Читать онлайн "СВО: из 200 в 300 и 500"

Моему младшему брату

Чего терять? Всё на гражданке пропил.
Случись чего – водяры накати!
Из двести в триста и пятьсот – в одном флаконе
Он умудрился, Господи, прости!
(Крестина Гладкевич)

В окопах Великой Отечественной Войны романов не читали, только симоновское «Жди меня» и молитвы. Криво, косо, но искренне и от души. «Господи, помилуй!», вот и вся молитва. А потому что, в окопах атеистов не было. То же и сегодня…

Неожиданный звонок

На белой прикроватной тумбочке запиликал WhatsApp в дешёвом китайском смартфоне, который Женьке вместе с новой SIM-кой и гарнитурой днями принесли хабаровские волонтёры. А то же вообще никакой связи не было, свой-то телефон куда-то делся при взрыве.

- Алло... - большим пальцем правой руки, торчащим из гипса, Женька нажал на кнопку гарнитуры, заботливо вставленной ему в ухо всё теми же волонтёрами. Спасибо им, ещё ему трусы купили, очки, кроссворды и сыну Юре позвонили - фотку Женькину ему послали, что это он и его новый номер.

Таким образом, отвечать по телефону Женька уже умел, а вот если самому нужно было позвонить, то звал набрать номер сестричку.

Теперь сын Юра, бывшая жена Наташа, которых он давно уже потерял из-за водки, каждый день ему звонили, поддерживали, и вообще... опять они у него появились. Даже старший брат Миша, когда узнал, что Женьку ранило, сподобился выйти на связь, видать, простил, а может, просто, пожалел.

Сначала Женька по телефону всё больше молчал, кончик языка срезан был осколком, и зубы выбиты, трудно было говорить, шепелявил. Но потом, как немного зажило, разболтался. Милое же дело со своими поболтать вволю, когда лежишь целыми днями и делать, ну совсем нечего.

Госпиталь

Хмурое декабрьское утро 2024 года. Триста первый окружной клинический военный госпиталь в Хабаровске, что на улице Серышева - огромный современный медицинский комплекс, жил своей жизнью.

Санитарки на отделениях уже закончили развозить по палатам завтрак, собрали посуду и теперь в них на совесть прибирались - намывали полы, протирали дезинфицирующим раствором стены, окна, тумбочки и кровати.

Медсёстры обихаживали пациентов - перевязывали, по назначению готовили их к операциям, таблетки, уколы - никого не пропустить! А кого и с ложечки приходилось кормить, утки менять, подмывать, мокрыми салфетками протирать. Нормально!

Врачи со студентами-медиками белыми стаями перелетали вслед за вожаком-профессором из палаты в палату - утренний обход. Раньше, до СВО, основными пациентами этого госпиталя были ветераны ВОВ, афганской и чеченской войн, со своими хроническими старческими недугами, и гражданские со всеми болячками подряд, а сейчас, пожалуйста:

Осколочное ранение головы с дефектом мягких тканей нижней губы.

Осколочное слепое ранение правого глаза.

Множественные осколочные ранения мягких тканей груди, живота и конечностей.

Многооскольчатый перелом костей левого предплечья в нижней трети с обширным дефектом мягких тканей и дефектом костной ткани большеберцовой кости.

Огнестрельный многооскольчатый перелом костей левого предплечья с обширным дефектом мягких тканей и костной ткани левой локтевой кости.

Ожоги I-IIIА степени.

Огнестрельный перелом альвеолярного отростка верхней и нижней челюсти.

Травматическая ампутация дистальной и части средней фаланги до средней трети её диафиза.

Перелом основания проксимальной фаланги пятого пальца правой кисти со смещением отломков.

И это только у одного Женьки был такой «миленький» наборчик ранений! Тренируйтесь на нём получше, товарищи медики, он не против! В общем, хороший это был госпиталь, в глубоком тылу, в счастливом городе Хабаровске.

Пропавшие документы

«Без бумажки, ты букашка!». Так говорит народ, который всегда прав! А документов у Женьки и впрямь не было. Никаких! Не то что это ему в госпитале жить не давало, но и не помогало, точно.

То с утра сообщали, что его уже сняли с довольствия и отправляют в его часть, но завтраком покормили.

- Это как, вместе с кроватью? – весело удивлялся Женька. - Да я бы и рад! А чего, привяжу пулемёт к спинке и та-та-та по противнику, в одних трусах, под простынкой! – одежды же у него тоже не было. Никакой.

То к обеду сообщали, что разобрались и на довольствие его опять поставили, обедом покормили. И так несколько раз. В общем, документы надо было как-то добывать!

Спасибо офицеру-строевику! Да, строевой отдел в госпитале тоже был, госпиталь же воинская часть. По личному номеру на жетоне-«смертнике», что висел у Женьки на шее, строевик выписал ему дубликат военного билета и сказал:

- Обычное дело, братишка, это армия! Пока служишь, «военник» для тебя самый главный документ и теперь он у тебя опять есть! Ладно, выздоравливай... чем мог, помог, остальное, как встанешь на ноги, решай со своей частью, военкоматом и полицией, это они паспорта выписывают.

А ещё он направил запрос от госпиталя в Женькину часть, и по этому запросу замполит Женьке и звонил.

Замполит

- Алло... - повторил Женька в телефонную гарнитуру китайского смартфона. – А вы кто?

- Алло, - ответно спросили в наушнике. - Это ефрейтор В.?

- Да, это я, слушаю.

