Читать онлайн "Выбирая жизнь. Последнее интервью"

Офис на двадцать первом этаже не выглядел «богато». Скорее — так, будто из него заранее вычистили всё, что может мешать думать. Минимализм, чистые линии, нейтральные цвета. Стол — широкий, без бумаг. Пара закрытых папок у края. Лампа с тёплым светом. И окна — от пола до потолка, панорама Москва-Сити, где дороги внизу уже начинали светиться, хотя на улице ещё держался летний вечер.

Воздух здесь был ровный, почти без запаха. Сухой, как после клининга. Артёму казалось, что он слышит, как работает тишина: тонкий гул вентиляции, не громче мысли, но постоянный. Если остановиться, можно отличить один слой от другого — кондиционер, лифт где-то в шахте, город далеко за стеклом.

Артём Свиридов пришёл заранее. Не потому что он всегда пунктуален — просто сегодня не хотел опоздать ни на секунду. Он поставил рюкзак рядом с креслом для гостей, достал рекордер, проверил заряд и память, потом снова проверил, будто цифры могли поменяться от взгляда. Камеру тоже включил, выключил, потом запустил снова. Телефон лежал экраном вверх, и Артём пару раз машинально провёл пальцем по стеклу, хотя новых уведомлений не было.

У него в ладонях выступила лёгкая влажность, и он незаметно вытер пальцы о джинсы. В груди всё время стояло ощущение, будто он чуть не успевает за собственным дыханием. Он ловил ритм — вдох, выдох — и всё равно где-то внутри оставался лишний быстрый толчок, как второй, чужой пульс.

На нём были джинсы, оверсайз-футболка и кроссовки. В какой-то момент он посмотрел на своё отражение в чёрном стекле окна и поймал себя на неприятной мысли: ну и вид. Сюда бы рубашку. Пиджак хотя бы. Он сам себе в голове сказал: «Молодец, Свиридов. Пришёл к миллиардерше как на съёмку в торговом центре».

Отражение задержалось на секунду дольше, чем он ожидал, будто стекло решало, показывать его или нет. Он моргнул — и всё стало обычным. Но ощущение, что здесь что-то «смотрит» в ответ, не ушло.

Дверь открылась почти бесшумно.

Амелия Горина вошла без свиты, без помощников, без охраны в кадре. Просто вошла — и в комнате как будто стало меньше пустого воздуха. Ей было тридцать четыре, но возраст у неё читался не цифрой — скорее собранностью. Лицо спокойное, с ровными, уверенными линиями. Скулы выраженные, подбородок чёткий. Глаза светлые, внимательные, такие, что ловят не слова, а паузы между ними. Волосы тёмно-русые, ближе к каштану, длинные, уложены волной; выглядело так, будто она ничего не делала специально — и всё равно получилось правильно.

Артём вдруг почувствовал, что стало чуть прохладнее. Не от кондиционера — как будто рядом с ней воздух держал другую температуру. Он сдвинул плечи, пытаясь незаметно устроиться удобнее, и понял, что телу некуда «расслабиться»: оно всё время собирается в стойку, просто без явной причины.

Тёмный брючный костюм сидел на ней идеально. Под расстегнутом пиджаком — жилетка на голое тело: строгая, с пуговицами, и одновременно такая, что Артём невольно сглотнул, прежде чем поднять взгляд. Жилетка застёгнутая строго, но от этого образ становился не мягче, а напряжённее. Строго и при этом… Артём мысленно оборвал себя. Не за тем пришёл.

Ему бросилась в глаза одна деталь: лишних движений она не делала. Ни одной «проверки» — сумки, телефона, взглядов по углам. Она выглядела так, будто знает, где стоит каждая вещь в комнате, даже если не смотрит.

— Артём Свиридов? — спросила она.

Голос без игры. Спокойный. Слышно, что она привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них.

И в этом спокойствии Артём уловил странную вещь: будто вопрос задаётся не чтобы уточнить, а чтобы поставить точку — вот ты здесь, вот теперь начинается.

— Да. Здравствуйте. Спасибо, что нашли время, — он встал слишком быстро, и кресло тихо скрипнуло. Этот скрип прозвучал лишним, как хлопок дверью в музее.

Скрип отозвался у него внутри — коротким раздражением, как щелчок по нерву. Он поймал себя на желании извиниться за звук.

Амелия кивнула.

— Давайте сразу. У вас сколько? Час? Полтора?

— Я планировал час, но если… если вам комфортно дольше, то я не против, — сказал он и тут же понял, что звучит как стажёр.

Он почувствовал, как у него горят уши. Не потому что стыдно — потому что тело включает реакцию быстрее головы.

Она села в кресло за столом, жестом показала на кресло напротив.

— Начинайте. Только без прелюдий. Хорошо?

— Хорошо, — Артём сел, включил рекордер. Красная точка зажглась, и ему стало чуть проще дышать: теперь это хотя бы зафиксировано. Теперь это работа.

И всё равно он поймал себя на мысли, что эта красная точка похожа на маленький глаз — один из тех, что «видят», но ничего не чувствуют. В отличие от неё.

