Читать онлайн "Аномия — Лантус"

2021-й год. Центральная Городская Больница.

Воздух в длинном коридоре был густым и насыщенным — хлорка, дезсредства, а под ними сладковатый, тяжёлый шлейф болезни, пота и несвежего белья. Стены — тусклый салатовый, с облупившимися до бетона пятнами. Под ногами линолеум, протёртый до матовости в центре прохода.

Андрей Викторович Смирнов стоял, вглядываясь сквозь широкое стеклянное окно с решёткой. Напротив — «красная» зона. Яркий, холодный свет. Силуэты в белых противочумных костюмах мелькали между палат, как призраки. С этой стороны стекло слегка запотело.

Его собственный коридор жил приглушёнными звуками. Сдавленный кашель за дверью. Слабый стон. Гул вентиляции. На стене у поста медсестры висели самодельные объявления на А4: «Маски обязательны!», «Очередь на лекарства с 9:00 до 11:00».

Из служебки вышел человек. Мужчина лет тридцати пяти, в помятом халате поверх гражданки — тёмные джинсы, свитер. На лице хирургическая маска и щиток, сдвинутый на лоб. Лицо осунувшееся, с тёмными кругами и щетиной. Бейдж: «Врач-терапевт С. В. Колесников».

Не видя Смирнова, он с раздражением швырнул пустую картонку от ампул в переполненный бак. Пластик гулко зазвенел.

«Опять пусто…» — бросил он себе под нос хрипловатым голосом. Потом поднял взгляд. Заметил заведующего. Взгляд мгновенно стал натянуто-почтительным, с едва скрываемой нотой усталого вызова.

— А, Андрей Викторович. Вы здесь. Как раз хотел… к вам. По поводу Мироновой в 314-й.

Он сделал паузу, выдыхая усталость.

— У неё сахар скачет так, что аппарат свистит. Инсулин, который вчера выписали, не подходит — серия другая, аллергическая реакция началась. А старого нет. Со склада докладывают — не будет. Может, через ваш канал… или перераспределить?

Смирнов усмехнулся. В голосе зазвучала напускная, грубоватая панибратщина.

— Сергей? Да ты никак новенького из себя строишь, шутить вздумал? Этот инсулин — отдать тем, у кого «аллергии» нет. А с Мироновой я сам разберусь... Что мы, ацидоз не умеем лечить? Ладно, возвращайся к работе. В медсестринской девки обедать скоро будут, может и тебе бутерброд перепадет — как в тот раз, хе-хе.

Лицо Колесникова под маской исказила гримаса — брезгливость, усталость, бессильная ярость. Он резко снял щиток, проводя рукой по лицу. Осталась красная полоса на переносице.

— Андрей Викторович, у неё отёк Квинке начинался вчера. Её можно было потерять. А ацидоз — это не лечение, это отчаяние.

Голос сквозь ткань маски звучал глухо, сдавленно. Он опустил взгляд на потёртый линолеум, потянулся в карман халата за пачкой дешёвых сигарет. Вспомнил, где находится. С раздражением засунул обратно.

— В медсестринской… да. Бутерброды. — Он фыркнул беззвучно, сухим, безрадостным звуком. — Я понял. Пойду, посмотрю, кто там из «безаллергенных» сегодня в очереди на инсулином.

Сделал шаг, чтобы пройти мимо. Задержался на мгновение, глядя Смирнову прямо в глаза. Теперь в его взгляде не было почтительности — только холодное, выжженное равнодушие и тень чего-то, что могло бы быть презрением.

— Миронову, значит, вы сами. Хорошо. Доклады буду делать письменно. Чтобы… всё было по порядку.

Кивнул коротко, формально. Направился в сторону палат, плечи слегка ссутулились. Из-за двери в конце коридора донёсся новый приступ глухого, разрывающего кашля. Колесников даже не обернулся. Просто ускорил шаг.

Смирнов подошёл к посту.

— Вер, поставь в 314-ю капельницу с преднизолоном. Там одиночка лежит, у неё отёк, кажется.

За постом, заваленным бумагами и пустыми упаковками, сидела женщина лет пятидесяти — медицинская сестра Вера. Халат, стиранный много раз. Стерильная шапочка съехала набок. Лицо широкое, усталое, с глубокими складками у губ. Она заполняла журналы, рука двигалась автоматически.

На оклик подняла взгляд. В глазах — не удивление, а выгоревшая усталость. За ней — горькая ирония. Медленно отложила ручку.

— Преднизолон. В триста четырнадцатую.

Голос низкий, хрипловатый от многолетнего курения и редких разговоров. Не задавая вопросов, поднялась со скрипящего стула. Подошла к запертому шкафчику с лекарствами. Достала ключ из кармана. Открыла. Внутри — полупустые коробки, разложенные с бедной аккуратностью. Взяла ампулы, шприцы, положила на металлический поднос.

— А инсулин её — что, в обход пойдёт? — спросила она, не оборачиваясь. Голос ровный, без осуждения. Просто констатация. Она знала механику этого места. — Или вы своё, частное, привезёте? А то ведь не первый раз. Мне ещё старшей доклад держать.

Смирнов кивнул в сторону палаты.

— Наш инсулин ей отмени. Не подходит. Оставь на хранение — мало ли кого привезут. Ты пока иди физраствор прокалывай, а я зайду к Мироновой, осмотрю...

Вера медленно кивнула. Лицо — безразличная маска. Положила обратно в шкафчик коробку с инсулином. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине.

— Как скажете. На хранении.

Ровный голос. Но в последних словах — едва уловимая интонация. То ли сарказм, то ли констатация абсурда. Когда заведующий повернулся к ней спиной, она быстро перекрестилась.

Взяла поднос. Направилась в процедурную. Её плотная фигура в помятом халате медленно удалялась, сливаясь с тенью.

Смирнов подошёл к двери палаты 314. На помятом листе А4 — фамилия «Миронова А. Л.», дата рождения — 1988 год.

Он открыл дверь.

Палата на двух человек. Узкая. Окно наполовину завешено старой, выцветшей тканью. Воздух спёртый — лекарства, сладковатый ацетон, несвежее тело. Под потолком гудела вентиляция, почти не справляясь.