«Это кто же меня по новому номеру разыскал? – удивился Женька, - Может Наташа его кому дала? Вряд ли, да она бы и сказала»

- А это замполит девятой роты. Помнишь б такого?

«Ну как же тебя забудешь, – подумал Женька. - Заместитель командира моей штурмовой роты по работе с личным составом, по старинке «замполит», а ещё раньше их звали «комиссары».

Человек, который сам на боевые задачи не выезжал, но много говорил и писал – отчёты, справки, наградные представления, извещения-«похоронки» и другую канцелярию роты, хотя это, по уставу - епархия старшины роты, который на боевые задачи тоже не ездил.

У «замполита» вся грудь в орденах и медалях (своя рука владыка?). Это же он у нашего взвода перед выходом на штурм изъял все личные документы, включая паспорта и военные билеты, мол, так положено. Только банковскую карточку Женьке и оставил, даже не спросил про неё почему-то.

Но на эту карточку сейчас Женьке никаких выплат не приходило, волонтёры ходили к банкомату, проверяли. А почему, собственно?

Батя

Боль в переломанном теле была, но Женька её не боялся, наоборот, ждал. Когда она приходила, то сестричка с дежурного поста отделения вкатывала ему пару кубиков какого-то хитрого обезбола в живот и боль уходила, сворачивалась ёжиком в углу сознания. А Женька потом как кино смотрел... то ли сон, то ли явь, цвет, звук, запах. Как что-то снисходило на него.

Интересно, что это на него снисходило после того обезбола, который, да, обезболивал хорошо, но с утра от него ощутимо подташнивало?

Может это Бог на него снисходил? Что там мама Аня ему в детстве про Бога рассказывала? Она ведь их с братом крестила, хотя тогда комсомолок за такое не поощряли. Оба раза в обед убегала с завода и крестила. Видимо, заранее договаривалась с батюшкой. И молчала про это мышкой. Но Женька знал, где у неё их с братом крестильные крестики лежат. Простые такие, алюминиевые, на толстой нитке.

***

И чудилось Женьке в его дивном полусне-полуяви после «волшебного» обезбола в живот...

Вот он, семиклассник, пришёл из школы, поел маминых котлеток, запил их компотом из сухофруктов, прилёг на свой диван и заснул. Да сладко так. Никогда днём так не спал. А как спал? А просто спал, да и всё. Кстати, мама Аня говорила, что днем пару часиков поспать полезно.

Небольшая двухкомнатная квартира «хрущёвка-распашонка» на втором этаже панельной пятиэтажки, с пятиметровой кухней и совмещённым санузлом. Балкон с ограждением из прутьев и верёвками для сушки белья. Крашеный дощатый пол. Высота потолка два с половиной метра.

Обстановка в квартире самая простецкая. Ковёр, как у всех, на стене. Круглый раскладывающийся стол с «венскими» стульями. Сервант, он же книжный шкаф, с самой обыкновенной посудой. На открытых полках - о, бальзам для души подростка - несколько небольших собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Чехова и толстый «Словарь иностранных слов». В углу серванта – старинная нагрудная бронзовая иконка-складень, от бабушки. На тумбочке в углу чёрно-белый телевизор «Радий». На нём красивая белая шитая салфетка углом под статуэткой «Девушка со снопом». Плоская трёхрожковая люстра. Всё!

Пора вставать! Скоро уже родители с работы придут и будет обязательная вечерняя программа - школьные уроки, короткая гулянка и перед сном любимое дело - поболтать с батей. Батя в юности служил во флоте и любил рассказывать про службу… но немного приукрасить. Вот и сегодня:

– Шли мы Сангарским проливом, - начал свой рассказ батя, - Слева японцы, справа американцы, и вдруг…

Женька аж замер от удовольствия. Эту историю о приключениях балтийского линкора «Марат» почему-то в Японском море, он слышал много раз. И как линкор чуть не погиб, едва не наткнувшись на сорвавшуюся с якоря японскую плавучую мину, ещё с войны. А батя, стоя ночную вахту марсовым наблюдателем, всех спас, вовремя углядев в волнах ту мину в морской бинокль. И как батя у замполита выиграл отпуск, обставив его в трёх партиях в шахматы. Но про отпуск, похоже, правда. По некоторым агентурным сведениям, именно в этом отпуске он и встретил маму Аню в заводском общежитии, где его мама - Женькина бабушка Дуся, работала вахтёром и уборщицей. Но это отдельная история.

А на самом деле...

Батя служил в седьмом Военно-Морском Флоте с дислокацией Главной Военно-Морской Базы в заливе Советская Гавань, в тамошнем «Флотском экипаже». Это такая воинская часть, где раз в полгода со всей страны принимали, стригли налысо и переодевали в морскую форму испуганных похмельных оборванцев, за месяц проводили с ними «Курс молодого матроса», организовывали приём ими воинской Присяги и отправляли служить дальше, в береговые части, подплав и на корабли флота.

И там была так называемая «переходящая рота», куда списывали всех флотских залётчиков – пьяниц, драчунов, дезертиров, самовольщиков и прочих, в том числе и для отправки их в ДР - дисциплинарные роты. И наоборот, освобождённых из ДР принимали для последующей отправки в обычные части.

В ДР срочников отправляли по приговорам флотского трибунала. Максимально, им там присуждали срока до трех лет и это не считалось судимостью. Но если срочник своими деяниями по мнению судей трибунала «претендовал» на большее, его везли в городскую тюрьму и предавали гражданскому суду.