Первые вопросы пошли легко — бизнес, планы, масштаб. Он спрашивал то, что аудитория любит слышать: «как вы выросли», «какие ошибки», «что дальше». Амелия отвечала ровно, без тумана, без «это сложный вопрос». Иногда уточняла сама:

— Не «поднялась за семь лет». Семь лет — это нормальный срок. Просто большинство людей в эти семь лет ещё себя уговаривают начать.

Когда она произнесла «уговаривают начать», Артём вдруг вспомнил свои собственные утра — как он встаёт и уговаривает себя «ещё один ролик, ещё одно интервью». И почему-то стало неприятно: как будто она говорит не о «людях вообще», а конкретно о нём.

Он улыбнулся — и она заметила.

— Вам смешно? — спокойно спросила.

— Нет. То есть да. В смысле… я понимаю, о чём вы.

— Вот и хорошо, — сказала она и продолжила так же спокойно, как будто ничего не было.

Её спокойствие действовало странно: оно не успокаивало его, а делало заметнее всё, что внутри него дёргается. Словно рядом с идеально ровной линией особенно видно, где у тебя дрожит рука.

Артём задавал вопросы, она давала ответы. Чёткие. Иногда резкие, но без хамства. Про обороты она говорила как про температуру воздуха: «есть», «будет», «не будет». Про конкурентов — без имён, без деталей, но и без «я никого не трогаю». Он поймал себя на том, что ждёт от неё хитрости, кокетства, попытки понравиться камере — а она будто вообще не разговаривает с камерой. Она разговаривает с ним, как с человеком, который пришёл по делу.

И чем дольше длился разговор, тем сильнее у Артёма появлялось ощущение, что он сидит не напротив «богатой женщины», а напротив чего-то, что давно решило, как должны идти события. Он не мог объяснить это нормально — просто будто его фразы уже где-то были произнесены, и сейчас он повторяет их вслух.

Интервью действительно шло успешно. Артём уже мысленно ставил галочки: «классный блок про стратегию», «вырежу кусок про рынок — будет клип», «зайдёт». И именно от этого стало неприятно — потому что ради главного он всё равно сюда пришёл не за «стратегией».

Слухи. Личное. То, что взорвёт просмотры.

И в этот момент в голове мелькнуло чужое, неприятное: а если взорвёт не просмотры? Он отогнал мысль, но она оставила след, как холодная полоска на коже.

Он замялся ближе к концу. Поймал паузу — и не смог её заполнить. На секунду в комнате стало слышно, как тихо работает кондиционер. Снаружи, за стеклом, вечер уплывал в ночь: в городе зажигалось всё больше огней, и Москва внизу становилась похожей на схему, а не на место, где живут люди.

Огни на дорогах складывались в линии так ровно, что у Артёма возникло ощущение: кто-то чертит город снизу, как по кальке. И он сам — точка на этой схеме, которую можно сдвинуть.

Амелия внимательно посмотрела на него.

— Вы уже всё спросили? — уточнила она.

— Почти. Есть… ещё один блок, — Артём попытался говорить привычным тоном, провокационным. Не получилось.

У него во рту стало сухо так резко, будто кто-то выключил слюну. Он сглотнул, и сглатывание прозвучало громче, чем хотелось.

Она чуть наклонила голову.

— Спрашивайте, — сказала. — Что вы хотите ещё узнать? Хотите грязи?

Он моргнул. У него внутри шевельнулось раздражение на себя — за то, что его читают как открытую книгу.

И вместе с раздражением пришло другое: неприятное, липкое ощущение, что «грязь» — не про слухи. Что она говорит это так, будто знает запах.

— Ну… — он кашлянул, попытался улыбнуться. — Про вас очень много говорят. И хорошего, и… разного. Я бы хотел, чтобы… чтобы люди получили правду, а не фантазии.

— А зачем им правда? — спросила Амелия.

— Потому что… — Артём развёл руками. — Люди хотят знать, кто их кумиры на самом деле.

— Не должны, — спокойно сказала она. — Но хотят. С этим согласна. Им нужна грязь, чтобы потом сказать: «Ага, вот какая она». Чтобы не чувствовать себя маленькими рядом с чужими цифрами. Понимаете?

На слове «маленькими» Артём ощутил, как у него сжался живот, будто он действительно стал меньше — не в голове, а физически, как ребёнок, которого поставили перед взрослым.

Он на секунду отвёл взгляд на рекордер, будто там могло быть спасение.

— Понимаю.

— Не уверена, — сказала Амелия. И вдруг добавила: — Ладно. Давайте так. Расскажите, что вы слышали про меня.

Это «ладно» прозвучало как щелчок выключателя. До него была игра «вы задаёте, я отвечаю». После — как будто она пустила его на другой этаж.

Это было неожиданно. Он даже выпрямился.

— Самое разное, — начал он осторожно. — От того, что вы… употребляли в прошлом. И сейчас. И до того, что вы… — он поморщился, — что вы главарь преступной группировки, которая подмяла конкурентов. Простите, это звучит… дико, но…

Ему захотелось тут же оправдаться, объяснить аудиторию, форматы, клики — но язык не повернулся. Слишком по-детски.

