Читать онлайн "Колымский джаз"

Она ходила по Колыме перед самой войной. Легенда. Как болотный огонёк – мерцала в темноте бараков после отбоя. Шептались втихаря, пряча слова от вертухайских ушей, от стукачей, от слишком ретивых «красных». Шёпот полз по нарам, липкий и невнятный, о спятившем начальнике, зэках-джазменах и лейтенанте охраны. Легенда о Колымском джазе. Все началось с Москвы. Начлаг «Лесхоза №5», подполковник Симанчук – глыба колымского льда, человек, чьё слово калечило крепче кулака, а кулак ломал кости – получил отпуск. Поехал с женой, Анной. Анна… Ветреная, как северный сквозняк, искавшая романы даже в этой мёрзлой пустыне. Симанчук любил ее безумно, по-звериному, никогда не называл Нюркой и другим не позволял. Бил, конечно, но «по делу», как он считал. В Москве Анна после концерта в клубе НКВД растворилась в толпе у входа в «Метрополь» и не вернулась. Сбежала. С контрабасистом из какого-то заезжего джаз-бэнда, шептали потом. Симанчук метался по столице, как раненый медведь. Отели, вокзалы, кабаки – её и след простыл. Неделю он пил, не видя света, топя в водке образ жены и чужие, весёлые джазовые ритмы. Потом вернулся. Вернулся в свой лагерь, в своё ледяное царство, с глазами, полными не слез, а чёрной, замёрзшей ярости и воющего безумия. Он шарил взглядом по серым шеренгам на поверке. И нашел. Четверо. Четыре «врага народа», политических, с клеймом «шпиона» или «вредителя», тянувших свои «двадцатки» и выше. Но главное – музыканты. Когда-то игравшие джаз. Трубач, пианист, контрабасист, саксофонист. Симанчук вызвал их в кабинет, пропахший кирзой, табаком и властью. «Слышали, – начал он тихо, и эта тишина была страшнее крика. – Джаз любите?» Музыканты молчали, вжав головы в плечи. «Вот что, – Симанчук постучал костяшками пальцев по столу. – Устроите концерт. На вечернем построении. Играете джаз. Весь ваш… огонёк». Он усмехнулся, и усмешка эта была ледяной. «Играете хорошо. Потому что того, чья игра мне не понравится…» Он медленно достал наган, положил на стол. «…я застрелю. Ликвидирую как врага народа. Тут же. На месте. А кто останется…» Симанчук посмотрел в потолок. «Чистая амнистия. Домой. Прямо с плаца. Понятно?» Искушение было непреодолимо велико, и все четверо согласились. Суета в лагере началась жуткая, лихорадочная. Не концерт – подготовка к казни. В бараке-клубе нашли пыльное, расстроенное пианино. Контрабас со сломанной грифом. Старую, помятую трубу. Саксофон – чуть получше, но тоже видавший виды. Зэки-музыканты днём валили лес, норму выработки для них никто не отменял, а репетировали по ночам, в страхе и отчаянии путаясь в нотах. Их пальцы, отвыкшие от музыки, скользили по клавишам и струнам, извлекая звуки, похожие на стон. Они знали – это их последняя игра. Шанс выжить? Мираж. Симанчук искал не музыки. Он искал крови. Крови под ритм, под который ушла его жена. Вечернее построение. Колонны зэков, серые, безликие, замерли на плацу. Холод пробирал до костей. Посредине – наскоро сколоченный помост. Перед ним – стол, стулья. Симанчук, мрачный, как туча, занял место. Рядом – его приближенные, офицеры охраны, лица напряжены. Лейтенант Птичкин, молодой ещё, нервно курил, пряча дрожь в руках. Музыканты вышли. Бледные, как смерть, в рваных телогрейках поверх лагерных роб. Трубач поднёс мундштук к губам. Пианист положил трясущиеся пальцы на жёлтые клавиши. Контрабасист обхватил огромный корпус инструмента. Саксофонист закрыл глаза. И полилась музыка. Натужная, сбивчивая, но – джаз. «Body and Soul». Сакс подхватил мелодию, дрожащую, как пламя свечи на ветру. Зэки стояли, не шелохнувшись. Тишина плаца была гулкой, нарушаемой только этими неуверенными, страдальческими звуками и хриплым дыханием толпы. Симанчук слушал. Не двигаясь. Лицо – каменная маска. Потом он медленно поднял наган. Взгляд упал на трубача. Тот играл, вложив в трубу всю свою обречённость, весь страх. Звук дрожал, срывался на фальцет. Выстрел был оглушительно громким в этой тишине. Трубач дёрнулся, как марионетка, труба с лязгом упала на помост. Тело рухнуло следом. Музыка захлебнулась. Пианист вскрикнул, ударив по клавишам диссонансом. «Играй!» – приказал Симанчук, не глядя на труп. Голос был спокоен, ледяной. «Играй, сволочь!» Пианист забился в истерике, но пальцы, помня приказ, ударили по клавишам. Контрабасист и саксофонист подхватили, играя уже не для жизни, а отсчитывая секунды до смерти. Ритм стал бешеным, хаотичным, как сердцебиение загнанного зверя. Симанчук прицелился в пианиста. Выстрел. Ещё одно тело сползло со стула. Контрабасист завыл, но всё равно дёргал струны, глядя на начальника расширенными от ужаса глазами. Саксофон стонал, плакал, кричал в ночь. Симанчук встал. Шаг. Другой. Подошел к контрабасисту. Тот замер, опустил руки. Выстрел в упор, ещё и ещё. Контрабас грохнулся, накрыв тело музыканта. Остался один. Саксофонист. Молодой парень, с впалыми щеками и огромными глазами. Он стоял посреди помоста, среди трупов своих товарищей, с саксофоном в руках, как с последним щитом. Звук из инструмента прервался. Тишина. Тяжёлая, как свинец. Только хриплое дыхание саксофониста и ветер, завывавший за колючкой. Симанчук медленно поднял наган. Его палец лежал на спуске. Взгляд был пустым, устремлённым куда-то сквозь юношу, в прошлое, в Москву, в лицо ушедшей жены. И тут случилось то, чего не ждал никто. Лейтенант Птичкин, стоявший рядом, весь этот ад наблюдавший, вдруг содрогнулся. Что-то в нем оборвалось – жалость, ужас, безумие самого зрелища. Его лицо исказилось гримасой, не то рыдания, не то ярости. Он рванул с плеча автомат. «Смерть врагам революции!» – завопил он, нелепо, дико, и дал длинную очередь. Пули ударили в стол, в стулья, в Симанчука, который рухнул, даже не успев удивиться. Очередь пошла выше – в офицеров охраны, сидевших рядом. Тела дёргались, падали. Птичкин, обезумев, повернул ствол, начал поливать свинцом шеренги зэков. Крики, стоны, падающие тела, хаотичное мельтешение… Секунда. Две. Часовой на вышке, оцепеневший от неожиданности, наконец опомнился, вскинул винтовку. Прицелился. Выстрел – Птичкин упал и больше не шевелился. Тишина. Глубокая, звенящая. Плац был похож на бойню. Трупы начальника, офицеров, зэков. Стоны раненых, ползущих по окровавленному снегу. Дымок от выстрелов. Запах крови и пороха. И вдруг… над этим адом, над этой немой картиной смерти, поплыл звук. Тихий, дрожащий, но чистый. Это был саксофон. Тот самый юноша стоял посреди помоста, среди тел своих товарищей, прижав инструмент к губам. Он играл. Играл «Body and Soul». Ту самую мелодию. Но теперь – медленно, пронзительно, с бесконечной тоской и какой-то запредельной, ледяной ясностью. Одинокий голос саксофона витал над плацем, над трупами, над стонущими ранеными, над оцепеневшими от ужаса оставшимися в живых зэками и охранниками. Он звучал как реквием. Как приговор. Как безумная, последняя нота Колымского джаза, застывшая в вечной мерзлоте. И не было силы, способной его остановить.