На кровати у окна лежала женщина. Анна Миронова. На вид — больше её лет. Лицо осунувшееся, бледное, с синеватыми тенями под глазами. Тёмные волосы в небрежном хвосте слиплись у висков от пота. Больничная сорочка висела мешком на худощавой фигуре. Рука с катетером лежала поверх одеяла, тыльная сторона кисти — в синяках и следах от уколов.

Она смотрела в потолок. Дверь открылась — её взгляд медленно, с трудом перевёлся на вошедшего. В глазах не было страха. Только глубокая усталость и… настороженность. Знакомая настороженность.

На тумбочке — пластиковый стакан с водой, пачка салфеток, сравнительно новый смартфон с треснувшим стеклом.

— Андрей Викторович… — голос тихий, хриплый. — Пришли… самолично. Это… из-за инсулина?

Сделала слабую попытку приподняться. Не хватило сил. Опустилась на подушку. Дыхание чуть слышно свистело.

— Колесников… он вчера говорил… что аллергия. А нового… нет. — Перевела дыхание, глядя на него. — Вы… что-то придумали?

Смирнов посмотрел на неё. Обернулся на распахнутую дверь — Вера скоро привезет капельницу.

— Анна, насколько я помню из карточки, вам всего 33, а вы тут будто умирать собрались, выше нос! — Коротко рассмеялся. — Мой коллега Сергей Валерьевич берет полную ответственность за тот «плохой» инсулин... Я вам назначил капельницу от аллергии — отёк снимет мгновенно. А дальше будем думать, как вас спасать. Есть у меня запасной вариант...

Её губы, сухие и потрескавшиеся, подрагивали. Пытались сложиться в подобие улыбки. Получилась лишь гримаса.

— Тридцать три… да. — Голос всё так же тихий, с горькой иронией. — Здесь возраст… быстро считают. По дням. И по… отсутствию лекарств.

Смотрела на него не отрываясь. Взгляд неестественно яркий на исхудавшем лице.

— Колесников… ответственность. — Повторила его слова медленно, словно пробуя на вкус. — Значит… инсулин всё-таки не для меня. А капельница… снимет симптомы. На время.

Перевела взгляд на дверь. Словно ожидала увидеть там не врача, а кого-то знакомого.

— Запасной вариант… — в голосе появилась лёгкая, дрожащая нотка. Не надежды, а нервного напряжения. — Андрей Викторович… вы же не из… благотворителей. Что… нужно?

Смирнов сел к ней на кровать одним бедром. Рука медленно скользнула к её лицу, пальпируя образование.

Его пальцы коснулись её горячей, слегка влажной кожи у виска. Она не отстранилась, но всё тело замерло. Лишь веки чуть дрогнули. В её взгляде — вспышка понимания, сменившаяся ледяной, вымученной покорностью.

— Ну, Анна, сейчас по всей стране такое — многие за качественный инсулин последние деньги отдают. Потому что «ковидные» сожрали даже дженерики. Сначала заразятся... где-нибудь в автобусе, потом видите ли, диабет от вируса, инсулин им подавай...

— Да… знаю. Видела по новостям. И здесь… по соседству. — Слабо кивнула в сторону окна, за которым была «красная» зона.

Шаги Веры уже отдавались эхом в коридоре. Он встал, сохраняя уголки губ приподнятыми.

— Вы полежите под капельницей, а я схожу к себе в кабинет, рассчитаю нормативы. Может, найдется что по вашему карману... Муж поможет или родственники.

— Хорошо… попробую… связаться. — Выдавила она надрывно, голос почти шёпотом. — Спасибо… что не бросили.

Слова звучали как заученная, необходимая формула. Она отвела взгляд, глядя на потолок.

В коридоре шаги Веры стали громче. Уже прямо у двери. Смирнов подошел к косяку, прощаясь с ней взглядом. Анна закрыла глаза, словно стараясь сохранить остатки достоинства.

— Я… буду ждать ваших… расчётов.

Дверь открылась. Вера вошла с капельницей на штативе. Взгляд скользнул по Смирнову, затем по пациентке. Не сказала ни слова. Подошла к кровати, профессиональным движением зафиксировала флакон, проколола крышку.

Заведующий вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой. Из-за неё донёсся голос Веры, монотонный и безэмоциональный:

— Руку, милочка. Не дёргайся. Сейчас полегчает. По времени — часа два будет капать.

Анна не отвечала. Слышен был лишь лёгкий металлический звон иглы о лоток и тихий, прерывистый вздох.

В коридоре было пусто. Только из далёкой палаты доносился тот же надрывный кашель. Стеклянная стена в «красную» зону была туманна от конденсата. Там продолжалась своя, отдельная, неистовая жизнь.

Прошло несколько часов. Время в отделении близилось к вечерней смене. Колесников по звонку спустился в приёмное отделение на экстренное совещание. Пациенты бродили по коридору, слонялись к туалетам, шелестели остатками обеда в палатах.

Вечером коридор погрузился в полумрак. Дежурное освещение ещё не включили. Длинный проход тонул в сизых сумерках, пробивающихся через грязные окна в торцах. Воздух стал ещё тяжелее, гуще. Пропитанный запахами немытого тела, дезинфекции и остывшей больничной еды — кашей и тушёной капустой.

Наконец, Смирнов щелкнул дверью кабинета, сияя победной улыбкой — в кармане оказалось то, что нужно для закрытия потребности пациентки. Вышел в коридор по направлению к 314-й.

Пациенты, кто мог передвигаться, медленно бродили, опираясь на стены или капельницы на колёсиках. Молчаливые, апатичные тени. Некоторые смотрели на заведующего, когда он проходил. Взгляды пустые, уставшие. Но в некоторых — скрытое, острое внимание. Они словно всё видели. Будто знали, куда он идёт и что у него в кармане. Шелест шлёпанцев пробегал шёпотом по линолеуму.

Дверь в палату 314 была приоткрыта. Внутри горела тусклая настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на кровать. Капельница уже была снята. Анна сидела, прислонившись к поднятому изголовью, и смотрела в экран своего телефона. Свет от него освещал лицо снизу, делая черты резкими, подчёркивая впалость щёк. Она казалась немного собраннее, дыхание ровнее — преднизолон сделал своё дело. Но слабость и та напряжённая настороженность никуда не делись.