Амелия рассмеялась. По-настоящему. Не показательно. Смешок вышел тёплый и живой, как будто ей действительно смешно.

Артём на секунду тоже расслабился — и тут же поймал себя: расслабление здесь опасное, как шаг на мокром полу.

— Господи, — сказала она. — «Главарь». Хорошо.

Она чуть успокоилась, посмотрела на него уже серьёзнее.

— Хотя не думаю, что это важно. Но раз вы пришли за этим… ладно. Спрашивайте. Или уже передумали?

— Нет, — Артём быстро качнул головой. — Я… я хочу спросить про вашу семью. Про родителей. Про них почти ничего нет, и… вы это очень тщательно скрываете.

Слово «скрываете» он сказал слишком осторожно, словно боялся порезаться. И в этот момент ему показалось, что в стекле окна отражение Амелии стоит чуть ближе к нему, чем она сама. Он снова моргнул — совпало.

Амелия не сразу ответила. Посмотрела поверх его головы, как будто там, за ним, висит другая картинка.

— Матери я не знаю, — сказала она. — Даже не помню. Она умерла в тот момент, когда меня, только что родившуюся, положили ей на живот.

На слове «положили» у Артёма по коже прошла мелкая дрожь. Не жалость — странное физическое отторжение к картинке, которую мозг построил слишком чётко.

Она сказала это без пафоса. Как факт из документа.

— Я поздний ребёнок. Моим родителям было за сорок, когда я родилась. Воспитывал меня папа, — на слове «папа» у неё голос стал мягче. — Я папина дочка.

И это «папа» прозвучало так, будто в комнате на секунду стало теплее. Не от лампы. Как от ладони на макушке.

— Он вас баловал? — спросил Артём.

— Папа был строгим. С ним не забалуешь, — она улыбнулась, и улыбка была настоящей. — Но баловал. Он заменил мне всех. Мать, бабушек, дедов, тёть, дядь — никого не было, был он.

Артём поймал себя на том, что ему хочется спросить: «Как он пах?» — и тут же стало стыдно. Неуместно. Слишком личное.

Артём кивнул. И уже хотел спросить дальше, но Амелия продолжила сама.

— В детстве папа очень много говорил мне о наркотиках и алкоголе. Не словами «нельзя» — он показывал. Водил меня по больницам. Я видела людей, которые… — она запнулась на долю секунды, — которые не управляют собой. Тело делает что хочет. Руки ходят ходуном. Рвёт. Крики такие, что потом горло не слушается. Я видела, как они угасают, оставаясь при этом в движении. Это впечатывается. Так что разочарую: я не наркоманка.

Когда она перечисляла детали, у Артёма будто включилась чужая память. Он на секунду почувствовал кислый медицинский запах, хотя в офисе пахло ничем. Пальцы сами сжались на колене, будто удерживали что-то внутри.

— Я рад, — сказал Артём и тут же понял, что фраза звучит слишком гладко. Он быстро добавил: — Ну… правда рад. Потому что это всё равно… страшно выглядит.

Он хотел сказать другое — «пусто», «нечеловечески», «безвозвратно», — но эти слова не подошли, застряли где-то между зубами.

Амелия посмотрела на него.

— Вот именно. И вы умный человек. Зачем задаёте глупые вопросы?

— Потому что это… слухи. И если я их не озвучу, мне скажут, что я «слился», — честно сказал Артём.

Он почувствовал, как от собственной честности стало легче и тяжелее одновременно: легче — потому что не врёт, тяжелее — потому что выглядит мелким.

— Если бы я была наркоманкой, — сказала Амелия, — я бы вам не призналась. Я бы эту тайну берегла лучше, чем алмазный фонд. А теперь, чтобы не тратить время: мафиози я тоже не являюсь. Нет. Устроит?

— Устроит, — быстро сказал он. — Я верю.

— Хорошо, — сказала она, и это «хорошо» прозвучало как отметка в таблице.

От этой «отметки» у Артёма возникло чувство, что он прошёл какой-то тест, который даже не видел. И что следующий вопрос будет уже не его выбором.

Артём почувствовал, как внутри у него копится другой вопрос. Он не хотел его задавать. Но он уже влез туда.

— Ваш папа жив? — спросил он. — Про вашу семью вообще ничего не известно.

Амелия медленно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я убила его.

Слово «убила» легло в комнату тяжёлой вещью. Артёму показалось, что звук кондиционера на секунду стал громче, как будто система тоже «услышала» и чуть прибавила обороты. Он посмотрел на вентиляционную решётку — ничего не изменилось. Но ощущение осталось.

На секунду Артём решил, что ослышался. Мозг автоматически попытался заменить смысл на что-то более безопасное: «убила» как «довела», «убила» как «сломала». Но она смотрела спокойно.

— Простите… что вы сказали? — переспросил он.

— Вы всё правильно услышали, — сказала Амелия. — Я убила его.

И в этот момент Артёму стало по-настоящему не по себе: не от смысла, а от того, что её голос не дрогнул ни на миллиметр. Будто она говорит о чём-то давно измеренном, давно принятом.

