Читать онлайн "880"

Смерть в Кадвале никогда не благоухала розами. Скорее, она воняла мочой, дешёвым вином и запёкшейся кровью. В сущности, это и составляло базовый аромат трущоб — лабиринта из гниющих балок и слепых каменных мешков. Вейланд шёл по нему легко, почти бесшумно, его поношенные сапоги чавкали в жирной грязи, словно смакуя каждый шаг. Он не преследовал свою очередную жертву, а направлял её. Как пастух, исподволь подталкивающий заблудшую овцу к загону, удобному для стрижки.

Дезертир, за чью голову была обещана награда серебром, был молод, глуп и напуган до тошнотворного отвращения. Этот ужас сквозил в его прерывистых, захлёбывающихся всхлипах, в бешеном топоте подкованных сапог, высекавших искры из камней мостовой. Он метался, словно крыса, загнанная в лабиринт: натыкаясь на тупик за тупиком, отчаянно царапал стены, будто надеясь прорыть ход к спасительному солнцу. Вейланд дал ему добежать до последнего, самого мерзкого закутка, где, точно гнойник, сходились три облупленные стены. В самом тупике была нагромождена куча строительного мусора, вперемешку с гниющими отбросами. И воздух здесь был густ от тошнотворного зловония.

Вейланд возник из тени неспешно, словно давая время осознать неизбежное. Не чудовище – просто человек, одетый в поношенный кожаный доспех, с лицом, будто забытым в казарме десятилетие назад. Резкие скулы, обтянутые пергаментной кожей, пробивающаяся тень щетины, глаза – два осколка мокрого камня. Ничего примечательного, если не считать ощущения неотвратимости, исходящего от него.

— Прогулка окончена, — произнес Вейланд голосом, в котором не было нужды повышать тон, чтобы заглушить городское гудение. Дезертир прижался спиной к стене, пальцы судорожно заскребли по облупившейся штукатурке.
— Пожалуйста… Был приказ… Они приказали отступать… Это был приказ!
— В моем контракте про приказы ни слова, — отозвался Вейланд, делая шаг вперед. — Только имя и сумма. Твое имя стоит пятьдесят серебряных.

Юнец что-то бормотал о матери, о боге, о вселенской несправедливости. Заунывный речитатив отчаявшейся жертвы. Словно ничего нового уже придумать не могут, или просто тупеют, ощущая на затылке дыхание самой Смерти. Вейланд слушал мальчишку вполуха, хладнокровно выверяя расстояние до него. Шесть шагов. Пять. Внезапно дезертир сорвался с места, но не вперёд, к спасительному просвету, а вбок, отчаянно пытаясь втиснуться в узкую, предательскую щель между грудой хлама и шершавой стеной. Нелепо. Вейланд мог бы одним стремительным движением схватить его за грязный ворот, прижать к камню, переломить хрупкую шею – отработанным, безупречным движением. Но вместо этого он замер. Медленно повернулся к беглецу… Спиной. Словно предлагая мишень для отчаянной атаки. Он стоял недвижно, спиной чувствуя лихорадочное, захлёбывающееся дыхание, царапающий шорох ткани о камень. Давая время. Давая шанс. В груди тупо ныло осколком боли – эхо старой, затянувшейся раны, не на теле, а где-то глубоко в душе. Ведь когда-то и он сам был таким же солдатом, обманутым и сломленным. Только после того, что с ним произошло, Вейланд выжег из памяти годы службы, словно они были его клеймом позора.

Вместо ожидаемой атаки тупик наполнился топотом. Беглец, словно сорвавшийся с цепи зверь, ринулся из тупика, оставляя за собой лишь клубы пыли и страха. Вейланд даже не обернулся, лишь презрительно фыркнул. Его рука, повинуясь безошибочному инстинкту, скользнула к ножу на поясе — не к грубому боевому клинку, а к изящному метательному, с коротким, зловеще блеснувшим лезвием и приземистой, утяжелённой рукоятью. Движение было обманчиво плавным, почти сонным, скрывающим стальную пружину внутри. Разворот на пятке — стремительный полуоборот, словно танец хищника. Взгляд, острый и холодный, как зимний ветер, выхватил из полумрака мелькнувшую спину. Мышцы руки, помнившие бесчисленные тренировки, сами вычислили усилие, угол, расстояние.