Она заметила его тень в дверном проёме. Медленно подняла голову. Палец замер над экраном.

— Андрей Викторович… — голос по-прежнему тих, но теперь чётче звучало ожидание.

Он вошёл. Закрыл дверь, но не до конца. Щель оставалась — и для звуков коридора, и для вида из него.

Достал из кармана халата две шприц-ручки. Упаковки целлофановые, ненарушенные, с едва различимыми сериями. Положил их на тумбочку рядом со стаканом воды. Они лежали там, холодные и безмолвные, как два цилиндрических факта.

Она смотрела на них, не двигаясь. Глаза расширились, затем сузились. Горло сглотнуло. Она понимала. Это не больничный запас. Это было его. Частное. Дорогое.

— Лантус… — произнесла она шёпотом, узнавая. — Его… ни у кого нет.

Оторвала взгляд от лекарства. Посмотрела на него. В глазах была не благодарность. Это был взгляд человека, который видит пропасть и знает, что сейчас ему предложат контракт на её краю.

— Что… нужно? — повторила свой утренний вопрос. Голос теперь твёрже, без дрожи.

Смирнов спокойно кивнул, видя её лёгкую оживленность. На соседней пустой койке лежало мокрое банное полотенце.

— Анна, самое главное: вам стало получше? Всё это время я только и думал об этом чёртовом инсулине, который делают фиг знает где... из-под полы. — Он указал рукой на шприц-ручки на тумбочке. — Это — совсем другое. И работает по-другому, не как у бедолаг из красной зоны. Вам двух инъекций хватит на несколько суток беззаботной жизни. После этого — хоть выписывай! Лишь бы средства были... Но вы ведь понимаете, что на постоянку тут и зарплаты не хватит?

Он почесал щетину, разглядывая её обнажённые икры под сорочкой.

— В больнице или дома... за ваше состояние платили бы все родные — придется на одной каше жить. А люди выкручиваются. Где-то можно договориться и сэкономить. Особенно когда ситуация подходящая, и лишних глаз нет...

Она молчала, глядя на свои ноги, на бледную кожу и выступающие косточки лодыжек. Его слова оседали в тишине палаты, тяжёлые и неумолимые, как диагноз. Она понимала каждую букву, каждый подтекст.

Медленно провела рукой по горлу, где ещё могла чувствоваться остаточная отечность. Взгляд блуждал от шприц-ручек к нему, затем к щели в двери. За ней — неясные больничные шумы. Смех дежурных медсестёр из дальнего конца. Гулкий звук тележки.

— Несколько суток… беззаботной жизни. — Повторила она его фразу. В голосе — горькая, почти беззвучная усмешка. — Звучит… как сказка.

Наконец подняла на него взгляд. В глазах больше не было ни страха, ни покорности. Только холодная, трезвая ясность и усталая решимость человека, которому нечего терять, кроме этой жизни, тянущейся изо дня в день.

— Лишних глаз здесь… действительно нет. Только… стены. — Голос стал чуть громче, но оставался ровным. — Андрей Викторович. Вы хотите, чтобы я… сама предложила, чем могу заплатить? Прямо сейчас? Пока… «средства» лежат на тумбочке?

Она не отводила взгляда. Пальцы слегка сжимали край одеяла.

— Или… — крошечная пауза, словно собираясь с духом, — …вы уже всё рассчитали? И для вас… важно не столько «чем», сколько… сам факт?

Анна смотрела прямо на него, не мигая. В вопросе был не вызов, а попытка понять окончательные правила этой мрачной игры, в которую её втянули. Воздух в палате казался густым, как сироп. Жёлтый свет лампы отбрасывал длинные, искажённые тени на стены.

Смирнов склонил лицо к полу, поправил короткую копну волос правой рукой. Посмотрел ей в глаза. Верхняя губа чуть дрожала. В кармане халата пальцы шелестели ключами. Тот самый — от двери 314-й — напрашивался меж подушечек.

— Право, Господи. Вы.. поймите, я же о вас забочусь... — медленно шагнул он к двери в палату, вставляя ключ в замок.

Щелчок окончательно отделил коридор. Взгляд вернулся к ней.

— Ну, заплатите вы один раз пару тысяч — это сколько в месяц надо? А если кто-то из близких заболеет, трудоспособный? Тогда что, кредиты? К тому же, я... выполняю свой врачебный долг. Моя услуга — за ваше человеческое тепло. Даже не за деньги.

Она следила за движением ключа в замке. Щелчок заставил плечи слегка вздрогнуть, как от лёгкого удара током. Теперь комната была герметичным аквариумом, а он — единственный, кто контролировал подачу кислорода.

Её взгляд скользнул от его лица к ключу, потом обратно. «Человеческое тепло». Эти слова, казалось, вызывали у неё тошноту. Она закрыла глаза на секунду, глубоко, медленно вдыхая. Открыла — в них была пустота. Та самая пустота, в которую уходят все эмоции, когда выбор сводится к биологии.

— Я… понимаю. — сказала она тихо, монотонно. — Врачебный долг. Услуга. Человеческое… тепло.

Посмотрела на шприц-ручки. Две маленькие пластиковые трубочки, которые стоили больше, чем её достоинство на сегодня. И, возможно, на завтра.

Медленно, с видимым усилием, она откинула одеяло. Больничная сорочка была короткой, открывала бледные, слишком худые ноги почти до бедер. Она не смотрела на него. Взгляд устремлён в потолок. Тело совершенно неподвижно, застыло в ожидании. Руки лежали вдоль туловища ладонями вверх — жест полной, безропотной капитуляции.

— Тогда… выполняйте ваш долг, Андрей Викторович. — голос звучал приглушённо, но чётко, без дрожи. — А я… постараюсь… быть… достаточно тёплой.

В палате воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Она лежала, отвернув голову к стене. Но глаза были открыты. Она смотрела на трещину в штукатурке, зрачки расширены в полумраке.

Смирнов стоял перед её койкой. Вдруг из-за стены раскатился глухой звон музыки. Запел какой-то заводной поп, вперемешку с женским смехом. Это заставило перевести взгляд в сторону двери.