Она чуть повернулась в кресле и уставилась в пустой участок стены, как будто там было легче говорить.

Артёму вдруг показалось, что в этом пустом участке есть глубина, как в открытой двери в тёмную комнату. Он снова моргнул. Стена была стеной.

— Папа рассказывал о наркотиках и алкоголе. К наркотикам я не прикасалась. Ни разу. Для меня это было табу. Но алкоголь… — она коротко усмехнулась. — Папа говорил, что нам пить нельзя. Он в молодости много пил. И говорил, что мне стать такой же — «как два пальца об асфальт». Так папа выражался.

Это «папа» у неё каждый раз звучало с любовью — не показной, не сладкой. Простой.

И чем чаще звучало это слово, тем отчётливее Артём ощущал необъяснимую вещь: словно в комнате есть ещё один слушатель, которому оно адресовано.

— Ваш папа пил? — осторожно спросил Артём.

— Нет. При мне — ни капли. Он перестал, когда встретил маму. Потом появилась я. Он говорил: он «сухой» алкоголик. Одна капля — и возвращается угар. Он боялся этого. И меня боялся такой сделать.

Она замолчала.

В паузе Артём вдруг услышал в коридоре что-то похожее на шаг. Один. Потом ничего. Он прислушался — пусто. Тишина. Ему стало неловко: взрослый человек, а ловит «шаги» там, где их нет.

Артём выдержал паузу, но внутри у него всё чесалось: если он сейчас промолчит, это повиснет.

— И что дальше? — спросил он.

Амелия вздрогнула, будто вернулась.

— Я попробовала шампанское в шестнадцать. К восемнадцати пила наравне с мужиками. Не всякий мог меня перепить, — сказала она. Без гордости. Просто констатация.

Артём увидел её не сейчас — на секунду увидел другой: подросток, который пьёт назло, чтобы доказать, что может. И от этого образа у него стянуло горло, как от резкого запаха.

— Папа боролся за меня два года. Уговаривал. Пугал. Приводил примеры. Но была глуха. И однажды утром, после очередной ночи, он выставил меня из квартиры. Сказал: это твоя жизнь. Ты сама отвечаешь. Ты сама выбираешь — жить или… — она не сказала слово, только чуть сжала губы. — Пока ты пьёшь — не возвращайся. Я буду ждать, когда выберешь жизнь.

На слове «ждать» у Артёма почему-то заболели виски, как от давления. Он невольно потёр лоб и убрал руку, чтобы не выглядеть слабым.

Артём почувствовал, как у него напряглись плечи. Он сидел ровно, но мышцы сами держали, как перед ударом.

— Я была на него зла. Очень, — продолжила Амелия. — Я его ненавидела тогда. Хотела, чтобы он умер. Мечтала отомстить. Я представляла, как сделаю ему так, чтобы он понял. Я хотела, чтобы ему стало так же тесно внутри, как было мне. Я плакала. Я кричала в пустоту. Я думала: мама бы такого не допустила. Она бы не бросила.

Слово «тесно» ударило в Артёма телесно — он неожиданно ощутил, как ворот футболки давит на горло, хотя свободный. Он оттянул ткань и отпустил, стараясь, чтобы это выглядело случайно.

Пауза снова затянулась. В окне вечер окончательно сдался, ночь вошла без спроса. В стекле отражались лампы и край стола, как в витрине.

И в отражении у Артёма на секунду мелькнула странность: не картинка, а ощущение, будто тёмная часть стекла «глубже», чем должна быть. Будто там можно шагнуть — и не вернуться. Он заставил себя смотреть на Амелию, не на окно.

— Дальше… — сказала Амелия. — Дальше семь лет угара. Неизвестные мужчины. Ночёвки где придётся. С кем придётся. Главное, чтобы был алкоголь. Меня били. Меня ломали. Меня унижали. И всё ради бутылки. Как осталась жива — не знаю. Повезло.

Она сказала «повезло» так буднично, что Артёму захотелось возразить — «это не везение». Но он не произнёс. Он боялся, что любое слово сделает это ещё реальнее.

У Артёма пересохло во рту. Он машинально облизнул губы — движение получилось громким в этой тишине.

— И… как вы остановились? — спросил он.

Амелия перевела взгляд с стены на окно.

— В очередное утро я очнулась и поняла, что иду по улице, где раньше жила. Не знаю, как дошла. И вдруг стою у родного дома. Поднялась. Не знала, что скажу. Позвонила.

Она на секунду прикрыла глаза.

И в эту секунду Артёму показалось, что он тоже «идёт». Не физически — внутри. Как будто её слова тянут его по той улице, к тому подъезду. Он чувствовал это почти ногами: липкий асфальт, тяжесть тела, которое несёт себя само.

— Папа открыл сразу. Будто стоял у двери. Он постарел, но был моим папой. Увидел меня — улыбнулся, как будто я только что пришла со школы. Тепло. В глазах… — она коротко выдохнула, — любовь.

