Читать онлайн "Мерзость запустения"

— Книги, господин доктор, — говорит Эд Верниссон, — писать уже незачем. Кончилось это время. Вы, можно сказать, беседуете с реликтом, призраком уходящей эпохи.

Снова, как и вчера, они сидят за стеклянным столом и играют в шахматы, всё ещё морщась от нестерпимо белого света, не оставляющего теней, и от тошнотворных цветов — голубого и розового — фигурок и квадратов на доске.

— Невелика честь, я вам скажу… — с деланным равнодушием отвечает доктор.

— А я не прошу меня честить. Равно и уважать. В наше время это вообще сложно — уважать кого-то. Я всего лишь констатирую факт… Ваш ход.

Доктор Зедрик едва глядит на доску и сдвигает ладью.

— «Призрак уходящей эпохи», «констатирую факт»… Вы всегда пользуетесь шаблонами?

— А вы всегда придираетесь к словам?

— Только тогда, когда говорю с писателем.

— Заметили, да? — улыбается тот, наклоняясь ниже и глядя исподлобья, отчего Зедрик немного отстраняется. — Писателю незачем оригинальничать в реальной жизни. И умничать особо — тоже.

— А я думал, что так они оттачивают слог. Так, сказать, на подопытных. Делают творческую гимнастику.

— Вздор. А ещё строите из себя психолога… — Писатель притворно вздыхает. — Кто из тщеславных дураков так поступал, тот скатился во второсорт. Потому что нельзя. Надо экономить. Не метать бисер.

— Ну-ну, по вам и видно… Так почему писать уже незачем? Что, уже и спроса нет?

— И это тоже. Тут много всего, всяких факторов… Но хотя гвозди в гроб литературы вбивают уже очень давно, следующий окажется последним.

Доктор молчит, глядя на доску.

— Может, хотите спросить, кто виноват? — спрашивает писатель.

— Что вы, и в мыслях не было.

— Я вам отвечу: вы.

— Я?

— Ваши коллеги. Учёные. Всё им не сидится, всё бы облегчить да поставить на службу человеку. Изобретение излишеств. Вот в следующем году планируют поставить на поток производство ПММ.

— Вы о Портативном Мозговом Модуле? — оживляется доктор. — Я читал статью. Его выпуск ещё не одобрен, хотя тестирование дало великолепные…

— Как журналист, я обладаю более точными сведениями. Хотя и вынужден писать чёрт-те что… Одобрят. Как пить дать одобрят. Потому что облегчение. Чтоб ничего не делать. Самих себя превращать в свиней…

— Оставьте свиней в покое. Что же такого сатанинского вы в нём увидели, Савонарола вы наш?

— А вы не видите? — изумляется Верниссон. — Да уж. Вам, наверное, не понять, но каждая творческая личность, коей я, с вашего позволения, тоже являюсь, прежде всего озабочена тем, чтобы не повторить предшественников, сказать что-то новое, выдать оригинальное. Но нового на самом деле ничего нет. Есть только малоизученное и слабопопулярное. Впитывая в себя знания, творец становится всё требовательнее к самому себе. Это было там-то, а это — там. Чем образованнее человек, тем меньше у него выбора. Ну да чего тут распространяться, если ещё Сократ…

— Хорошо, кажется, я вас понял. Полагаете, что ПММ убьёт стремление к творчеству на корню?

Писатель опускает руку, чуть было не схватившую пешку, под стол и склоняет голову набок.

— Ну конечно же! Когда к мозгу человека будет подключена эта… вавилонская библиотека, он сможет быстро сверить свой замысел с тем, что уже существует. И сто из ста, что он передумает воплощать идею. Всё, шабаш.

— По-моему, вы слишком драматизируете. Да и, в конце концов, никто не заставит человека пользоваться Модулем в обязательном порядке.

— А что ему останется? Стать дикарём в глазах окружающих? В том-то и дело, что многие эти ваши изобретения после их… изобретения становятся обязательными, как большой палец. Пещерный человек нуждался лишь в куске мяса и крыше над головой. А теперь? Да вы же шагу не ступите, не посмотрев на экран какого-нибудь ультрасложного гаджета, будь он проклят.

Доктор бросает:

— Шах.

И, пока писатель занят дилеммой — защититься или отойти, — продолжает:

— И всё же — драматизируете. Я убеждён, что ПММ будет использован прежде всего для обучения детей и взрослых с СДВГ. И освободит множество людей от львиной доли нагрузки воспитательного характера… А играете вы, между прочим, отвратительно. Времена романтизма в шахматах уже давно прошли. Эти ваши метания — для колыбели.

Писатель, прикрыв короля конём, снова, кажется, забывает об игре вовсе.

— Это вам кажется, что прошли. Всё движется по кругу. Кто-то говорит, что по спирали. Что, мол, с обогащением и переосмыслением. Да только это было раньше. Теперь ни у одного человека уже не хватает такой широты ума, чтобы охватить в полной мере всё движение от анналов до настоящего. Вы сами тому пример. Не кривитесь: и я тоже. Так что круг. И там, где ранее романтизм был побит итальянской школой, там последний метамодернистский чемпион в любой момент может быть побит вылупившимся откуда-то романтиком.

И вы снова ошибаетесь. Я не понимаю, как вы дожили до седин с такими представлениями. Какой толк от применения ПММ к детям? Воспитание — это не знание того, что хорошо, а что плохо. Это вообще не знание, а рефлекс. Monkey see, monkey do. Для ребёнка ни один поступок не несёт никакого знака, минуса или плюса. Воспитание, нравственность — это лишь приспособления для выживания. Я уже представляю, каких монстров выпустят на волю ваши коллеги с такими вопиющими рассуждениями.