— А.. чёрт, опять сестры конец смены празднуют. У каждого свои заботы, да? — хитрая улыбка растянула его губы.

Он аккуратно снял халат, кинул его на соседнюю койку, к мокрому полотенцу. Расстегнул рубашку. У воротника было видно янтарное пятнышко — от коньяка?

— Я смотрю, ты уже успела сбегать в ванную сполоснуться..? Это даже хорошо. Ни к чему переживать, мы ведь взрослые люди. Секс — это жизнь.

Она не отвечала сразу. Взгляд оставался прикованным к трещине на потолке. Музыка за стеной звучала дико неуместно — бодрый бит и женский смех, пробивающиеся сквозь бетон, лишь подчёркивали гнетущую интимность этой сцены.

Его вопрос о гигиене заставил губы чуть дрогнуть — возможно, от стыда, возможно, от горькой иронии.

— В ванной… да. Сбегала. — голос звучал глухо, отстранённо. — После капельницы… силы появились… немного.

Медленно повернула голову на подушке, чтобы посмотреть на него. Глаза казались огромными в бледном лице. В них отражался тусклый свет лампы и его фигура.

— Взрослые люди… — повторила она. В голосе проскользнуло что-то вроде хриплого, беззвучного выдоха, который мог бы быть смехом. — Да. Я… готова.

Её тело лежало неподвижно, но мышцы живота слегка напряглись. Она видела его, видела ситуацию и принимала её, как принимают неизбежную хирургическую операцию.

Один из её пальцев слегка постукивал по простыне — быстрый, нервный ритм, который она, казалось, не контролировала.

— Только… — вдруг произнесла чуть громче, перекрывая звуки музыки, — …вентиляция. Она здесь… всё записывает. Шум. Не слова… но шум.

Сказала это не как угрозу, а как констатацию факта. Возможно, даже как предупреждение ему. Потом взгляд снова стал пустым.

— Как вам… удобнее, Андрей Викторович.

Его рубашка распахнулась, обнажив волосатую грудь с лёгким животиком — типичное строение для 40-летнего. Пальцы спешили с ремнём. Резиновые кроксы отбивали бит из-за стены или просто отражали нетерпение.

Внезапно его лицо поразила ухмылка, истеричный смех.

— Вентиляция... записывает? Ты что, Миронова, от... в общем ты глюканов словила? — смех перешёл в чуть серьезную улыбку.

Его глаза приковались к её груди под сорочкой, что периодически приподнималась дыханием.

— Ладно, будет тебе спасение. Сделаем 2+1, если расслабишься. Это ж считай как с мужем, да? Медленно и нежно, как женщинам нравится...

Его смех звучал резко, нервно, резал тишину палаты. Она не улыбнулась в ответ. Лицо оставалось каменным. Снова перевела взгляд на потолок, когда он упомянул её «помрачение» и «мужа».

— С мужем… — произнесла она шёпотом, и голос на миг сорвался. — У меня… нет мужа. Три года как.

Замолчала, сглотнув. Грудь под тонкой тканью сорочки поднималась чаще, но не от волнения, а от сдерживаемого, почти панического дыхания. Она сознательно пыталась его замедлить, делая глубокие, дрожащие вдохи.

— Делайте… что должны. — сказала она, и голос обрёл ледяную, отточенную чёткость. — Я… не буду мешать. И… не зажмурюсь. Если это… важно для вашего… долга.

Тело её лежало как распятое. Но пальцы, теребящие простыню, сжались в кулаки, костяшки побелели. Она не смотрела на его распахнутую рубашку, на ремень. Взгляд был прикован к серому потолку, к трещине, которая казалась ей теперь единственной реальной вещью в этом кошмаре.

Она ждала. Молча. Дыхание её теперь было ровным, но слишком громким в тишине комнаты, нарушаемой лишь приглушёнными ударами музыки.

Штаны сползли до колен. За ними — мужские трусы. Эрекция была уже очевидна, привлекая её косой взгляд. Он уверенно забрался на койку, пружины скрипели под общим весом.

— Получается, ты за три года впервые... голого мужика видишь? — его ладони бесцеремонно раздвинули её ноги, задрали сорочку вверх, скользнули вдоль бледного живота, настигая грудь сжиманием.

Глаза жадно впитывали картинку женской промежности.

— Тело-то соскучилось... Всего несколько минут и... потом поедешь домой, обратно в холодную квартиру, снова искать инсулин. Больной разум требует святости, а тело.. вечно страдает.

Она покорно позволила ему раздвинуть свои ноги. Кожа на внутренней поверхности бёдер была холодной, мурашки побежали от прикосновения. Когда его пальцы скользнули по её животу к груди, всё тело содрогнулось — короткий, неконтролируемый спазм. Её грудь неполная, мягкая. Сосок под его пальцем моментально затвердел, что вызвало у него усмешку. Но на её лице была лишь гримаса стыда.

Слова о «святости» и «страдающем теле» заставили её глаза на мгновение метнуться к нему. В них вспыхнуло что-то дикое, почти ненавистное, но тут же погасло.

— Тело… не соскучилось. Оно… забыло. — выдавила она сквозь стиснутые зубы, голос хрипел. — И разум… не святой. Он просто… выживает. Как и ваш.

Сделала глубокий, прерывистый вдох, когда он задрал сорочку выше, полностью обнажая её. Промежность была бледной, лобок аккуратно подстрижен — след недавнего, ещё «добольничного» ухода. Но сейчас там было сухо. Не было ни малейших признаков возбуждения, только физиологическая реакция на холодный воздух и унижение.

Его взгляд, жадно изучающий её, казалось, жёг кожу сильнее, чем прикосновения. Она пыталась сфокусироваться на звуках музыки за стеной, но они уже не доходили до сознания. Весь мир сузился до этой койки, до его веса на ней, до его дыхания у её лица.

— Делайте… быстрее. — прошептала она, закрыв глаза, но почти тут же снова открыв их, исполняя своё обещание не зажмуриваться. — Пока… музыка играет.

Он лишь хихикнул, глядя на её нелепую физиономию, как у зажатого мышонка. Руки продолжали гладить её интимные области, легонько сдавливать и изучать, словно массаж. Эрекция чуть подёргивалась в стороне.