Это «любовь» не было красивым словом. Оно было почти физиологией: тепло, которое можно почувствовать кожей. И в этот момент Артём ощутил, как у него на затылке поднимаются мелкие мурашки — так бывает, когда кто-то стоит слишком близко сзади. Он повернулся едва заметно — никого.

Она снова сказала «папа» так, что Артёму стало неловко от собственного присутствия, как будто он слушает чужое личное в соседней комнате.

— Я разрыдалась, — продолжила она. — Как ребёнок. Он обнял меня. Гладил по голове. Что-то шептал. Целовал в макушку. Как в детстве.

У Артёма свело горло. Он почувствовал, как у него подрагивает нижняя челюсть, и сжал зубы, чтобы это прекратить. Он не хотел показывать реакцию, не хотел давать ей власть. Но реакция была не про власть — она была про то, что картинка слишком человеческая.

Артём автоматически посмотрел на рекордер. Красная точка горела. Запись идёт. Это было единственное, что сейчас казалось нормальным.

И всё равно ему захотелось выключить запись — будто так можно будет сделать так, чтобы это не «осталось».

— Он видел не меня тогдашнюю, — сказала Амелия. — Не запах. Не синяк. Не то, что от меня осталось. Он видел ребёнка.

Она сделала паузу и добавила совсем буднично, почти не в тему:

— Я тогда неделю спала. Наверное. Вставала поесть и снова спала. Такое спокойствие, такую безопасность я больше не чувствовала никогда.

Эта «безопасность» прозвучала как редкая вещь, которую нельзя удержать руками. Как состояние, которое появляется, если рядом кто-то держит мир на месте.

Фраза прозвучала как про простуду, но Артём понял, что это было про другое — про то, как тело выключается, когда его наконец не дёргают.

И тут же, неожиданно для себя, он почувствовал зависть. Глупую, детскую, стыдную. Не к её деньгам. К тому, что кто-то когда-то держал её так.

— Он никогда не спрашивал, что со мной было, — продолжила Амелия. — Ни разу. И вот тогда у меня вернулась злость. Мне захотелось его наказать. За то, что выгнал. За то, что я пережила.

Артём не перебивал. Он слушал и чувствовал, как у него под футболкой влажнеет спина, хотя в офисе было прохладно.

Ему казалось, что эта злость сейчас снова находится в комнате — не в её словах, а в промежутках между ними. Как электричество, которое не видно, но оно щёлкает, если коснуться.

— И как-то вечером я рассказала ему всё, — сказала Амелия. — В деталях. Не щадя. Я вывалила.

Она помолчала, будто снова слышала свой голос тогдашний — злой, жёсткий, несправедливый.

— Я не пришла «исцеляться», Артём, — сказала она вдруг спокойно, как факт. — Я пришла мстить. Хотела, чтобы ему стало больно. Чтобы ударило.

На слове «ударило» Артём невольно дёрнул плечом — как будто удар мог быть и по нему. И сразу же почувствовал раздражение на себя за эту реакцию.

Она слегка сжала пальцы, будто держала что-то невидимое.

— Он выслушал. И сказал: «Ты сильная». Сказал: неважно, как низко ты падала, сколько грязи на тебя налипло, в каком дерьме с головой плавала. Важно, что ты встала. Что ты выбрала жизнь. Не всем это дано. Некоторые и одну жизнь не могут прожить, а ты прожила несколько.

Она говорила — и было видно: она не любуется этой речью. Она её помнит.

И чем точнее она повторяла, тем сильнее у Артёма росло ощущение, что эта речь всё ещё «висит» где-то в пространстве, как звук, который однажды прозвучал и не растворился до конца.

— И потом он сказал: «Прости меня. Но я бы иначе не поступил. Даже если бы знал, через что тебе придётся пройти. Иначе это продолжалось бы вечно». Встал. Поцеловал меня в макушку. И ушёл спать.

Артём ожидал, что сейчас будет «и я поняла», но Амелия сказала иначе — без красивостей и без просьбы о сочувствии:

— Я прорыдала всю ночь не потому, что мне себя жалко стало. Мне себя тогда было не жалко. Я увидела его глаза. И поняла, что там было всё это время.

Пока она говорила «глаза», Артём поймал странное чувство, будто её взгляд на секунду «не её». Не чужой — просто слишком старый для этого лица. И тут же всё вернулось. Он даже не был уверен, что это было.

Она подняла взгляд — ровно, как будто объясняет задачу, которую ученик не понимает.

— Не обида. Не злость. Там было ожидание. И это ожидание не «в голове». Это когда человек живёт и одновременно всё время слушает мир. Любой звук — и ты уже не дышишь. Не потому что ты слабый. Потому что ты любишь.

И на слове «любой звук» Артёму опять послышалось — где-то очень далеко — будто кто-то тянет ключ по металлу. Тонко, неприятно. Он напрягся, прислушался. Ничего. Только кондиционер.

Артём почувствовал, как у него в груди что-то сжалось — то ли от страха, то ли от стыда. Он уже не хотел «мяса». Он хотел, чтобы всё это прекратилось.

— То есть… вы плакали из-за него? — вырвалось у него почти шёпотом.