Нож сорвался с руки не со свистом, а с приглушённым, зловещим щелчком, предвещавшим расплату за трусость. Дезертир издал короткий, сдавленный крик — не столько от боли, сколько от страха, осознания неминуемой расплаты, и рухнул на грязный пол, судорожно хватаясь за бедро. Лезвие глубоко вошло в мышцу, не задев кости. Идеально рассчитанный удар. Идеальная дозированная жестокость.

Вейланд приблизился к поверенному беглецу, словно тень, наступил сапогом на дрожащую ногу. Выдернул нож. Багровая кровь хлынула, омывая лезвие и заливая всё вокруг. Охотник за головами предусмотрительно отступил, чтобы не запачкать свои сапоги ещё больше.

— Живи, — произнёс он, вытирая клинок о штанину поверженного юноши. Голос звучал ровно, без гнева и жалости, лишь с ледяным оттенком презрения. — И помни, что милость — она разовая. Как девственность. Один раз потерял — и нет её. Запомни это парень раз и навсегда!

Он отвернулся от глаз, полных боли и клокочущей ненависти, словно от пропасти, грозящей поглотить его. Шагнул прочь, оставив поверженного беглеца корчиться на промёрзлом камне. Не смерть конечно, но увечье – хромота, которая станет для парнишки вечным напоминанием о его слабости и трусости. В голове Вейланда был лишь глухой звон, назойливый, как муха, бьющаяся в стекло. Губы мужчины, против воли, дрогнули в подобии усмешки. Но ничего смешного в сложившейся ситуации не было. Ни капли. Лишь привкус горечи во рту и пустота в душе.

Клиент ждал у входа в одну из подпольных таверн, гнездившихся, словно мерзкие грибы, у подножия крепостной стены. Чужак в вычурном, неуместном здесь плаще, лицо выбрито до синевы.

– Где голова? – процедил он, едва Вейланд приблизился, не тратя времени на приветствия.
– В целости и сохранности, прикреплена к плечам, – отозвался Вейланд, извлекая из-под плаща окровавленный, но всё ещё узнаваемый, значок роты беглого солдата. – Вот доказательство, что я его нашёл и наказал. А если хотите, можете убедиться лично: ваш дезертир там, внизу, в паре кварталов отсюда. Усердно оглашает своими стонами всю округу, лёжа среди грязи и говна. Полагаю, нога больше не предмет его гордости и танцевать на балу ему придётся ещё не скоро.

Клиент побледнел. Не от зрелища крови, таким его было не удивить. Причина была куда проще: обманутые надежды и клокочущая внутри ярость.
– Я платил за труп! За окончательное решение вопроса с этим ублюдком! Чтобы он навеки замолчал!
– Вы платили за решение проблемы с дезертиром, – ровный, циничный тон Вейланда резал слух, словно скрежет стали. – Проблема решена. Он никуда не сбежит. Более того, он станет живым, воющим укором для всех остальных. Куда эффективнее, если вдуматься. И потом, – он ткнул пальцем в воздух, словно держал в руках свиток с договором, – в условиях поставки доказательства выполнения заказа ничего не было сказано о предмете. Голова, сердце, печень, знак роты – всё это исключительно на мой выбор. А сегодня я, знаете ли, в настроении проявлять милосердие.
– Милосердие?! Да это изощрённое издевательство надо мной! Теперь мне самому придётся добивать эту падаль! Ты получишь только половину от суммы заказа! Двадцать пять серебряных и не медяком больше!
– Половину я и возьму, – кивнул Вейланд, ловко перехватывая кошель, который клиент в бессильной злобе метнул ему в лицо. – Остальное – на лекарства для калеки. Или на выпивку вас, чтобы забыть этот позор. Решайте сами. Мне, признаться, всё равно.

Вейланд не стал дожидаться ответных оскорблений, или, чего доброго, попытки оспорить его решение силой. Повернулся спиной к заказчику и растворился в вечерней толпе, ещё более густой и зловонной, чем днём. Кошель приятно оттягивал карман. Половина от обещанного? Ему хватит. Всегда хватает лишь на то, чтобы продолжить. Нет, не жить. Существовать.