Понятно, что старшины постоянного состава в такой необычной роте ещё то зверьё и они были способны «выключить» любого матроса с одного удара. Их так туда и подбирали, способны «выключить» или нет? И по-другому там было нельзя, такой контингент. И батя был именно таким старшиной. Он призывался в 1949 году из Новосибирска - не самого спокойного города страны, и к своим двадцати годам был уже вполне сформировавшимся уличным бойцом - смелым, поджарым и с пудовыми кулаками.

Мама Аня

Мама Аня женщина суровая. Заводская рабочая, дитя войны, выпускница Доволенского районного детского дома. Сама она про детдом никогда не рассказывала, но Женька нашёл и прочитал в Интернете воспоминания ее товарок, как они жили в том детдоме в войну. Девчонки ее звали Нюрой. Плясунья была отчаянная, пела в хоре.

Кстати, нормально они там жили, без ужасов. Не голодали, ездили с концертами по госпиталям, за лошадьми ходили, на детдомовском огороде овощи выращивали. Из солдатских сатиновых трусов, а других тогда и не было, сами шили себе бельишко.

Нюру и ее родную сестру Фросю привез в этот детдом председатель колхоза в их деревне Комендантка. Мама их умерла зимою 1942 года. Надорвалась на колхозной работе и умерла, не встала с утра с постели. А голодные сестрички доходили в нетопленой избе рядом с мёртвой мамой. Маму вскладчину похоронили, а колхозный командир завернул девочек в один тулуп и на санях отвез в район, где сдал в местный детдом. Поклон ему до земли, инвалиду Гражданской войны и русскому пьянице запойному! Не выжили бы они одни.

И пока обе не вышли замуж, ездили они в этот районный детдом на каникулы из ФЗУ и в отпуск с завода. А больше им и ездить было некуда. Обе красавицы были невозможные, Женька видел их на фото того времени.

Как-то на трамвайной остановке маму Аню окликнул какой-то мужик:

- Нюра! Помнишь меня, детдом?

И как она рванула от него, волоча маленького Женьку за руку! Не захотела вспоминать.

Почему 500?

А «замполит» продолжил говорить в телефон:

- А ты где б сейчас?

- В Хабаровске, в госпитале, а чего?

- Да я же тебя уже подал в военную прокуратуру «пятисотым» - на мероприятия СОЧ (самовольно оставивший часть), - продолжил телефонный разговор замполит. - А тут, хоп, из Хабаровска, из госпиталя, запрос б пришёл на твои документы и там был твой новый номер мобильного. Вот звоню, проверяю, вдруг спросят. А документы твои уже тю-тю, давно в прокуратуре. Ты как вообще б попал в Хабаровск? Часть алтайская, воюет в Донецке, ты б новосибирский, а госпиталь в Хабаровске. Них б не пойму!

Прозвище «Разбойник»

«Разбойником» Женьку ещё в раннем детстве нарёк его старший брат Миша, восемь лет разницы. И ведь было за что… Как-то же он смог в шесть лет дотянуться до потолка и нацарапать отвёрткой матерное слово из трёх букв на крышке электромонтажной коробки. Читать еще толком не умел, а то плохое слово уже знал. Почему эта коробка находилась на потолке, а не на стене, где ей было быть и положено, то загадка хрущевского домостроения! А родители вверх и не смотрели, только брат Миша это слово и увидел. Но родителям не заложил, а заставил Женьку расцарапать ту крышку сплошняком.

Были, были у Женьки тогда и другие «подвиги»...

Как-то местный батюшка - настоятель храма, перед Пасхой обходил приходские семьи по квартирам с индивидуальными пастырскими беседами. Ходил он не один, а с дьяконом, крупным таким мужчиной, большим любителем подношений и угощений. Батюшка беседовал, а дьякон тем временем потреблял - постное, но вкусное: пирожки с капустой, с вареньем, с грибами; запечённую тыкву, груши и яблоки с мёдом и орехами; сахарные булочки и плюшки, постное печенье без яиц и масла; и ещё много чего, что было заранее и с любовью приготовлено умелыми ручками прихожанок, не желающих ударить в грязь лицом перед своим батюшкой.

Зашли они в квартиру, а Женька их испугался и под кровать залез. Сидел там тихо... боялся. А дьякон сел на стул, впритык к кровати и с блюда на столе шанежки с клубничным вареньем убирал, которые мама Аня им выставила. Вкусные, м-м-м.

Так Женька этому дьякону, по-тихому, шнурки на ботинках связал между собой, а подрясник к стулу пришил нитками, где только иголку взял... А в карман меховой безрукавки, видимо, в качестве отступного за бакланку (жарг.: хулиганство), положил ему свою игрушку, железную курочку заводную. Ну которая ходит и говорит «ко-ко-ко». Скучно же ему, «разбойнику», было под кроватью два часа сидеть.

Когда все встали уходить... дьякон тоже попытался встать. Да ка-а-к звезданулся лицом об угол стола, аж зубы полетели! Полежал, поорал. Подняли его, отвязали, курочку из кармана достали. А та, ко-ко-ко, и ну по столу бегать! Батюшка по злобе, давай под кровать своим посохом тыкать, видать, хотел им поразить того, кто его дьякона к стулу пришил. Попал. Но ой-й, зря он это сделал! Не знал он, как мама Аня за своих детей стоит. В общем, вышвырнула она обоих клириков из квартиры и дверь захлопнула.

Ну не «разбойник»?

