Читать онлайн "Не бери то,что плохо лежит"

«Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт» — эта пословица всегда бесила Марту. Бабушка всё детство талдычила эту непреложную истину, но тщетно. Зачем обходить, если можно забраться на самый верх и плюнуть вниз? Или найти пещеру? Или просто посмотреть, что там, за гребнем? Жизнь, по её мнению, была сплошной горой, а она рвалась на покорение.

«Ту-лу-ла-ту-ту-лу-ла, ветром в голову надуло ла-ла-ла...» — гремела музыка в олдскульных наушниках, заглушая урчание вечернего города. Марта шла с работы не самой короткой дорогой, а той, что интереснее: через старый квартал, где трескалась плитка и пахло жареными семечками, которыми торговали старушки у метро.

В переходе тянуло сыростью и электричеством. На ступеньках сидел парень с гитарой, наигрывая что-то меланхоличное. Марта машинально порылась в кармане, выудила мелочь и бросила в открытый футляр.

— Что-то давно я ничего не находила, — грустно протянула она. — Моя коллекция не хочет становиться музеем?! А может, Бог чего пошлёт?

Озорной огонёк зажёгся в её огромных зелёных глазах, когда она свернула с оживлённой улицы в тихий двор.

Двор был старым, из тех, что называют «колодцем». Четыре девятиэтажки стояли правильным квадратом, а в центре, посреди асфальтового пустыря, сходились две грунтовые дорожки, протоптанные к подъездам, и две — к гаражам-ракушкам. Настоящий дворовый перекрёсток четырёх дорог, не отмеченный ни знаками, ни светофором. Место, где гуляли собаки и катались на велосипедах дети.

Сейчас здесь никого не было. Смеркалось. Фонарь у подъезда № 3 мигнул и зажёгся, отбрасывая жёлтое пятно на асфальт. И в этом пятне, ровно в центре пересечения тропинок, что-то блеснуло. Марта даже сняла наушники, чтобы ничего не отвлекало от изучения странной находки. Не монета. Что-то другое.

Она подошла ближе, прищурившись. В жёлтом свете фонаря виднелись и другие детали: у бордюра валялась помятая, начатая пачка самых дешёвых сигарет, а поодаль рассыпалась горсть мелочи — пятаки и десятки, будто кто-то вытряхнул карман в спешке. Но её взгляд скользнул по этому хаосу, как по серому фону, и зацепился только за него.

Оно лежало там, где сходились колеи от детских самокатов. Простое серебряное кольцо с плоским камнем цвета застывшего дыма. Совершенное в своей невзрачности. Оно плохо лежало. Не в смысле небрежности — оно лежало слишком правильно, слишком нарочито в центре этого «дворового пупа земли», словно говоря: «Меня не должно быть здесь. Но раз я здесь — я твоё».

«Вот он, подарок», — шевельнулось внутри, но уже без прежнего озорства. Сигареты, монеты… «Мусор, — отмела она мысль. — Кто-то напился или поссорился». Это не имело к ней отношения. А кольцо — имело. Оно было находкой, жемчужиной в груде руды.

Бабушкины сказки про «не бери с перепутья» отозвались смутным эхом. Но она же не верит в эту чушь. Она коллекционер. Искатель. Она видит ценность там, где другие видят хлам.

Она сделала шаг, игнорируя рассыпанные монеты: «Пусть нуждающимся "интеллигентам" на чекушку добавятся». Рука потянулась вперёд, к единственному предмету, который казался стоящим.

Металл оказался ледяным, вопреки тёплому вечернему воздуху. Холод был пронизывающий, будто она взяла не украшение, а сосульку из самого сердца зимы. Она сжала находку в кулаке, и холод немедленно начал просачиваться сквозь кожу в кровь, вытесняя последние сомнения.

И в тот же миг с верхнего этажа одной из девятиэтажек, из того самого подъезда, чей фонарь освещал перекрёсток, донёсся короткий отчаянный крик. Женский. Или детский. Слишком внезапный, чтобы понять. Он возник и оборвался, будто горло перехватили. Звук был не из телевизора — он был живой, резкий, рвущий вечерний покой.

Марта вздрогнула так, что чуть не выронила кольцо. Сердце колотилось где-то в горле. Она судорожно зажала находку в кармане и, не оглядываясь, побежала к своему подъезду, на ходу натягивая наушники. Дверь была тяжёлой, с пружиной. Марта влетела в неё плечом и тут же рванула на себя, чтобы захлопнуть. На мгновение ей показалось, что в щель проникает не просто уличный мрак, а что-то более густое, тягучее. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав двор. Девушка облокотилась на неё, переводя дух. В подъезде пахло затхлостью и средством для мытья полов. Было тихо и пусто. Свет лампочки на потолке мигал, отбрасывая прыгающие тени.