— Ань, я же не дурак, часть тебя этого не хочет.

Он отстранился на секунду, но лишь чтобы пошарить пальцами в спущенных штанах. Из кармана вывернулся небольшой пакетик с «глицерин-гелем». Всё это время музыка за стеной продолжала играть, перебивая объявления громкоговорителя из коридора — в красной зоне опять новоприбывшие.

Шуршание пакетика, шорох отрывающейся полоски — эти бытовые, приземлённые звуки казались в этой ситуации особенно кощунственными. Её взгляд следил за его движениями, когда он выдавливал прозрачный гель на пальцы. Холодная капля упала ей на внутреннюю поверхность бедра. Она вздрогнула.

— Вы… предусмотрительны. — произнесла она монотонно, без интонации. — Как хороший… администратор.

Тело всё ещё было напряжено, как струна. Она видела, как он покрывал гелем свои пальцы, а затем свой эрегированный член. Этот методичный, гигиеничный ритуал подготовки окончательно стирал последние намёки на что-то человеческое, оставляя лишь механистичную, циничную транзакцию.

Объявления из красной зоны, неразборчивые, гулкие, смешивались с поп-битом. Два параллельных мира страдания — шумный, публичный хаос лихорадочных и эта тихая, приватная пытка одного-лишнего.

Она снова перевела взгляд на потолок. Руки всё так же были сжаты в кулаки по бокам.

— Часть меня… ничего не хочет уже три года. — сказала она в пустоту. — Делайте, что договорились. Я… своё тепло отдам. Вы… своё лекарство.

— Да, как у гинеколога на осмотре... — наконец он лёг на неё, кладя подбородок на плечо.

Волосатый мужской торс немного давил на её грудь, раздражая соски. За дверью послышался грохот больничного лифта, за ним и кастрюль — баландёрша привезла ужин с дальней стороны этажа.

— Всего лишь одно неприятное вмешательство в интимную зону и... — смазанный член гладко скользнул внутрь, раздвигая её половые губы.

Чавкающий звук предвосхитил их общий стон. Эрекция мгновенно затвердела, знакомясь с её внутренней текстурой.

Проникновение вызвало у неё сдавленный выдох — «ххх-аа» — больше похожий на стон от внезапной боли, чем на что-либо иное. Внутренние мышцы судорожно сжались, инстинктивно сопротивляясь вторжению. Но они были слабы, атрофированы от долгой болезни и бездействия.

Его вес прижимал её к матрасу. Пружины кровати скрипели в такт движению. Она по обыкновению старалась не смотреть на него. Дыхание прерывистое, рваное.

Внутри она была сухой и тугой, несмотря на гель. Каждое его движение вызывало тихое, влажное, чавкающее звучание и новый, подавленный стон у неё в горле. Её тело не отвечало, не двигалось навстречу, оно лишь терпело. Но физиология брала своё — при глубоком толчке бедро дёргалось, а пальцы ног судорожно сгибались.

Запахи в комнате смешивались: спирт и скипидар, её пот, его коньячный перегар и сладковатый запах геля.

Она не шевелилась сознательно. Только грудь под его весом тяжело вздымалась. А по виску, у самого края глаза, медленно скатывалась и исчезала в волосах единственная слеза, которую она, казалось, даже не чувствовала.

Его тело двигалось медленно, в расчёте на её физиологию. Пальцы сжимали больничную простыню в наслаждении. Каждая фрикция одаряла экстазом, приводимым дрожью её тела. Мускулатура последовательно расслабилась.

— Ты пока.. представь своего любовника из фантазий.. или то, как кайфанешь, когда введешь инсулин? — прошептал он ей на ухо.

В коридоре баландёрша судорожно разливала столовский суп по мискам: хлоп, чварк, звук льющейся склизкой жидкости. В сестринской музыка сменилась на спокойный вальс, «девки» прощались.

Его шёпот скользнул по её влажному уху, но она не отвечала. Фантазии, если они и были, давно умерли. Её кайф, если он и был возможен, — это предстоящая выписка, поездка домой, под тёплое одеяло. А не это.

Тело всё так же пассивно принимало его ритмичные толчки. Но когда он упомянул инсулин, веки чуть дрогнули. Глаза, всё ещё смотревшие в стену, на миг потеряли фокус. Возможно, она действительно представила тот момент, когда игла войдёт не в вену, а в кожу живота, и принесёт не боль, а облегчение. Это была единственная фантазия, доступная ей сейчас.

Влагалище её немного увлажнилось — физиологическая смазка, не имевшая ничего общего с желанием, просто реакция на механическое раздражение. Звуки их тел стали чуть более влажными, менее болезненными.

Внезапно громкий удар и высокотональный мат за дверью заставили её вздрогнуть всем телом, непроизвольно сжавшись вокруг Смирнова. Это движение, неконтролируемое и спазматическое, вызвало у него короткий стон удовольствия.

— Нет… любовника… — выдавила она наконец, голос хриплый, прерывистый от движения его тела в ней. — И… нет кайфа. Есть… тишина. В голове… когда не болит.

Замолчала, переводя дух. Руки всё ещё были сжаты в кулаки, но один палец разжался и сейчас слабо царапал наволочку, будто чертя невидимые знаки.

— Делай… уже… кончай. — прошептала она, и в голосе прорвалась первая, слабая нота отчаяния, мольбы. — Я… всё равно… уже как… уличная.

Её согласие подстегнуло его страсть. Он ускорил движения, не взирая на звуки за дверью. Дыхание тяжелело, живот сокращался от тепла активности. Койка ритмично потрескивала в такт.

— Да что ты, Ань... — между влажными хлопками продолжал он. — ...тебе бы мужика хорошего, с деньгами. Он.. быстро на ноги подымет, без «б».

Динамики за стенкой извлекали одну чудесную гармонь за другой. Кашель пациентов и разговоры медперсонала, потряхивание тележки с едой в унисон к интимными звукам — всё это превратилось в один какофонический оркестр.

Его слова о «хорошем мужике» повисли в воздухе, бессмысленные и жестокие. Она не отвечала. Тело продолжало принимать движения, бедра амортизировали удары. Но внутри неё была пустота, которую не заполнить ни деньгами, ни словами.