***

Женька рос с некоторыми задатками лидер. Но лидером Женька не стал. Вернее, перестал им быть. Ещё в седьмом классе он бросил свою перспективную по советским временам и многообещающую должность председателя совета пионерской дружины школы. И как отрезало, стал плохим — прогульщиком и двоечником. Почему? Да бес его знает, стал.

Мама Аня здорово переживала, она уже рисовала себе картины Женькиного благополучного будущего с движем по партийной линии. Но всё было напрасно, а бить детей в семье не было принято ни по какому поводу. Может, зря?

Осиный мёд

Больше всего юному Женьке летом нравилось жить на даче, в заводском посёлке, на берегу одной из тёплых обских проток, недалеко от пристани «Ягодная». Добраться до дачи можно было и на автобусе или на машине с родителями, но Женька предпочитал вот так, по воде, на рейсовом теплоходе, каждый час отходящим от «Речного вокзала». А-х-х какие виды открывались с середины красавицы Оби на её берега, не передать!

Малина, смородина, крыжовник, клубника, яблоки, зелень, молодая картошка, огурцы, помидоры - всем этим мама Аня потихоньку торговала на стихийном рынке рядом с метро «Студенческая», но Женьке тоже перепадало. Красота!

На участке шесть соток, как у всех, стоял их двухэтажный домик шесть на шесть. Ну как двухэтажный... Вторым этажом считалась мансарда под ломаной крышей с большими окнами по торцам. Попасть туда можно было с кухни первого этажа через люк по приставной лестнице. А если лестницу втянуть за собой, а люк закрыть изнутри на щеколду, то уже никак.

Отделки на мансарде не было никакой, всё как на обычном чердаке: открытые стропила под шифером; «лампочка Ильича» без выключателя, которую надо было вкручивать до конца, чтобы она горела; половые лаги, засыпанные керамзитом и накрытые толстой фанерой; на большее у бати рук не хватило. Но это Женьку ничуть не смущало. Это была его личная комната площадью аж тридцать шесть квадратов, и она ему очень нравилась! У кого ешё из пацанов была такая большая личная комната? Правильно, ни у кого!

И вообще, отдельные комнаты для детей в двух- трёхкомнатных хрущевках-распашонках Ямы, были такой редкостью... семьи по четыре-пять, а то и больше человек, жили в этих квартирах, откуда же им взяться? Ни поваляться сколько хочешь, ни музыку послушать... поел по-быстрому на пятиметровой кухне и на улицу, там в любую погоду ждали такие же «бескомнатные» друзья и там было куда как свободнее, чем дома.

На дачной мансарде было очень хорошо! Там Женька обустроил себе роскошное спальное место - матрас, подушка и одеяло, прямо на полу - простенькая кассетная магнитола, балдей, не хочу. И главное, к нему никто не мог залезть без стука, лестницу-то он предусмотрительно втягивал.

Но на своей замечательной мансарде Женька только ночевал, а все остальное время он проводил на улицах и в окрестностях посёлка, как с дружками, так и без - просто, бродил по улицам и глазел по сторонам. Участки у всех были крошечные, домики выходили верандами на улицу, и вся жизнь их хозяев шла на виду, как на театральной сцене. Здесь все друг друга знали и особо не смущались своих дачных «нарядов» и застольных разговоров. Заводчане же...

- Здрасте, Тетьзин, Дядьвов! А Витя ещё спит?

- Здравствуй, Женя! Встал, завтракает, сейчас позову. Вы куда собрались-то с утра, с ведром и верёвкой?

- За осиным мёдом! Осиное гнездо высмотрели на дубе, что на поляне перед протокой. Огромное гнездо, с ведро. Торопимся, пока другие не прибежали, говорят, осиный мёд дорогой. А верёвка, чтобы ведро с мёдом спускать с высоты.

- А палка зачем?

- Мёд в гнезде перемешивать, чтоб самотёком лился.

- Что-о?! А-а-а... ну да, конечно.

И через пятнадцать минут глумливо хихикающие Витины родители, уже вместе с Женькиными, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть юных апиологов, прятались в зарослях малины возле штакетника, выходящего, аккурат, на поляну с дубом, где наблюдали такую картину:

Первым на дуб полез Витя. Он умостился на ветке рядом с, действительно, приличных размером осиным гнездом, привязал ведро к верёвке и махнул рукой, готово! Вторым на дерево залез Женька, тоже умостился на ветке... и двумя руками, снизу, с размаху воткнул палку в отверстие гнезда, слегка помешивая ей содержимое. Ведро же Витя держал наготове.

Как они не убились и ничего себе не сломали, упав с высоты трёх с половиной метров, боле-менее ясно - Господь всегда хранит дураков и пьяниц! Но вот с какой скоростью они неслись по поляне от разъярённого осиного роя, вылетевшего из растревоженного гнезда, бросив своё ведро и палку, неизвестно, секундомер никто не включал. Но очень быстро!

В итоге… множественные осиные укусы, покраснения, отёки и зуд по всему телу. Но ничего, гидрокортизоновая мазь была в помощь, и через неделю-две всё прошло.

А родители, вспоминая это, до конца жизни хохотали как подорванные, считая этот случай лучшим комедийное шоу из когда-либо ими виденных! И лишь Женька загадочно улыбался… он теперь знал, что мёд делают только мексиканские осы!

Водка

Когда Женька подрос, началась водка. Она придавала ему сил и веселья, а похмельем Женька никогда не страдал. Почему не наркотики? Пробовал и наркотики, не понравилось и выходило дороже. Кроме того, за наркотики могли посадить, а за водку нет.