Лифт, слава богу, стоял на первом этаже. Двери открылись, будто ждали её.

Музыку она не включила. В ушах теперь звенело не тишиной, а эхом того крика. Он висел в воздухе двора, как дым после выстрела.

«Пьяная сцена, — лихорадочно пыталась она убедить себя. — Или телевизор. Или котов обижают». Любое объяснение было лучше, чем признать странную закономерность: она взяла — кто-то вскрикнул.

В кармане кольцо постепенно согревалось, принимая тепло тела. И чем оно становилось теплее, тем навязчивее была мысль: а что, если крик был не причиной, а... следствием?

Марта была охвачена ужасом. Нужно было срочно нырнуть в своё убежище.

Стремительный подъём на лифте. Спиной она чувствовала невидимое преследование.

— У меня, видимо, голова поехала... Придумала себе какой-то кринж и поверила, — провела Марта экспресс-сеанс психоанализа самой себе. — Устала. Переработала. Наслушалась дурацкой музыки.

«Нашла-таки что-то, — подумала она, уже ковыряя ключом в замке. — Не зря старалась».

Дома, под светом кухонной лампы, кольцо выглядело совсем безобидным. Просто старым. Марта протёрла его рукавом свитера. Камень, тёмно-серый, почти чёрный, вобрал в себя свет и не отдал ничего, лишь глухо поблёскивал изнутри, будто там, под гладкой поверхностью, копошился мрак.

«Смотрится стильно, — решила она, поворачивая находку в пальцах. — Безделушка с налётом тайны. Отлично дополнит коллекцию».

Коллекция Марты, разложенная в старой шкатулке из-под конфет, состояла из «душ вещей»: пуговицы от солдатской шинели, найденной на краю поля; пожелтевшего билета в кинотеатр «Октябрь»; синего стекляруса, оторвавшегося, наверное, от чьего-то давно выброшенного платья. Каждому предмету она придумывала историю. Этому кольцу история, казалось, была присуща изначально. Оно её не просило. Оно её терпело.

Она включила на кухне свет, поставила чайник. Рутинные действия должны были вернуть всё на свои места. Но палец под кольцом чесался — навязчиво, глубоко, будто зуд шёл не от кожи, а изнутри кости. Она сняла кольцо, чтобы почесать как следует. На месте отпечатка кожа была чуть теплее и… чуть темнее. Как будто тень от кольца въелась в неё.

«Аллергия, — тут же нашла объяснение Марта. — На старую паяльную латунь или что там в сплаве. Бывает».

Она положила кольцо на стол. Но через пять минут рука сама потянулась к нему. Оно лежало на столешнице, и это казалось… неправильным. Как будто вещь должна быть на своём месте, а её место — на пальце. Словно в самой её геометрии была заложена программа: носить.

Марта снова надела его. Зуд утих, сменившись чувством… завершённости. Да, вот так правильно. Так и должно быть.

Чайник закипел. Пока она заваривала чай, взгляд упал на окно. Ночь за стеклом была чёрной. И вдруг показалось, что в глубине двора, там, где был перекрёсток, мелькнуло движение. Не фигура, а скорее сгусток темноты, шевельнувшийся и замерший. Марта резко отдёрнула руку со стаканом, обдав кипятком палец. Тот самый палец.

Боль была острой, реальной. Она зашипела, сунула руку под струю холодной воды. А когда вынула и вытерла, увидела: кожа под кольцом покраснела от ожога. А сам отпечаток — та синеватая полоска — остался. Чёткий, как татуировка, будто нарисованный поверх ожога.

Это уже не могла быть аллергия. Это было что-то другое.

В квартире стало тихо. Даже слишком. Часы в соседней комнате вдруг перестали тикать. И в этой новой, густой тишине, где даже собственное дыхание казалось чужим, Марта наконец позволила себе подумать то, чего боялась с самого начала.

«А что, если бабушка была права?»

Кольцо на пальце вдруг стало тяжелее. И холоднее. И камень в нём, тёмный, как зрачок, казалось, смотрел прямо на неё.

Марта зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивую мысль. «Спать. Надо просто поспать. Утро вечера мудренее». Она с силой дёрнула за кольцо. Металл впился в кожу, но не сдвинулся ни на миллиметр. Словно он был не надет, а выращен вокруг пальца.

Она легла в постель, не выключая свет в коридоре. Сон накатил почти сразу, тяжёлый и бездонный, как падение в колодец.