Её дыхание стало поверхностным. Она перестала даже стонать. Только слезы текли непрерывным потоком, образуя тёмное пятно на наволочке. Взгляд окончательно остекленел, уставившись в одну точку, но ему было все равно.

Какофония звуков за дверью внезапно разрешилась. Музыка в сестринской переключилась на старую, ностальгическую мелодию — что-то вроде меланхоличной исповеди под гитару. Томный женский голос пел о любви. Этот контраст казался настолько чудовищным, что её губы на мгновение искривились в подобии улыбки — жуткой, безрадостной гримасе.

Он ускорился. Тело напряглось в преддверии кульминации. Её внутренние мышцы инстинктивно сжались вокруг него сильнее — непроизвольная реакция, которую он мог принять за отклик. Она чувствовала это изменение в его ритме, в его дыхании.

— Всё… — прошептала Анна, и в этом слове был не призыв, а констатация конца. — Почти… всё.

Она закрыла глаза. Наконец. Но не от стыда или удовольствия. От усталости. От невозможности больше это видеть. Тело обмякло, окончательно сдавшись. Ожидая финала. Ожидая своего лекарства.

Голос певицы за стенкой материализовался в голове — «Море... Поймает в сети наши души...» Земфиры. Он продолжал толкаться, зверино стоная от надвигающейся приятной судороги. А песня всё играла (...тебе, я чую, нужен воздух.. лежим в такой огромной луже...).

— Ёпт! Вече́рка.. опять Настюха свою «зефирку» врубила.. Ааах, бля!

Толчки стали хаотичными, глубокими. Он закопал лицо в её подушку, извергаясь внутрь с наслаждением. Массивная спина вспотела, обдуваясь прохладой с форточки.

Его оргазм сотряс её тело, как последний, ненужный толчок. Ей было плевать. Только веки слегка задрожали, когда семя заполнило её. Тёплая, липкая жидкость внутри казалась ей самым отвратительным и одновременно самым незначительным из всего, что произошло.

Песня Земфиры доносилась приглушённо. Но слова о «луже» и «душах» звучали теперь как злая, точная насмешка. Она открыла глаза. Слёз больше не было. Только сухое, пустое выражение.

Заведующий отполз от неё, оставив лежать в растерзанном виде. Сорочка задрана до груди, бледные ноги раздвинуты. Она не торопилась прикрываться. Взгляд медленно перевёлся с потолка на тумбочку. На те две шприц-ручки.

Анна сделала глубокий, дрожащий вдох, как бы вспоминая, как дышать самостоятельно. Затем, с видимым усилием, подтянула сорочку, прикрывая промежность. Движения механические, без стыда. Лишь практическая необходимость.

— Вы… свой долг исполнили. — сказала она ровно, не глядя на него. — Теперь… моё лекарство. Пожалуйста.

Голос звучал не как просьба, а как напоминание об условиях контракта. Она протянула руку к тумбочке, но не дотрагивалась. Ждала его разрешения, его формального кивка. Пальцы слегка дрожали — не от волнения, а от слабости и сдерживаемого, холодного гнева.

Смирнов перевёл дыхание, отмахивая зной ладонью. Койка неудобно скрипела под весом его таза.

— Б-бери.. на тумбочке твоя награда.

Затем встал, давя на рёбра руками, будто разминаясь. Достал из кармана халата, лежащего на койке, пачку влажных салфеток. А также третий обещанный... бонусный шприц. Кинул ей между ног.

— Держи, я ж.. подготовился, как к любой процедуре.

За стеной звонкий шелест гитары затих после финальной строчки (...Прости меня моя любовь). После чего включился электронный бит, который кто-то сразу сделал потише.

Она смотрела на шприц, упавший между её бёдер, как на мусор. Лицо не выражало ничего. Медленно подняла руку. Взяла сначала две шприц-ручки с тумбочки, крепко сжимая их в кулаке — так крепко, что пластик мог треснуть. Затем, с тем же механическим движением, подобрала и третий шприц с простыни. Положила все три предмета себе на живот, накрыв их ладонью.

— Спасибо… за процедуру, Андрей Викторович. — голос звучал абсолютно ровно, без капли иронии или злобы. Это была формальность. Пустая скорлупа слов. — Мне… нужно будет сделать укол. И… привести себя в порядок. Перед… выпиской.

Отвела взгляд, глядя на свою руку, сжимающую инсулин. Казалось, она уже его не видела. Он для неё превратился в неодушевлённый объект, в часть больничного механизма, который выдал ей необходимый ресурс.

Андрей Викторович одевался в тишине, нарушаемой лишь приглушённым электронным битом из-за стены. Она лежала неподвижно, дожидаясь, когда он уйдёт, чтобы начать свой отсчёт новых «суток беззаботной жизни».

Он лишь кивнул на её слова, вытирая свои гениталии теми же салфетками.

— Я уже говорил тебе.. вам.. выше нос, да? Анна, это всё строго между нами! Вы же понимаете, да?

Внезапно в дверь кто-то постучался. Послышался голос Колесникова, вопрос с названной фамилией Миронова.

— Вот же.. заноза! — прошептал Смирнов, быстро накидывая на себя халат, отряхивая складки.

Глаза бегали между дверью и выражением Анны.

— Слышь, давай, приведи себя в порядок!

Сказал он ей. Затем, едва застегнув ремень, взял ключи и отпёр дверь палаты.

Дверь открылась, но не полностью — Смирнов преградил проход своим телом. За его плечом был виден Колесников. Не в халате, только в свитере. Руки в карманах. Лицо бледное от усталости, но глаза острые, внимательные. Он смотрел сначала на заведующего, потом пытался заглянуть через его плечо в палату.

— Андрей Викторович. Вы тут. Я по поводу Мироновой. Дежурная медсестра говорит, преднизолон капали, но данных в журнале нет. И состояние её всё равно требует…

Голос прервался, когда его взгляд, наконец, нашёл Анну на койке. Он увидел её — сорочку, небрежно натянутую, заплаканное лицо, раздвинутые ноги под одеялом, руку, судорожно сжимающую что-то на животе. И ключ в руке Смирнова.