Ох-х и намучилась с ним тогда мама Аня (батя уже умер, а брат давно уехал в столицу). Так до самой своей смерти и ходила за ним, котлетками кормила. Все понимала, а ходила:

— Ну он же мой сын…

Пил Женька так, что и не поймешь, если не знаешь. Если он был дома, то садился с утра у компьютера, курил и общался со всем миром, что-то прихлёбывая из кружки, которую на память украл в дурдоме, где как-то провел с месяц, кося от призыва. А в той кружке была сильно разбавленная водка, бутылка на день. Доза накапливалась постепенно и, понятно, что к вечеру Женька бывал уже в «дупель», но в первой половине дня был вполне адекватен.

И такая тактика пития позволяла ему работать и даже неплохо зарабатывать. Но все это продолжалось лишь до тех пор, пока его не вычисляли на работе или он сам не косячил по пьянке и его не увольняли. Иногда с треском. Ну и ничего, шёл в другое место, хорошие менеджеры много кому были нужны.

***

Причем здоровье у Женьки всегда было лошадиное, несмотря на перманентную пьянку. Он как-то ненадолго протрезвел и решил начать новую жизнь. Купил путевку в недельное конное путешествие по горам. А там потребовали медицинскую справку, и он пошел за ней в поликлинику. Выяснилось, что все показатели организма в норме! Только верхнее давление немного высоковато, сто тридцать. Всё приставал к брату:

— А это не опасно?!

И как-то так случалось, что все свои азартные игры с судьбой Женька выигрывал при абсолютном нуле на своём счету и будучи нетрезвым. Кредиты брал он, а отдавали их родные, чтобы его не посадили. Нормально же?!

Родители умерли, оставив в наследство Женьке квартиру — ту самую хрущёвскую двушку-«распашонку» с исцарапанной в детстве крышкой распределительной коробки на потолке. Квартира и выручала, даже без работы. Всегда находились желающие пожить во второй комнате. Они Женьку кормили и наливали ему водки в счёт аренды. Правда, один раз по пьянке воткнули ему в спину нож, но не сильно, выжил.

«Художник»

Так Женькой, и даже не Евгением, он и прожил всю свою жизнь до пятидесяти пяти лет, считай, только для себя и алкоголя с куревом. Из института, куда его по знакомству устроил брат, его отчислили за непосещаемость. Бросил две семьи с детьми. По пьянке прогадил отличную работу, на которую тоже попал по братовой протекции.

И больше брат ему не помогал, обиделся. Наговорил Женька ему тогда по пьянке всяких мерзких гадостей вместо слов благодарности. И брат просто перестал с ним общаться, вычеркнул из жизни.

И вот напрочь запутавшись в отношениях с бывшими жёнами, детьми, долгами за коммуналку и не погашенными вовремя кредитами, которые уже за него никто не гасил, Женька и отправился в военкомат, записываться на СВО – штурмовиком с позывным «Художник». Ну а с каким же ещё?

В юности, когда ему пришёл срок, Женька, как водится, нагрубил военкому, полгода от него бегал и косил под дурака, даже в дурдоме полежал. В итоге был выловлен ранним утром дома смешанным комендантско-милицейским нарядом и в установленном порядке призван на срочную службу на космодром Байконур в Казахстан, в стройбат - низшую армейскую касту, сборную солянку.

Факт, при СССР в стройбатах на ядерно-космическом Байконуре служил тот ещё интернационал, не для нормальных людей: социальный шлак, сплошь уголовники, прямо-таки отбросы общества со сроками по малолетке, которые не освобождали этих граждан от почётной обязанности, как взрослые зоны; и «чурбаны» (жители южных и республик Средней Азии), большинство которых вообще не говорило по-русски, хотя в школьных аттестатах у них стояли пятёрки.

Вот нельзя грубить военкомам, могут огорчить очень сильно...

А проныра Женька, по прибытию туда чуть раньше начала этих событий и никогда в жизни кисточку в руках не державший, взял и вышел из строя на вопрос-предложение начальника клуба части:

— Художники есть?! Шаг вперёд!

И два года прокайфовал в тёплой художке, под журчание телевизора смешивая краски и натягивая холсты второму вышедшему из строя — настоящему художнику, пока остальные их сослуживцы чего-то строили на лютом казахском морозе. Ещё и ефрейтора получил на дембель.

Вот почему он выбрал позывной «Художник»

***

- А чего вам от меня надо? - уточнил Женька у замполита по телефону.

- Ты мне б справку официальную пришли, что ты б в госпитале, и сфоткайся на фоне вывески, фотку тоже пришли. Мало ли, вдруг б спросят.

Женька грустно посмотрел на два своих аппарата Илизарова - на левой ноге и руке, и правую руку в гипсе. Сказали, год ещё эти железки на нём будут висеть, но может и побыстрее снимут, как организм себя поведёт. Зубы, сказали, вставят за счёт Минобороны, как встанет на ноги.

- Ну ты что, уснул, боец? Когда пришлёшь? – услышал Женька в наушнике.

- Да иди ты нах, придурок! – нажал он кнопку на гарнитуре – конец связи.

200

Провоевал Женька недолго, говорить не о чем. В первом же боевом выходе в составе штурмовой группы он честно бежал вперёд, стрелял из автомата, правда, с неизвестным ему результатом, и вдруг…

… какая-то гнусно жужжащая летучая тварь сбросила с неба мину прямо ему под ноги. И всё, темнота и покой!