— Да, — коротко сказала Амелия. — Потому что в тот момент я впервые поняла, кто из нас двоих был сильным.

Она не сказала «он». Но Артём услышал.

— А я ведь даже не собиралась бросать пить, — продолжила она. — Я пришла отлежаться и уйти. Он не понял. Он помнил одно: вернёшься, когда выберешь жизнь. Он увидел меня — и решил, что я выбрала. Вот и всё.

И от этого «вот и всё» у Артёма внутри всё стало плоским, как после короткого удара по голове: мир есть, но смысл куда-то уехал.

Амелия медленно выдохнула и замолчала. Тишина висела так плотно, что Артём боялся шевельнуться.

— А утром? — всё-таки спросил он.

— Утром я пришла просить прощения, — сказала она. — Он был мёртв.

Она произнесла это ровно. И от этой ровности у Артёма внутри что-то провалилось — не в эмоцию, а в пустое место, где обычно держится привычное «я контролирую разговор».

Ему показалось, что свет лампы стал чуть жёстче, хотя лампа не менялась. Просто теперь всё выглядело более резким, без мягких краёв.

— Врачи сказали: сердце. А я знаю: это я его убила. Я принесла ему в дом не себя — а весь этот ад. И он выдержал. А сердце — нет.

Артём сглотнул. Слова лезли тупые, опасные.

— Вы… вы его ненавидите за всё, что с вами случилось ? — спросил он, и сам же пожалел, что не остановился.

Амелия посмотрела на него впервые так, будто он действительно её разочаровал.

— Вы ничего не поняли, — сказала она. Без злости. С сожалением. — Ни мне, ни вам, как я смотрю, ни многим другим не стать такими, как мой папа. Жестоко — это держать рядом и делать вид, что «спасаешь», потому что тебе так спокойнее. Жестоко — это не разжимать руку, когда человек тонет, и тонуть вместе с ним, гордо называя это любовью.

Артём почувствовал, что у него в животе холодеет. Это был не страх как слово, а физическая реакция: холодная пустота, которая расширяется.

Она чуть наклонилась вперёд. Голос стал тише, но плотнее.

— Настоящий папа — это тот, кто способен отпустить. Дать выбор. Не «я тебя спасу», не «я за тебя решу», не «я тебя проконтролирую». А: живи или умирай — но это твоя жизнь. И я буду ждать, если ты выберешь жить.

Артём попытался возразить по привычке — из упрямства, из страха, потому что иначе он признаёт себя мальчиком:

— Но ведь… можно было лечить, заставить…

Амелия подняла ладонь — не резко, просто чтобы он замолчал.

— Контролировать взрослого человека? — спросила она сухо. — Это не любовь. Это тюрьма. Я бы врала. Уходила. Ненавидела. И пила бы ещё больше. Папа это понимал. Он сам через это прошёл. Он выбрал шанс. Маленький, мерзкий шанс — но шанс.

Слово «тюрьма» прозвучало так, будто она говорит о месте, где уже была. Не физически — внутри.

Она чуть подалась вперёд.

— Только по-настоящему любящему родителю под силу оторвать от себя своего ребёнка. Дать ему шанс выжить или умереть. Не держать рядом, теша своё эго, «спасая», а по сути — продлевая разрушение. Папа дал мне выбор. И это… — она замолчала, подбирая слово без красивостей, — это редко.

Она выдохнула и продолжила тихо:

— Я не знаю, что он пережил, пока меня не было. Каждый шаг за дверью мог быть моим. Каждый звонок мог быть про неопознанное тело. Как он жил так, чтобы не сойти с рельс. Я понимаю это только сейчас. То, что было со мной… по сравнению с тем, что было с ним — это другое. И в этом смысле… вот что значит настоящий папа.

Она задержалась на слове «папа», будто оно держало её на ногах и в нём снова прозвучала любовь — как привычка говорить о нём правильно.

Она откинулась на спинку.

— И ещё. Вы думаете, самое страшное — то, что было со мной? Нет.

Артём тихо спросил, уже без позы:

— А что?

— То, что было с ним, — спокойно сказала Амелия. — Пока меня не было.

И Артём вдруг очень ясно представил: старый подъезд, закрытая дверь, тишина, в которой слышно чужие шаги — и каждый раз не те. Представил так отчётливо, что на секунду ему показалось, будто в офисе действительно слышны шаги где-то за стеной. Он напрягся, прислушался. Ничего. Только кондиционер.

Но ощущение «не те» осталось, как след от пальца на стекле: едва заметно, но стереть сразу не получается.

Амелия продолжила, буднично, как будто перечисляет пункты:

— Телефон — не связь. Телефон — приговор. Потому что может прийти звонок и прозвучит одно: «Приезжайте, опознайте». Всё. Никаких красивых слов. Просто — так.

Когда она произнесла «опознайте», Артём невольно представил чужое лицо на столе в морге — не конкретное, просто силуэт. Его тело отреагировало раньше головы: пальцы на ногах сжались в кроссовках, как будто он пытается удержаться на месте.

Она смотрела на Артёма ровно, как на несмышлёного, который впервые видит, что у взрослой любви есть цена.