* * *
Постоялый двор «Сломанное Копьё» ютился в трущобах Кадвала, где даже крысы бросали на прохожих взгляды голодных гурманов, прицениваясь. Вейланд снял здесь комнату на неделю – грязную каморку, кишащую клопами, с единственным стулом, грозившим рухнуть под его весом. Зато дёшево. И окно выходило не в зловонный двор, а на узкую, извилистую улочку – немаловажное преимущество, если понадобится бесшумно исчезнуть. В его жизни случалось и такое.

Он задвинул щеколду на двери, понимая, что против серьёзного намерения войти она не устоит. Подпёр дверь стулом, надеясь выиграть хотя бы десяток секунд в случае незваных гостей. Сбросил с плеч плащ, следом тяжело звякнул доспех, и потная рубаха шлёпнулась на пол. В зеркало смотреть не стал – Вейланд и так досконально знал каждый свой шрам, каждую впадину на теле. Оно давно уже превратилось для него в инструмент, изношенный и закалённый долгой работой. Ни больше, ни меньше.

На столе, перед мужчиной, стоял неказистый глиняный кувшин, хранящий внутри себя «Глаз дракона» – так окрестили свой самогон местные обитатели, и было в этом названии что-то зловещее. От варева исходил тошнотворный запах перегнивших фруктов и безысходности. Вейланд плеснул мутную жидкость в побитую жизнью оловянную кружку и опрокинул её в себя. Обжигающая лава пронеслась по горлу, опалила нутро и замерла в пустом желудке тлеющим углём. Вторую порцию он смаковал медленнее, позволяя пойлу растворить резкие грани окружающего мира, словно акварель, размытую дождём. Нестерпимый шум в голове – этот извечный рокот, похожий на приглушённый рёв разъярённой толпы или бесконечный прибой – стихал, превращаясь в терпимый гул.

Руки мужчины снова предательски дрожали. Едва заметно, словно крылья пойманной бабочки, но дрожали. Вейланд стиснул кулаки, разжал. Тщетно. Дрожь исходила из самой его сути, из того выжженного места, где когда-то, в незапамятные времена, теплилась надежда, или что-то, напоминающее душу. Теперь там зияла ледяная пустота, и её раздражало даже малейшее движение.

Допив вторую кружку, Вейланд опустил руку в потёртый мешок, покоившийся у подножия кровати. Извлёк оттуда три предмета и разложил их на столе перед собой, словно карты таро, предрекающие угрюмое будущее.

Первым предметом был клинок. Не тот метательный, что теперь неизменно висел у него на поясе, стальным довеском к тесаку, а боевой, осколок прошлой жизни. Когда-то прямой и острый, он был символом долга, чести, той вымученной веры, что вдалбливали в головы отцы-командиры. Теперь, годы спустя, его лезвие изъедено щербинами и потускнело от ржавчины, словно было покрыто запёкшимися кровоподтёками старых ран. Вейланд даже не точил его. Зачем? Давно уж клинок не рассекал воздух в смертельном танце — им давили, им били, использовали как грубый рычаг, как дубинку. Орудие, утратившее изящество, но не свою смертоносную суть.

Второй — кисет. Кожа, вытертая до глянцевого блеска в тех местах, где пальцы касались её чаще всего, словно молитвенные чётки странника. Внутри, тихим перезвоном, отзывались серебряные монеты — угасающие искры былой удачи, трофеи от прошлых дел. Вейланд пополнил их сегодняшней добычей. Деньги. Единственная вера, что не обернулась прахом в его руках. Они никогда не предавали мужчину. Они просто были, или их не было.

Третий предмет… Он извлёк его последним, удерживая его всего двумя пальцами, словно прикасаясь к тлеющему углю. Маленький, истёртый до неузнаваемости жетон из тусклого, непонятного металла. На одной стороне когда-то гордо красовался герб. Теперь там было лишь смутное пятно. На другой — номер. Цифры «880». Они ещё проступали сквозь пелену времени, но с каждым днём блекли, словно время, злорадствуя, стирало их с особой тщательностью, готовя к забвению.