Но Бог Женьку опять спас, кто же ещё, это он спасает и хранит всех дураков и пьяниц! Правда, потом Женьке рассказали про какого-то совершенно безбашенного чернокожего, лупоглазого и с вывернутыми губами мотоциклиста африканской национальности, который вывез его с поля боя на своём грязном по уши мотоцикле с площадкой для тела вместо люльки, под плотным обстрелом, как заяц петляя между кочками на огромной скорости. Но кто это был и где его теперь искать? Может Чёрный Ангел Господень… есть же, наверное, и такие?

- Этот уже «двухсотый», зря старался, земеля, пульса нет, умер в дороге, бывает, - устало вытирая лоб салфеткой, сказал мотоциклисту военфельдшер на точке эвакуации в «жёлтой» зоне, - Давай, вези его в морг, отвоевался чувак!

Ну что, поехали в морг!

Из 200 в 300

Когда Женьку привезли морг, он слегка застонал. И военный божедом с мятыми сержантскими лычками тот стон услышал и, мгновенно, передал Женьку врачам. Они такие, эти военные божедомы, взрыв не услышат, ибо всегда пьяны, а тихий шелест воздуха из груди вдруг ожившего бойца, пожалуйста.

Не убил Женьку до конца осколок той мины. Помешал осколку хиленький нательный крестик из алюминия, который на шею сына когда-то повесила мама Аня, весь теперь смятый и как пожёванный, но, буквально, на самую малость изменивший заведомо смертельную траекторию прямиком в сердце и скорость полёта острой железки.

Не такой уж, кстати, и редкий случай на войне, «двухсотый» вдруг ожил и стал «трёхсотым»! Бывало такое, и не раз.

И земные поклоны тому Чёрному Ангелу Господню на стареньком, советском ещё мотоцикле «Урал», и тому военному божедому, который тихий стон, вдруг, ожившего бойца как-то услышал.

Новочеркасск

В полевом госпитале Женьку в течении тридцати минут, как положено, реанимировали, стабилизировали и отправили в Новочеркасск, где он на носилках в коридоре госпиталя с час ждал своей очереди. После его повезли в госпиталь, что в Ростове-на-Дону. Уже голым и без трусов, лишь под простынкой с одеялом! А потому что, новочеркасский хирург Женькину ефрейторскую форму, всю в крови и глине, снимать с него не стал, а попросту разрезал её ножницами и выбросил в бак с медицинскими отходами класса «Б», крикнув при этом:

- Следующий!

Ростов на Дону

В большом госпитале Ростова-на-Дону Женьку накормили, осмотрели, перевязали, положили прямо на него пакет с сухим пайком и сразу же выставили носилки на улицу, рядом с крыльцом. Пошёл дождь.

«Ну пизд_ц! – горько пошутил про себя Женька, - Выбросили… но как-то странно, даже до помойки не донесли!»

Но нет, не выбросили! Тут же к крыльцу госпиталя подлетела военная медицинская «буханка» и Женьку повезли на военный аэродром «Ростов – Центральный».

- Куда меня? - тихо спросил Женька в машине у злобного молчаливого военного в белом халате и с пачкой бумаг в руках.

Тот гневно зыркнул на Женьку, полистал бумаги и выдавил из себя:

- Наряд на Санкт-Петербург, Военно-медицинская Академия, отделение хирургии.

Ясно! Но чего тот военный был такой злой, Женька так и не понял.

Самолёт «Скальпель»

Огромный грузовой ИЛ-76 уже стоял под парами. Секунды и ручки носилок с голым Женькой мягко щёлкнули в зацепах надёжной сотовой системы с сотнями таких же непустых носилок. Местный санитар застегнул на нем самолётный ремень, подмигнул и сказал:

- Меня зовут Игнат! Добро пожаловать, братуха, на борт самого большого медицинского самолёта в мире ИЛ-76МД «Скальпель МТ», 1983 года постройки на Ташкентском авиазаводе. Паспортный ресурс в тридцать лет давно закончился, но видишь же, нормально летаем, так что не ссы. Made In USSR – знак качества! Во время всего полёта курить запрещено. Захочешь по-маленькому, зови, пожурчим вместе вот в этот пластиковый кувшин, я помогу, подержу письку как надо. А если прижмёт по-тяжёлому, поставлю утку, но лучше потерпеть, видишь же, сколько народу, а вентиляцию здесь тоже полвека назад проектировали.

Взлетели!

Но странноватым был этот полёт вне расписания, через всю страну, аж до Камчатки. Садились они в каждом большом городе по пути следования, частично разгружались и летели дальше.

В Санкт-Петербурге Женьку выгрузили из самолёта и привезли в самый центр города, на Петроградскую сторону - Петроградку, в знаменитую Военно-медицинскую академию.

***

В Санкт-Петербурге Женьку осмотрели, перевязали, накормили и даже уже определили в палату на отделении. Но опять его не взяли на постоянку и через сутки ему сказали:

- Полетите в Вилючинск, в военно-морской госпиталь.

«Давно же хотел побывать на Камчатке, ещё со времён Шикотана, - подумал Женька. - Мечты сбываются!»

Несмотря на сильные боли, настроение у него было неплохое – в Питере, живой, кормленый… А в Вилючинск, так в Вилючинск, какая разница, врачам виднее.

Но до Камчатки Женька так и не долетел, его сняли с рейса в Хабаровске и вот он уже который месяц обретался в местном сто тридцать первом военном клиническом госпитале. И как так вышло?