— И, тем не менее, вам мат, романтик.

Писатель, хлопнув глазами, с минуту анализирует ситуацию на доске. И неожиданно тихо отвечает:

— Бога ради, какой я романтик. Я всего лишь алкоголик… Послушайте, полковник! — снова повышает он голос, разворачиваясь в сторону. — Не хотите ли присоединиться? Согласен и на позицию наблюдателя.

Зедрик тоже поворачивает голову.

Марк Шустер, сидя на диване и держась одной рукой за лоб, поднимает ладонь другой и слегка двигает головой из стороны в сторону.

— Я плохо играю.

— Тогда сыграйте со мной.

— Благодарю. Как-нибудь попозже.

Пожав плечами, писатель принимается расставлять фигуры. Доктор Зедрик сидит молча, углубившись в себя и пожёвывая губу. Глаза его скрыты за непроницаемыми снаружи, поставленными в режим «солнце» очками.

Дверь сдвигается в сторону и входит престарелый капитан Ирмонд. Капитан, который не управляет. Хотя он волочит ноги, его перемещения столь бесшумны, что могут довести до панической атаки. Зная это, он всегда покашливает, приближаясь к людям.

Игроки одновременно оборачиваются и, не удостоив капитана даже приветствием, углубляются в новую партию.

Капитан садится на диван рядом с полковником.

— Как вы? — спрашивает он Шустера.

— Спасибо, что поинтересовались. Сегодня, кажется, лучше. Однако, после их бесед… думаю, надо будет ещё полежать.

Капитан с удивлением смотрит на него. Полковник, заметив это, убирает руку со лба и спрашивает:

— А вам они ещё не надоели?

Концы усов капитана поднимаются вверх.

— Разве что самую малость. В мои годы я только рад послушать людей. Тем более таких, как эти.

— Странно.

— Ничего странного, полковник. Доживёте до моих лет — поймёте. А вот вы зачем их слушаете?

— Чтобы не слушать это, — отвечает Шустер, обводя рукой пространство вокруг.

Ирмонд смотрит на руку, потом в лицо полковнику. И, наконец, кивает.

— Вот видите. На самом деле вы меня понимаете.

— Это просто неестественно. Любой механизм издаёт какой-нибудь шум. На Земле постоянно что-то слышишь — голоса людей, птиц, грохот заводов, шелест ветра. Даже спрятавшись в шахте, слышишь журчание воды и веяние сквозняков. Да и в ушах иногда просто звенит. Но чтобы ни единого звука… Я чувствую себя глухим.

— Вам бы следовало обратиться к вашему другу.

— Я не думаю, что он может помочь. Понимаете ли… я слышу эту тишину сквозь любой звук.

Капитан не находит, что ответить.

От стола слышится: «А если все эти круги мне в конце концов осточертели? Что дальше, а?».

— Вы только посмотрите на них, — продолжает полковник. — Мы летим неизвестно куда, и нас ждёт неизвестно что. А их это нисколько не волнует. Будто они до сих пор дома и обсуждают вчерашнюю прессу.

— Это защитная реакция. Впереди ещё сотни дней пути, и если вы не последуете их примеру, то сойдёте с ума.

— Кажется, уже начинаю. Ведь мы даже не знаем, движемся ли мы вообще. Почему здесь нет ни одного иллюминатора?

— Наверное, потому, что мы бы всё равно ничего в них не увидели.

— Вы знаете принцип работы двигателя?

— Нет, конечно, — усмехается капитан. — Я даже не знаю, где он находится. И можно ли его называть двигателем.

— Так откуда вы…

— Перемещение по маршруту отображается на центральной панели. И никаких признаков известных нам излучений снаружи.

— Это, по-вашему, доказательства.

— Скорее, интересные факты. Но их трудно воспринимать как чью-то шутку. Тот пилот ведь говорил о том же самом, а не верить его рассказам нет никаких оснований. Он прибыл на этом корабле. Да ещё в таком состоянии…

— Лучше бы он умер.

— Возможно, именно это с ним и произошло.

— Нет, я имею в виду, до того, как… как его нашли.

— А разве это бы поменяло планы самого корабля относительно нас? Не стало бы хуже, если бы мы вообще ничего не знали о нашей, так скажем, миссии?

Шустер молчит.

— В любому случае, я рад, что в мои годы принимаю участие в таком мероприятии. Что бы я делал там? — Ирмонд неопределённо махает рукой. — Переползал из клиники в клинику, трясясь над своими ревматизмами, никому не нужный. А, едва вступив на борт этой штуковины, я уже вошёл в историю.

— Счастлив за вас. Но это нисколько не воодушевляет тех, кто здесь против своей воли.

Ирмонд опускает глаза.

Кажется, думает полковник, у него дурная привычка чувствовать вину за всё, что происходит.

— Вы совершили ошибку, — говорит Ирмонд. — Но кто же знал правила? Радуйтесь тому, что доктор вас не бросил. Таких преданных друзей сейчас днём с огнём не сыщешь. Кстати, как вообще получилось, что корабль его принял?

— Понятия не имею. Счастливая случайность. То есть, какая там счастливая… Вообще, я был взбешён, когда узнал.

— Не уверен насчёт случайности. Хотя отбор, спору нет, был очень странный.

Костыльно перебирая лапами, практически волоча задние, из-за дивана к ногам полковника подходит Баста. Шустер наклоняется и чешет её за ухом. Собака закрывает глаза.

— Да уж, — соглашается полковник. — Страннее некуда.