В глазах Колесникова всё застыло. Усталость сменилась мгновенным, ледяным пониманием. Он смотрел на Смирнова. И в его взгляде не было уже ни почтительности, ни даже усталого вызова. Только чистое, немое презрение и что-то вроде брезгливой жалости — к ней, к себе, ко всей этой системе.

Анна, услышав голос, медленно, как автомат, натянула одеяло до подбородка, пряча инсулин под тканью. Повернула голову к стене, закрыв глаза. Её поза говорила только об одном: «Я здесь ни при чём. Я — просто пациентка».

— Состояние… — Колесников продолжил, отрывая взгляд от неё и вновь фиксируя его на Смирнове. Голос его теперь был ровный, но каждый звук отточен, как скальпель. — …видимо, стабилизировалось. По крайней мере, достаточно для… ваших методов. Извините, что отвлёк. Журнал смены… я заполню сам.

Сделал шаг назад, давая пространство для выхода. Лицо его было каменной маской. Он больше не врач, спрашивающий у заведующего. Он — свидетель.

Смирнов медленно, кривя лицо, ступил в коридор, вплотную закрыв за собой дверь. Посмотрел на Сергея с холодной отстранённостью, застёгивая верхние пуговицы халата.

— Стабилизировалось... — сухо отрезал он.

В соседней палате кого-то начало рвать. Санитарки сбежались на запах блевотины с тряпками в морщинистых руках и заборными матами, сотрясающими отделение будто не впервой.

— Это я так.. дверь закрыл, чтобы давление ей спокойно померить.. после твоего нелепого инсулина. — он хватанул стетоскоп на груди за металлическую шейку, тряся им как погремушкой.

Щёки заведующего неловко розовели.

— Нормальный укол уже у неё. Запиши в карту — семья доставила.. импортный препарат.

Колесников молча слушал эту несвязную тираду. Взгляд скользил по его лицу, по расстёгнутому вороту рубашки, по стетоскопу в его дрожащей руке. Он видел всё: розовые щёки, пот на висках, запах секса и страха, который тот пытался перебить влажными салфетками.

Сергей не отвечал сразу. Вместо этого он медленно вытащил руки из карманов, скрестил их на груди. Этот жест говорил: «Я не верю ни одному вашему слову, и мы оба это знаем».

— Семья доставила. Импортный препарат. — повторил он слова Смирнова медленно, как бы записывая их в невидимый протокол. — Хорошо. В карте будет так и указано.

Сделал паузу. Взгляд устремился на дверь палаты 314, затем вернулся к Смирнову. В уголках губ играло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Но в ней не было ни капли тепла.

— Давление… после такого, конечно, нужно мерить. И не только давление. — Голос опустился до почтительного, но ядовитого шёпота, предназначенного только для его ушей. — Андрей Викторович, я пойду. У меня ещё пять таких же «стабилизированных». И карты… их нужно заполнять очень аккуратно. Чтобы потом… ни у кого не возникло вопросов.

Колесников кивнул формально, вежливо. И, не дожидаясь ответа, развернулся и рванул по коридору. Шаги чёткие, ровные. Он не оглядывался.

Смирнов остался стоять у закрытой двери. Из палаты Мироновой не доносилось ни звука. Только из соседней — шум уборки, ругань санитарок и слабый, жалобный стон пожилого пациента, пытающегося сдержать рвотные позывы.

Он сделал два полушага в сторону удаляющегося терапевта и крикнул ему вслед:

— И не забудь обслужить люксовую палату, Сергей!

Фигура Колесникова окончательно удалилась за дверью в ординаторскую. Смирнов с облегчением выдохнул, смотря на след рвоты в палате напротив. Смахнул пот со лба.

— Ну, всё... — прошептал он для себя.

И быстро зашагал в свой кабинет, не встречаясь взглядом с медсестрами на пересменке. Лишь одна из них, молодая в розовом костюме с бейджем «Анастасия», искренне улыбнулась ему.

Санитарки у двери напротив заканчивали уборку, брезгливо морщились, переговаривались шёпотом. Одна из них бросила на него быстрый, скользящий взгляд — в нём не было любопытства, только усталое равнодушие и, возможно, доля презрения. Они всё видели. Они всё знали. Но у них свои заботы.

Он почти бежал в свой кабинет. Дверь с табличкой «Зав. отделением, А. В. Смирнов» оказалась не заперта. Он вошёл, захлопнул её за собой, прислонился спиной к холодной поверхности.

Кабинет маленький, заставленный стеллажами с папками. На столе — гора бумаг, старый компьютер с замершей картинкой, кружка с остатками холодного чая. Воздух спёртый, пах пылью и старыми документами.

На столе, рядом с клавиатурой, лежал распечатанный листок — список пациентов, ожидающих перевода в «красную» зону. Среди фамилий — Миронова А. Л., а напротив пометка карандашом: «Сахар будет компенсирован. Выписать?»

Из-за тонкой стены доносился приглушённый разговор из ординаторской. Голоса — Колесникова и другой подчиненной. Слов было не разобрать, но тон ровный, деловой. Без эмоций.

Он снял халат, бросил его на спинку стула. На рубашке, у низа живота, чуть заметное пятно — следы от геля или чего-то ещё. Он сел за стол, опустил голову в ладони. В ушах ещё звучала та песня Земфиры, смешанная с чавкающими звуками и её прерывистым дыханием.

За окном уже совсем стемнело. В стекле отражалось его бледное, осунувшееся лицо и беспорядочно торчащие волосы. Он потянулся к ящику стола, где стояла почти полная бутылка подарочного коньяка и гранёный стакан. В скрытой нише виднелись коробки чая, премиальных конфет, толстые конверты от благодарных родственников пациентов.

Он откинул конверты и быстро откупорил бутылку, налил полстакана ржавого напитка. Манерно положил ноги на стол, уперев туфли в листок с перечнем пациентов. Расслабил спину в кресле. И наконец, лениво потянулся за мышкой, чтобы включить следующую серию сериала про Третий рейх — что-то об эксперименте с горючим гелем на заключённой советской женщине. Строгая бюрократическая речь офицера СС перебила шум вентиляции в кабинете.