- Да х его знает, тащ майор! – всякий раз слышал он самую известную армейскую присказку от всех, кого бы об этом ни спрашивал.

А в это время Наташа и брат обрывали трубки телефонов, разыскивая Женьку по камчатским госпиталям, где его не было.

В итоге, Женька сам нашёлся в Хабаровске, позвонил, вернее, попросил сестричку набрать сына Юру, сам ещё не мог.

И как так вышло? Да х его знает, тащ майор!

Волонтёры

Лечение, уход – это всё в Хабаровском госпитале было на высшем уровне, это Женька понимал, чай, не слепой. Только вот не сообщали ему заранее, что и когда собирались с ним делать – просто везли в операционную, давали наркоз и оперировали. После он очухивался в реанимационном блоке и по свежим бинтам определял – ага, левую руку и ногу сегодня резали, ну и отлично!

Ничего не поделать, огромная военная машина в действии, конвейер жизни, не было времени у военных врачей с Женькой разговоры разговаривать. А он и не в претензии, лежал себе и похрюкивал, им, врачам, виднее. Вылечат!

Хавчик в госпитале был вкусный, от пуза. С утра, на завтрак, кроме каши, бывали и творог, и сгущёнка, всегда белый хлеб с маслом. На полдник – сок или яблоко. Котлеты, курочка, рыбка на обед и ужин, всё как дома, без шуток.

Через каждые полчаса в палату заглядывала голова волонтёра и интересовалась:

- Пацаны! Может, чё нужно?

С этим явлением – волонтёры, ещё предстоит разобраться российским социологам. Сотни хабаровчан – мужчин и женщин, после работы и на выходных приходили в госпиталь и говорили:

- Будем делать, что скажете!

Находили им, конечно, работу, самую что ни на есть грязную и тяжёлую, госпиталь же. А они и рады!

Музыка для души

Ребятишки со своим батюшкой-настоятелем из соседнего монастыря частенько приходили прямо в палату, баловали раненых небольшими концертами - и духовное, и современное пели. Батюшка клёво на гитаре лабал, говорил, раньше в рок-группе играл. Красота!

Батюшка ещё и как священник народ окормлял, конечно, кто сам этого желал – исповедовал, причащал, ну и просто, беседовал по душам.

По выходным и по праздникам приезжали большие творческие коллективы и выступали в столовой госпиталя – хоровые, русские народные, эстрадные, классические. Даже как-то народный артист СССР, Герой труда, виртуоз-альтист Юрий Абрамович Башмет со своими музыкантами выступил с концертом перед ранеными. Народу набилось… Сидели в своих колясках, считай, друг на друге, как мыши, и внимали высокому искусству. Башмета все знали из телевизора.

Военная прокуратура

С военной прокуратурой, кстати, всё вышло самым наилучшим образом. Пришёл к Женьке в госпиталь молодой симпатичный прокурорский капитан, позадавал вопросы, внимательно выслушал ответы, всё тщательно записал, дал коряво расписаться и ушёл, пожелав Женьке скорейшего выздоровления.

Выплаты с погашением всех образовавшихся задолженностей по зарплате начали поступать на Женькину банковскую карточку через неделю, волонтёры проверили через банкомат, всё нормально, а через месяц пришли и его документы.

«Ясен пень, капитанова работа» - понял Женька, слегка ухмыльнувшись в сторону посланного им нах замполита.

Трость

Ну вот вроде и нормалёк, жить уже было можно! Встать бы только ещё поскорей! Но это пока не получалось, хотя на тачанке (кресле) Женька уже гонял лихо – в туалет, в столовую, в административный блок.

Так и вылечили Женьку в итоге в замечательном Хабаровском 131-м госпитале. Но вот только левая нога у него так и не сгибалась до конца, хромал. Хорошо хоть она вообще у него была, спасибо врачам. Да ничего, с тростью ходить нормально.

И это же, как на неё посмотреть… Трость, между прочим, он знал из книжек, в течение трёх столетий была одним из главных и необходимых элементов мужского гардероба – его важнейший аксессуар! Появляться в уважаемом общественном собрании, на улице или даже в гостях без трости было негоже. Бескультурное нарушение этикета! Могли и другой тростью побить за такое, а-ха-ха!

Кроме того, к концу XVII века во многих европейских городах власти запретили мужчинам носить собственное оружие. Но улицы этих городов оставались не самым безопасным местом в Европе. Нищета и уличная преступность процветали. Поэтому дворянская молодежь стала использовать трости для самообороны. Миг и они мгновенно становились клинками!

Так что Женька сейчас один был с тростью, а остальные этикет нарушали. Он представил себе:

На Красном проспекте Новосибирска всё как всегда - полно народа, весело, шумно и празднично. Он сидит на бульваре со своей тростью на красивой кованой лавочке. Или нет, не сидит… просто гуляет. А вокруг него сплошная экология, винтаж и ретро как модный тренд. И он такой - фетиш, квинтэссенция и контрапункт этого всеобщего праздника!

По середине Красного проспекта едут шикарные электролимузины вперемешку со степенно движущимися верховыми, а то и с великолепными самобеглыми колясками и лаковыми каретами для особо продвинутых и состоятельных жителей Новосибирска!

И эти продвинутые жители разодеты в сюртуки, рубахи с кружевными жабо, манжетами и в шелковых жилетах. Все поголовно в цилиндрах, котелках и с тросточками. А женщины - в разноцветных «польских» платьях до щиколот со стомаками, фишю и в туфлях с пряжками. Такая вот «новая» мода вернулась в Россию! Очень красиво и стильно!