— Я была внутри своей грязи, — добавила она. — Да, меня били. Да, меня унижали. Я это переживала. А он переживал меня — в голове. Каждый день. И ничего не мог сделать. Вот где настоящая пытка.

Слово «пытка» не прозвучало громко. Но от него стало темнее — не в комнате, у Артёма внутри.

Артём молчал. Он чувствовал себя человеком, который пришёл за сенсацией и случайно увидел чужую правду, к которой он не готов.

Ему очень хотелось сейчас вернуть разговор в привычный формат — «спасибо за откровенность», «давайте про бизнес» — чтобы снова стать ведущим. Но язык не поворачивался.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — спросила она.

— Да, — сказал Артём и сам услышал, что это «да» звучит пусто.

— Ничего вы не поняли, — повторила Амелия. — С момента его смерти я больше не пью. И стала тем, кем являюсь.

Артём попытался зацепиться за привычную журналистскую логику — «выжила, значит стала сильной, значит бизнес». И снова ляпнул не туда:

— Значит, ваш успех… он из-за вашей прошлой жизни?

Амелия подняла на него глаза, и взгляд стал холоднее.

У Артёма в этот момент возникло странное ощущение: будто он сделал шаг не туда — и пол под ним не провалился, а просто исчез, оставив его висеть на словах.

— Я же говорю, — сказала она. — Ничего вы не поняли. Интервью закончено.

Это прозвучало как приказ. Без крика. Но спорить было невозможно.

Артём выключил рекордер, будто это могло сделать сказанное менее реальным.

Красная точка погасла — и на секунду стало хуже, не лучше. Как будто единственный «свидетель», который не ощущает, ушёл.

— Я могу это опубликовать? — спросил он, уже вставая.

Амелия откинулась на спинку кресла.

— Конечно, мальчик, — сказала она. — Можешь. Всё можешь.

Она посмотрела на него сверху вниз, хотя сидела.

— Только подумай. Что тебе даст моментальный успех? А что тебя сожрёт? Думай, мальчик, думай. Ты же умеешь думать?

Последняя фраза прозвучала не как угроза, а как предупреждение, сказанное слишком поздно. И это было хуже.

У Артёма в горле снова стало сухо. Он кивнул, не находя слов. Ему стало не по себе. Не от угрозы — от того, как легко она сказала это, будто говорила с подростком, который сейчас полезет туда, куда не надо.

Быстро собрал технику, рюкзак показался тяжелее, чем был пять минут назад. Молния заела, он дёрнул сильнее, металл щёлкнул. Он даже не извинился — просто развернулся и вышел.

В этот щелчок почему-то вплёлся другой, воображаемый — как будто где-то далеко закрыли засов. Артём поймал себя на мысли: а что если обратно уже не так просто? Он сам себя одёрнул. Глупости.

В коридоре было прохладнее. Свет — белее. Лифт ждал. Артём нажал кнопку первого этажа, и пока двери закрывались, он поймал своё отражение в зеркальной стенке: футболка, кеды, рюкзак. Рядом — офис, где только что сказали «я убила его» так, как говорят «я опоздала на встречу».

Ему показалось, что отражение смотрит на него чуть внимательнее, чем он сам. И снова — моргнул, всё стало обычным.

Лифт пошёл вниз мягко, но внутри у Артёма всё равно неприятно качнулось, будто пол съехал на сантиметр.

Ему вдруг очень остро захотелось оказаться среди людей. Любых. Шумных. Ругающихся. Чтобы кто-то рядом чихнул, чтобы кто-то уронил сумку — чтобы мир снова был «живым», а не выверенным.

Надо будет переслушать на трезвую голову, мелькнула мысль. И следом другая, совсем бытовая: Пауэрбанк не забудь зарядить.

Эта бытовая мысль была как поручень: схватился — и не упал.

Амелия дождалась, когда щёлкнет дверь и шаги растворятся окончательно. Она сидела ещё немного, не двигаясь. Потом поднялась и подошла к окну.

В стекле на секунду отразилась она и пустое кресло для гостей — как два кадра, которые не хотят совпадать. Она не отвела взгляда. Просто стояла и смотрела, как если бы проверяла что-то важное — не в городе, в отражении.

Ночь уже стояла плотной стеной, и город внизу светился, как работающая схема: линии дорог, точки фар, редкие огни на высотках. Москва не спала и не собиралась.

Иногда огни на трассах складывались в короткие, узнаваемые узоры — будто кто-то там, внизу, подаёт знак, но знак никто не читает. Амелия смотрела на это спокойно, как на прогноз погоды.

Ей было всё равно, выложит Артём интервью или нет. Она не держалась за репутацию. Это было бы смешно — держаться за то, что всё равно рассыпется. Внутри у неё шевельнулось что-то подростковое, дерзкое. В ней жила старая привычка — дёрнуть того, кто лезет руками туда, куда не звали. Пусть помнит своё место.

И вместе с этой дерзостью шевельнулось другое — почти незаметное: пустота под рёбрами, там, где обычно живёт привычка «держаться». Пустота была спокойной. Она не просила внимания. Она просто была.