Коньяк обжигал горло, грубым теплом растекаясь по желудку. На экране монитора разворачивалась чёрно-белая хроника в стиле нуар: лаборатория под горой, люди в халатах со свастикой на повязках, неподвижная фигура женщины внутри экспериментальной камеры. Голос за кадром говорил на немецком, русские субтитры бежали вниз: «…образец демонстрирует неожиданную устойчивость к термическому воздействию, требуется естественная утилизация…»

Смирнов вздохнул, следя за сериальной хроникой как за обыденной жизнью. Пятки туфель мяли бумагу. Фамилия «Миронова» исчезала под грязной подошвой.

Вдруг — тихий, но настойчивый стук в дверь. Не громкий, но чёткий. И не один раз. Затем — шаги, удаляющиеся по коридору. Кто-то проверял, здесь ли он.

Спустя минуту за стеной, в ординаторской, раздался приглушённый, но ясный голос Анастасии, дежурной медсестры, обращённый, судя по всему, к Колесникову:

— Сергей Валерьевич, вам из приёмного звонили. Спрашивали про Миронову. Говорят, её… сестра приехала. С мандаринами. И… с вопросами.

Наступила пауза.

Потом послышался голос Колесникова, ровный и громче обычного, словно намеренно:

— Сестра? Интересно. А где она, её сестра, всё это время была? Передайте, что состояние пациентки стабильное, завтра возможна выписка. Все назначения… выполнены в полном объёме. Лично заведующим отделением.

Ещё одна пауза. Затем шаги. И снова тишина, нарушаемая только тараторящей немецкой речью из его монитора.

Он кивнул, почти счастливо улыбнувшись, допил коньяк, налил ещё. Рука дрожала, и жидкость пролилась на штаны, оставляя тёмное пятно. На экране офицер СС что-то записывал в журнал, его лицо бесстрастно. Кто-то восторженно кричал «Зиг Хайль!» в противовес жалобным стонам.

За окном кабинета заведующего, в чёрном небе, отражался свет из «красной» зоны — там шла своя, безостановочная война.

Тишину снова разорвал телефонный звонок на его столе. Старый аппарат вибрировал, спикер звенел противно. Он звонил и звонил. Андрей Викторович бросил на него короткий взгляд, убедившись, что светодиод горит не у надписи «Палата Люкс» и потерял интерес.

Телефон пропищал ещё минуту и замолк, казалось, на той линии ответа уже не дождутся.

Эпилог

Коридор погружался в вечернюю дремоту. Гул вентиляции, приглушённый кашель, далёкие шаги. У двери 314-й стояла женщина лет сорока — Людмила, сестра Анны. В одной руке — потрёпанная дорожная сумка, в другой — сетка с мандаринами, ярким и немыслимым пятном в этом мире хлора и серых стен.

Она вошла, негромко позвав:
— Ань?

Анна лежала, отвернувшись к стене. Волосы были собраны, лицо умыто. На тумбочке, рядом с телефоном, лежали три шприц-ручки. Целлофан блестел под тусклым светом лампы.

Людмила подошла, поставила мандарины.
— Я везде обзвонила, этот твой «Лантус»... Ой, а это что? Ты достала? — её голос сорвался на шёпот.

Анна медленно повернулась. Взгляд был пустым и тяжёлым.
— Достала. Больничный запас. Заведующий... помог. Выписывают завтра.

— Слава богу... — Людмила облегчённо выдохнула, присела на край койки. — Значит, сэкономили? Он... как, по блату? Надо ему что передать? Я готова.

— Нет. Ничего не надо. Всё улажено. Лично. Без денег.
Ответ прозвучал ровно, как отчёт. Анна смотрела прямо на сестру, и в её глазах что-то предостерегало.

— Как это — улажено? Ты что, бумаги какие подписала?
— Никаких бумаг. — Анна перебила, и в её голосе впервые появилась сталь. — Проблема решена. Ты меня поняла, Люда?

Она помолчала, давая словам осесть.
— Если начнёшь спрашивать, жаловаться... Всё отменят. Инсулин изымут. Меня здесь... или вообще... доведут до инфаркта. А его не тронут. Он у них как.. Иудушка. У него все карты. Колесников это видел, и то молчит. Ты поняла?

Людмила замерла. Она смотрела на сестру, на эти три цилиндра, на слишком спокойное, отрешенное лицо. И медленно кивнула, опустив глаза.
— Поняла... Договорились. Молчок.

— Да. Молчок. — Анна откинулась на подушку. — И мандарины забери себе. Мне они сейчас горькие покажутся. А ты... спасибо, что приехала.

Людмила взяла сетку, бесцельно перебирая целлофан. Она хотела обнять Анну, но что-то остановило — невидимая стена. Вместо этого она лишь коснулась её холодной руки.
— Завтра заеду. Заберу. Домой.

Она вышла в коридор. Воздух здесь был гуще, насыщенный спиртом, лекарствами и внезапной, дикой нотой — запахом разогретого в микроволновке шашлыка с луком. Двери напротив, с табличкой «Палата 1-А (Люкс)», была приоткрыта. Оттуда высунулся мужичок лет шестидесяти, пузатый, в дорогом халате поверх пижамы. В руке у него была электронная сигарета. Он окинул Людмилу равнодушным взглядом и хрипло спросил, обращаясь в пространство:

— Медсестра! А Колесникова не видели? Тот, долговязый. Мне б ему вопрос — эту мою клизму сегодня ставить, или как? А то вчерашняя не сработала, извините за подробности.

Из-за его спины доносился звук телевизора. Людмила не ответила, просто ускорила шаг. У поста её на мгновение поймал взгляд дежурной сестры Анастасии — наивно добрый, но всё понимающий. Она молча кивнула в сторону выходов. Людмила прошла мимо, шлёпая по линолеуму мокрыми бахилами. Запах шашлыка преследовал её до самого лестничного пролёта.

В палате Анна взяла одну шприц-ручку, прижала холодный пластик ко лбу и закрыла глаза. За стенкой, с «люкса», посредством форточки тянула вонь ароматического курева. А в «красную» зону, за стеклом, везли нового пациента. Или новый аппарат ИВЛ.