«А вот кваску грушевого, лимонного!» - кричат от входа в кинотеатр «Победа», что на улице Ленина дом семь. И уже кадочки стоят на мостовой, очень удобно. Конечно, в одноразовые пластиковые стаканчики этот квас наливают, уже и очередь за ним стоит.

Ваньки-лихачи на красивых колясках и с ухоженными породистыми лошадками - эх-х, прокачу! Шустрые курьеры-проныры шмыгают на электроскейтбордах. Кроме доставки провизии («продукты» давно уже не говорят, моветон) они выполняют и другие деликатные поручения: отнести букет и коробку конфет с запиской во-о-он той даме за уличным столиком модного кафе «Аджикинежаль», вызвать девушку на свидание. Часто получается, и сразу приносят ответ.

А у всех молодых людей, фланирующих по Красному проспекту с тросточками, брюки, естественно, в полосочку, а штиблеты лаковые! Красота!

Катарсис

Комиссовали Женьку с военной службы с инвалидностью по ранению и полетел он домой, волонтёры помогли. Он уже знал, радовался, что ждут его дома, а это очень сильно грело душу.

Отвезла его жена Наташа на дачу, ту самую, родительскую, на тёплой протоке Оби. Аж накрыло Женьку, так там было хорошо.

Жил бы и жил Женька на даче, но дела не ждали и через неделю они с Наташей поехали в город. Там Женька оформил ещё и всевозможные льготы. Всё по-честному, контракт, к Родине претензий нет! В квартире было чисто, Наташа и Юра ремонт сделали, долги за коммуналку погасили, его ждали. Конечно, радовались, что выжил Женька, но в глазах сквозила тревога, как бы он опять пить не начал… Без денег пил, а уж с деньгами… Даже его предупредили, если опять пить начнёт, то они встанут и уйдут, как тогда, было куда. А так с ним будут жить, если он не против!

Ну конечно же он был не против, а очень даже «за»!

И зря они волновались, почти год перерыва в употреблении водки результат дал отличный. Даже теперь и без курева. Аж мутило теперь Женьку от табачного дыма, если кто-то рядом курил! Отвык.

Были, конечно, на него заходы в Яме – давай, за встречу, за праздник, то-сё… Но он не вёлся, его дома ждали, сейчас все праздники у него были там, и даже без водки. А по выходным все вместе ездили в храм и на дачу – шашлык-малык, но тоже без водки!

Катарсис, опять же, у него случился. Всё как в книжках написано - душу вывернуло наизнанку, до донышка. Но об этом никому знать не нужно, слишком уж это всё интимное и только его.

А крестик свой алюминиевый смятый он к домашней иконе-складню положил. Пусть лежит, хлеба не просит! Так Женьке сказал сделать знакомый батюшка, который отпевал маму Аню перед кладбищем. У них в Яме испокон века покойники дома ночевали, не в морге, а священники сами по квартирам ходили на отпевание. Там и познакомились!

Он же разъяснил Женьке, что за разговор тот слышал и запомнил тогда, лёжа среди мёртвых тел в Донецком морге, рядом с невесть откуда взявшимися огромными литыми воротами, которые стояли посреди мрачного ничто, и за которыми Женька отчётливо видел огненные сполохи и слышал запах серы:

- Эва, Мамонка, бельзебуб адов, бревнишком тя по микитке! Сызнова из-под хвоста выкусываешь на шуцпункте?! Вот сих эфрэйторов, давай отседова взад выпихивай. Их мамаша прошеньице за них подавала в Небесную канцелярию. Удовлетворено! Декретировали, шоб оне за грехи ихние детушек обихаживали, как навоюются.

Видимо, точно, отмолила Женьку мама Аня на Том Свете и пренебрегать этим было никак нельзя, знак это был.

…детушек обихаживать, как навоюются!

Женька дома сидеть не стал, сразу пошёл работать охранником в свою школу, благо что она от него через два дома. Прямо захлестнули его новые, вернее, давно забытые ощущения, когда вокруг много детей, звонки, уроки... Эх-х вернуться бы в то время, когда он сам был школьником, ни на что бы его сейчас не променял.

А через пару месяцев директриса школы сама ему предложила пойти к ней работать завхозом. Он и согласился! Вот это работа по нему – ремонт, мебель, освещение, отопление, инвентарь. И теперь он с утра до вечера был занят – руководил, проверял, организовывал, выдавал, принимал и обеспечивал.

Хорошая, но хлопотная работа досталась Женьке. Да теперь он был и не Женька вовсе, а Евгений Михайлович, ветеран СВО, уважаемый человек. А потому что, справедливый и не греб всё под себя. Ему это было не нужно, всё у него теперь было - любимая семья, ухоженная квартира, деньги, что Родина прислала за ранение. В общем, жить было можно.

Неоднократно звали его школьники на торжественные мероприятия и просто встречи - рассказать про СВО. Но он не соглашался, нечего ему было им рассказывать. Вот как всё закончится, говорил, тогда уже и придёт.

Сына Юру проводили они с Наташей на срочную службу, на год, мотострелком в Екатеринбург. Их, срочников, Слава Богу, на войну не посылают, он их не видел на «ленточке», да и правильно, нечего там пацанам делать.

Может ещё сходят с Наташей в загс, распишутся как люди, раз уж опять начали жить вместе? Надо ей сделать предложение, третьей жизни ведь уже не будет. Да и знакомый батюшка сказал, мол приходите, повенчаю, доказали уже.