— Мафиози, — сказала она тихо и усмехнулась. — Надо же такое придумать.

Она прошла к шкафчику у стены и открыла дверцу. Внутри стояла бутылка портвейна — дешёвого, того самого, от одного запаха которого в молодости у неё мутнело в голове. Не дорогой алкоголь. Именно это пойло. Того самого, который пахнет дешёвой сладостью и прошлым.

Она задержала руку на бутылке на долю секунды дольше, чем нужно. Кожа на пальцах будто вспомнила стекло — липкое, тёплое от чужих рук. Она не дрогнула, но внутри на мгновение поднялась волна тошнотного тепла, знакомая, как старый шрам.

Она достала её, поставила на стол, нашла бокал. Налила полный. Поднесла к носу. Запах ударил резко, липко, как будто кто-то открыл старый пакет с фруктами, которые давно надо было выбросить. Она усмехнулась, как человек, который узнаёт старого врага.

И вместе с запахом пришёл короткий звук — не в ушах, в памяти: дверь подъезда, которая захлопывается на пружине. Она даже не повернула голову. Знала, что здесь никто не хлопал.

Амелия улыбнулась.

— Ну, за новое падение, — сказала она и выпила залпом.

Глоток прошёл вниз тяжело, как будто жидкость была гуще воды. На секунду мир сузился до горла и груди. Никакой эстетики. Только функция: принять внутрь то, что разрушает.

Горло сжалось, потом отпустило. Во рту осталась липкая сладость и металлический привкус.

— Сивуха, — выдохнула она и поставила бокал.

Слово вышло почти ласково — как ругань, которую говоришь старому знакомому.

Воспоминания накрыли не картинками, а ощущениями: грязный подъезд, похмельный холод, чужие руки. Она коротко прикрыла глаза.

И в темноте под веками на секунду возникла чужая ладонь на её макушке — не видением, а давлением, как будто кожа помнит. Она открыла глаза и ровно вдохнула. Ладони не было. Давление осталось на мгновение дольше, потом ушло.

Она снова наполнила бокал. Пальцы были спокойные. Никакой дрожи.

— Прости, папа, — сказала она тихо, почти без звука. — Но так надо. Скоро мы будем вместе.

Слово «папа» у неё снова прозвучало не как имя, а как способ удержать себя в одном куске. Она произнесла — и на секунду стало легче стоять прямо.

Она подошла к окну с бокалом и встала, как стояла раньше — ровно, с прямой спиной. Город внизу продолжал жить.

В отражении окна бокал выглядел темнее, чем в реальности, будто в нём не вино, а густая тень. Она видела это и не поправляла. Пусть.

Прошлая жизнь догнала её не драмой, а «тихо». Гепатит. Она даже не знала о нём, пока печень незаметно сдала. Врачи говорили сухо: если соблюдать строгую диету — пару-тройку лет протянет. Никакого алкоголя. Если пить — и полгода может не быть.

Когда врач произнёс «полгода», у неё даже не сжалось. Она просто отметила, как отметила бы курс валют. Но позже, ночью, это «полгода» звучало внутри, как чужой голос в пустой квартире.

Она уже всё продала. Бизнес. Дома. Машины. Оставила только самое дорогое.

И «самое дорогое» не было вещью. Она это понимала. Но всё равно оставила. Потому что так проще: если внутри пусто, пусть хотя бы внешне всё выглядит решённым.

Сегодня пришли деньги. Большую часть она перевела в фонд, который сама организовала — лечение детей с онкологией. Остальное — на то, чтобы всё прошло тихо. Большие деньги иногда делают одну вещь идеально: закрывают рты и двери.

Она знала, какие именно двери закрываются за какие суммы, и какие люди перестают задавать вопросы. И это знание почему-то казалось ей ещё одним видом одиночества.

Сегодня был её последний вечер в этом офисе. Завтра — пьяный угар в той самой квартире, где когда-то жили она и папа. В квартире, где она спала неделю и впервые за много лет почувствовала безопасность. В квартире, где он открыл дверь сразу, будто ждал.

На слове «ждал» что-то внутри у неё коротко дёрнулось, как нерв. Она не изменилась в лице, но пальцы на бокале сжались сильнее, и стекло тихо звякнуло о ноготь.

Она подняла бокал к стеклу.

— Ещё несколько месяцев, — сказала она. — И мы будем вместе. Навсегда.

Слово «навсегда» прозвучало спокойно. Не как обещание. Как назначенная дата.

Пауза.

За окном в одном из зданий погас свет на целой полосе этажей — и эта темнота на секунду показалась Амелии знакомой, как выключенная комната в старой квартире. Она не отвела взгляда.

— Надеюсь, мама тоже там будет, — добавила она и сделала следующий глоток, глядя на город, который никогда не спал.

Вино снова пошло вниз тяжело. В груди стало теплее, а под правым ребром — плотнее, как предупреждение. Амелия не отступила. Она просто стояла у стекла, держала бокал и слушала тишину так же внимательно, как когда-то папа слушал шаги за дверью.