Она шла по бесконечному коридору своей же школы, но парты были сдвинуты в хаотичные баррикады, а на стенах висели не карты и портреты, а рыжие пузырящиеся обои, с которых свисали длинные влажные полосы бумаги, похожие на содранную кожу. Под ногами хлюпало — пол был покрыт тёплой мутной жижей по щиколотку. Впереди мигал аварийный свет, и под его сполохами что-то шевелилось.

Она обернулась. Из каждой классной двери выползали большие чёрные медлительные пауки. Они не бежали — методично сползали со стен и потолка, их множественные глаза отсвечивали тем же тусклым жёлтым светом, что и фонарь во дворе. Они шли по воде, не тонули, оставляя за собой расходящуюся рябь.

Марта рванулась вперёд, и ноги сразу же намертво увязли. Это была не просто вода. Это была трясина из школьных тетрадей, промокших до состояния каши. Она пыталась вытащить ногу, и из грязи за лодыжку ухватилась холодная костлявая рука.

Она вырвалась с тихим всхлипом и выбежала на улицу. Но это была не её улица. Глухой переулок между заборами, за которыми лаяли и бились о дерево собаки. Десятки. Их лай был не звонким, а глухим, булькающим, будто они тоже давились той самой грязной водой. И они все разом принялись ломать заборы. Доски трещали, шерсть мелькала в щелях.

Марта побежала. Она бежала, не чувствуя ног, спотыкаясь о рассыпанные повсюду камни. Воздух гудел от лая и ползал по коже липким холодом, как после ливня в подземном переходе.

Она проснулась не от крика, а от ощущения падения — будто провалилась сквозь последний забор в ничто. Сердце стучало в висках. Она лежала, уставившись в потолок, и постепенно понимала: всё тело чешется. Не только палец под кольцом — вся кожа, от щиколоток до плеч, горела жутким внутренним зудом, будто под ней ползали те самые пауки.

Она села и посмотрела на ноги. На икрах проступили синяки — точные отпечатки пальцев. Холодных, костлявых, детских или стариковских — невозможно было сказать.

И тогда, медленно, она перевела взгляд на правую руку. На тот самый палец.

Кольцо лежало на прикроватном столике. Само. Будто она сняла его во сне и забыла.

Но палец под ним... Палец был иссиня-чёрным. Не посиневшим от синяка, а именно чёрным, как обугленное дерево. И на этой чёрной коже светился тот самый синеватый отпечаток — теперь яркий, ясный и пульсирующий в такт бешеному сердцу.

Она не помнила, как сняла его. Но оно снялось. И оставило на ней метку. Печать. И тишина в комнате теперь кричала одним-единственным вопросом: что страшнее — носить это кольцо или быть отмеченной им навсегда?

Целый день Марта чесалась и нервничала, хотя выпила валерьянку и супрастин. Без толку. Зуд был не на коже, а под ней, и антигистаминные пилюли оказались бесполезным плацебо.

К вечеру она не выдержала и набрала номер Кати, своей самой прагматичной подруги.

— Кать, привет. Можем поговорить? — голос Марты предательски дрогнул.

— Март! Конечно, — Катя звучала бодро, но на фоне слышался звон посуды. Она была не одна.

Марта, спутано и сбиваясь, начала описывать сон. Опустила кольцо, опустила перекрёсток. Закончила на синяках-отпечатках.

— ...и я с утра вся чешусь, Кать. Как будто они до сих пор по мне ползают.

На том конце провода наступила пауза.

— Слушай, — наконец сказала Катя, и её голос стал ровным, профессиональным. — Это, конечно, жутко. Похоже на классическую паническую атаку на фоне переутомления. У меня знакомая так месяц назад с бессонницей в больницу попала. Тебе к неврологу надо. Срочно.

— Но синяки... — слабо попыталась возразить Марта.

— Самовнушение, — Катя отрезала быстро. — Или ты во сне сама себя расчесала. Я тебе номер хорошего специалиста сброшу?

В её тоне появилась едва уловимая стена, которую ставят, когда хотят прекратить неудобный разговор.

— Ладно... Сбрось, — безвольно сказала Марта.

— Обязательно. Держись, — голос Кати вновь стал бодрым. — Ой, меня тут семья зовёт! Перезвонишь!

Щелчок. Гудки.

Марта осталась одна. В четырёх стенах, которые с каждым часом становились всё тише, а воздух в них — всё гуще и холоднее.

Она полезла в интернет. В ту бездонную паутину, где могли быть ответы. Ночью на задворках сети она нашла форум «Сны и знаки» и создала анонимный пост.

