. За окном шумит тополь. Обычный майский день. Обычный разговор с мамой.

— Ладно, мам, — говорю я мёртвым голосом. — Мне пора. Мы завтра приедем.

— Приедут они! — Голос матери мгновенно меняется. Из обвиняющего становится жалобным, жертвенным. — Ну приезжайте. Хоть поедите нормально. А то небось макаронами одними питаетесь. Яичницей да бутербродами. Я уж с утра у плиты буду стоять. Холодец варю. Пирогов напеку. Для вас же стараюсь. Для внучек.

Я отключаюсь, не прощаясь. Кладу телефон на стол. Руки дрожат. Мелко, противно, предательски.

Мне хочется закричать. Мне хочется швырнуть телефон в стену. Мне хочется сесть на пол и зарыдать, как в детстве, когда я пряталась в шкафу и ревела в мамино зимнее пальто, чтобы никто не услышал.

Вместо этого я наливаю себе чай. Добавляю лимон. Размешиваю ложечкой по часовой стрелке. Один круг. Два. Три.

«Мама, я не сижу, — думаю я. — Я работаю. Я работаю женой. Я работаю мамой. Я работаю переводчиком детских слёз на человеческий язык. Я работаю психотерапевтом для пятнадцатилетней дочери, у которой первая любовь и экзамены одновременно. Я работаю арт-директором для десятилетней художницы, которая рисует зелёное небо и фиолетовых собак. Я работаю поваром, уборщицей, прачкой, медсестрой, аниматором, модератором семейных конфликтов. Моя работа не заканчивается в шесть вечера. Моя работа — это двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без отпуска, без больничного, без премии и благодарности».

Но я молчу. Потому что знаю: для неё всё это — не работа. Для неё работа — это когда болит спина. Когда руки в мозолях. Когда падаешь вечером и не можешь встать. Когда жертвуешь собой до последней капли крови.

Любовь для неё — это жертва. Материнство — это жертва. Жизнь — это жертва.

А я — недостаточно жертвенная. Я — эгоистка.

Я делаю глоток чая. Он горчит. Я забыла положить сахар.