Вейланд вперил свой взгляд в жетон, словно видел перед собой змею, готовую ужалить. Шум в голове возрастал, переходя из тягучего гула в назойливый, сверлящий звон. Ноздри обожгло запахом гари и мокрой псины. В ушах – какофония чужих голосов, обрывки смеха, вмиг переходящие в предсмертные крики. Перед глазами была уже не комната, а размытая дождём полоса грязи, мелькающие спины бегущих в панике людей, и зловещие вспышки света, прорезающие тьму там, где им точно было не место… Пальцы мужчины непроизвольно стиснули жетон, с такой силой, что костяшки побелели, словно от прикосновения к самой смерти.

— Чёрт… — прохрипел он сквозь зубы, словно выхаркивая сгусток боли.

Его ежедневный ритуал. Испытание себя на прочность. Его добровольная пытка. Он извлекал это напоминание о своём прошлом, о предательстве – и отчаянно пытался остаться бесстрастным, словно каменная статуя. И каждый раз терпел сокрушительное поражение. Прошлое всё так же не было для него мёртвым грузом. Оно – как въевшаяся ржавчина на клинке, живая, разъедающая плоть и душу мужчины изнутри.

С резким, яростным движением, полным, непонятной даже ему самому, слепой ненависти, он швырнул жетон через комнату. Тот с металлическим звоном ударился о шершавую стену напротив, отскочил от неё и юркнул в тёмный угол, в пыль и липкую паутину. Вейланд так и не смог найти в себе силы его выбросить. Никогда ему не удавалось избавиться от него. Только спрятать, загнать поглубже. До завтрашнего дня, до следующей пытки.

Мужчина вновь наполнил стакан «Глазом дракона» – огненным напитком, что обжигал горло и притуплял его боль. Опрокинул в себя. И ещё раз, и ещё… Алкогольный туман, липкий и густой, как погребальный саван, окутывал сознание, смягчая болезненные осколки воспоминаний. Дрожь, до этого терзавшая руки, отступила на шаг. Вейланд сидел, не видя ничего, кроме потолка, где змеилась трещина, складываясь в причудливую карту – карту давно забытых земель, а может, и утраченных надежд.

Время утекло сквозь пальцы, оставив лишь привкус горечи. Сознание, словно подтаявший воск, медленно стекало в липкую, беспокойную дрёму. Комната качнулась, словно палуба корабля в шторм. Свеча на столе плевалась копотью, вырисовывая на стенах пляшущие фигуры – хоровод теней, в которых мерещились знакомые, но оттого ещё более пугающие лица.

И тут раздался стук, резанувший тишину. Но не в дрожащую дверь, что, итак, содрогалась от каждого шага в коридоре, а в ставню, закрывавшую единственное окно в комнате. Удар короткий, сухой, словно в неё метнули камень, размером с голубиное яйцо.

Вейланду будто плеснули в лицо ледяной водой — хмель как рукой сняло. Каждая мышца его тела напряглась, словно сжатая пружина. В глазах не осталось и следа опьянения, лишь плоская, хищная настороженность зверя, почуявшего чужака. Бесшумно, как тень, он спрыгнул со стула, и рука сама собой нашла арбалет, прислонённый к стене у кровати. Старый, но ухоженный, с лоснящейся от сала тетивой, уже взведённой. Болт с бронебойным наконечником замер в желобке. Вейланд всегда был готов к ночному визиту нежданных и нежеланных гостей.

Мужчина прильнул к стене возле окна, вслушиваясь. Тишина. Ни звука шагов на мостовой, ни скрипа половиц в коридоре. Давящая, нереальная тишина, будто выкачали весь звук из мира. Затаив дыхание, Вейланд стременем арбалета откинул скобу удерживающую окно закрытым, и ставня распахнулась, издав тихий, жалобный скрип. Ночь за окном была густой от городского смога и тумана, выползающего с болотистых окраин. Пусто. Узкая улочка молчала, словно вымерла. Даже наглые коты, постоянно бегающие по улицам в поисках пропитания, попрятались неизвестно куда.

Вейланд осторожно выглянул из окна, ощупывая взглядом шершавый подоконник и выщербленный карниз. Пусто. И тут ему в глаза бросилась одна странность. На самом краю подоконника, там, где каменный выступ был покрыт слоем вековой грязи, лежала стрела.