Ответ пришёл быстро, от пользователя «Пепельный странник»:

«Приветствую. Сон указательный. Пауки на ногах — к помехе в движении. Грязная вода — к потерям. Синяки-отпечатки — это самое интересное. Знак, что на тебя уже НАЛОЖЕНО. Ты подобрала что-то чужое? На перекрёстке, может быть?»

Марта замерла. В панике написала: «Что делать?»

Ответ: «Нужно срочно разорвать привязку. То, что подобрала, надо вернуть ТОЧНО на место. И оставить откуп вдвое больше: свою самую ценную вещь и свою кровь (три капли на монету). Сделать до рассвета. Если не вернёшь — станешь тем, кого гонят собаки. Они уже близко».

Марта отшатнулась от экрана.

— Какая ещё кровь? Что за чернокнижие? Бред!

Она посмотрела на часы. Около полуночи. До рассвета ещё часов шесть.

«Нет, — выдохнула она, закрывая ноутбук. — Это же паранойя. Я сейчас позвоню в скорую».

Но вместо этого она замерла. В тишине послышалось тихое, мерное поскрёбывание. Не за стеной. Где-то внутри. Звук был похож на то, как собака скребёт когтями по дереву.

В комнате явно пахло сырой землёй и шерстью.

Марта схватила кольцо: она даже не помнила, когда снова надела его, и метнулась на кухню. Из крана хлынула ржавая бурая жижа. Она с криком отпрянула.

Дом больше не был убежищем. Она металась по квартире ещё час. Время спуталось. Палец под кольцом горел огнём, а чёрная метка, казалось, захватывала уже соседний палец.

Она подошла к окну. Двор тонул во мраке. Фонарь мигал, и в одной из вспышек ей показалось, что на перекрёстке кто-то стоит. Низкая сгорбленная тень.

Марта дёрнула штору. Она снова открыла личные сообщения. Курсор мигал. Могла попросить о помощи, но вдруг «Странник» — и есть та тень?

Решение пришло как последнее действие загнанного зверя. Она сняла с шеи серебряную цепочку. Взяла пятирублёвую монету. Иглой укололась и выдавила три капли крови. Кровь впиталась и почернела.

Сунула цепочку и монету в один карман. Кольцо — в другой.

«Вдвое больше...» — вспомнила она. В памяти всплыли пачка сигарет и хлеб. Она отломила два куска батона, взяла забытую кем-то пачку «Винстона» и бутылку бренди.

Теперь она чувствовала себя не колдуньей, а доставщиком жуткого заказа. Было три часа ночи.

Марта подошла к двери. «Умный в гору не пойдёт», — прошептала она. Повернула ключ и шагнула в холодный подъезд.

Её движение вниз в лифте казалось неестественно медленным. Спиной она чувствовала вибрацию ужаса. Лифт остановился. Дежурный свет не горел. Единственный источник света — уличный фонарь через окно двери.

Из глубины подъезда донёсся звук — влажное чавканье. Оно оборвалось. Наступила тишина.

Марта рванула вперёд, толкнула дверь и вылетела во двор.

Воздух вибрировал от далёкого воя. Он не приближался — он окружал.

А в центре двора, под мигающим фонарём, лежало жёлтое пятно. Место было чистым. Будто его приготовили для нового подношения.

Пятнадцать шагов. Десять. Скуление прекратилось. Пять шагов.

Она стояла на краю круга света. Опустила пакет на землю. Выложила бутылку, сигареты, хлеб, цепочку и монету с кровью.

Затем вытащила из кармана кольцо. Оно было обжигающим.

Из темноты донёсся один протяжный вой.

Марта швырнула кольцо в центр круга. Оно звякнуло рядом с окровавленной монетой. Из неё вырвался хриплый выдох:

— С себя, Марты, снимаю! Тёмным силам обратно возвращаю! ОПЛАЧЕНО!

Фонарь резко погас. В слепой тьме Марта зажмурилась.

Тишина.

Она открыла один глаз. Фонарь снова горел. На асфальте лежали её вещи: бутылка, хлеб, сигареты.

Кольца не было.

Чудовищная тяжесть исчезла. Дыхание стало легче. Палец пронзила острая боль освобождения. Метка ещё была видна, но больше не пульсировала. Она выглядела как старый заживающий синяк.

Двор был пуст. Она быстрым шагом пошла к подъезду. Не оглядываясь.

Оплачено.

А на асфальте тёмное пятно от кольца медленно впитывалось в землю, как будто его проглотила сама точка пересечения четырёх дорог.