Она была чёрная как сама ночь. Нет, не окрашенная, а обугленная до самой сердцевины, словно её вырвали из объятий пылающего костра. Дерево почернело, исчерченное сетью предательских трещин. Оперение сгорело дотла, оставив после себя лишь призрачный след. Наконечника не было вовсе — лишь обломанный, оплавленный конец.

Вместо верёвки, стрелу обвивал сухой, сморщенный жгут, напоминавший вырванную из человеческого тела жилу. Именно ей к стреле был привязан клочок пергамента. Вейланд, не покидая укрытия окна, с арбалетом, нацеленным в непроглядную тьму, своим тесаком подцепил стрелу и втянул её внутрь комнаты. В нос ударил смрад гари и приторно-гнилостный запах, чуждый и дереву, и пергаменту.

Мужчина положил зловещую свою находку перед собой на стол, рядом с глиняным кувшином, хранящим в себе остатки
«Глаз дракона». Дрожащими пальцами развязал узел. Развернул пергамент. Он оказался грубым, шершавым на ощупь, словно шкура неведомого зверя. Надпись на нём была выполнена не чернилами. Густая, темно-бурая жидкость, высохшая и покрытая сетью мелких трещин, источала запах железа, меди… и крови. Или чего-то, отчаянно стремящегося ею быть.

Почерк выдавал безумца – угловатый, безжалостный, выведенный одним непрерывным росчерком, словно автор испытывал болезненное наслаждение от каждого штриха:
«Гаррет молится за всех вас. Он будет последним, кто увидит твоё лицо. Помни 880».

Вейланд застыл. Не от страха. Он давно избавился от этого чувства. Сейчас его терзало нечто иное –- леденящее душу узнавание, прошлое снова настигло его. Цифры, словно раскалённые клейма, впечатались в сетчатку глаз, прожигая её насквозь. Шум в голове, который он отчаянно топил в самогонном омуте, взметнулся бурей – уже не звуком, а всеобъемлющим ощущением. Виски сдавило тисками, во рту проступил привкус металла, а по спине словно пробежал табун мурашек.

Гаррет. Шустрый воришка, выбившийся в сапёры их роты. Человек, так и не сумевший изжить свой детский страх перед грохотом, даже научившись творить взрывчатку, способную обратить в пыль крепостные врата. Последний раз Вейланд видел его на причале, во время погрузки, после всего произошедшего с ними. Гаррет тогда улыбался растерянной, почти детской улыбкой, что-то шепча о новой жизни.

А теперь он «молится». И ему суждено стать «последним».

Вейланд медленно опустил пергамент на стол. Его пальцы, ещё недавно твёрдые на спусковом крючке арбалета, теперь выдавали лёгкую дрожь. Он бросил взгляд в тёмный угол комнаты, где в пыли валялся отброшенный им жетон – печать прошлого, от которого, как оказалось, не скрыться.

Они не просто помнили. Они шли за ними, словно гончие по кровавому следу раненого зверя. И решили начать с Гаррета…

Вейланд схватил кувшин с остатками самогона и одним глотком осушил его до дна. Жидкость обожгла горло, но не принесла мужчине желанного тепла, лишь оставила после себя привкус горечи и безысходности. Он уставился в чёрный квадрат окна, за которым клубился зловещий туман, словно предвестник грядущей бури.

— Ладно, — прошептал он пустой комнате, и слова его прозвучали как вызов. — Ладно, чёрт вас всех подери. Игра начинается. Но я не намерен плясать под вашу дудку. Умирать я не собираюсь. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Щёлкнув пальцами, он погасил свечу. Мрак сомкнулся вокруг него, обволакивая, словно саван. Вейланд замер в этой кромешной тьме, то поворачиваясь к окну, то к двери, с арбалетом, лежащим крестом на коленях. В тишине, ставшей звенящей и пугающей, отдавался лишь мерный стук его собственного сердца. Жетон в углу комнаты, казалось, излучал тихий, еле уловимый звон, который сливался с гулом в голове, образуя одну неумолимую, набатную мелодию, возвещающую о приближении беды.

Прошлое только что постучалось в его дверь. И оно явилось не с дарами воспоминаний, а с лезвием мести.