Читать онлайн "Причем здесь Медея?"

Причем здесь Медея?

ПРОЛОГ

Ливень барабанил в крышу автомобиля. Я сидела, зажатая между двумя полицейскими, их форма отдавала затхлой кожей и чужим потом. Мы ехали на последнее заседание. За окном пронеслась реклама клиники «Новая жизнь», улыбающаяся женщина, прижимающая новорождённого к груди. Та же стилизованная, угловатая надпись, что и на визитках Сергея. Я отвернулась.

Вчера следователь спросил: «Вы хотели его наказать?»

Я смотрела на паука в углу, методично обматывающего муху.

«Нет. Я хотела, чтобы он увидел. Наказание - это мелко. Я хотела дать ему понимание.»

Он что-то записал. Ручка скрипела.

«А дети? Они что, часть этого понимания?»

Я не ответила. Правда звучала бы как бред. Правда в том, что в той комнате, пропахшей шампунем «Беби» и застоявшимся молоком, я перестала видеть в них детей. Они стали уликами. Последними доказательствами нашей жизни, которую он собрался вычеркнуть. А с ненужными уликами поступают просто, их устраняют.

Машина резко затормозила. «Приехали, гражданка Гуцаева», - бросил водитель, с явным презрением в голосе. Так в паспорте. Всегда так и было. Никакой «Никитиной» не существовало. Пять лет тени, и никакого юридического следа.

Я вышла под дождь. Капли резали кожу, как мелкие стёкла. Здание суда вздымалось передо мной, серый бетонный утёс. И я поняла: всё это - суд, дождь, эти чужие, жадно-равнодушные взгляды, не наказание. Это финальные титры. Фильм кончился той ночью. А сейчас я просто расскажу, что было до них.

ГЛАВА 1. РУНО

Наш дом под Питером хранил один и тот же запах: холодного камня, пожелтевшей бумаги библиотеки и горьковатого миндаля перегретого оборудования, который пропитал даже шкафы в гостиной. Воздух был густым, неподвижным. В нём висела пыль от фолиантов и тихое, вечное ожидание, того, что род продолжится, а «Руно» останется в стенах. Этот дом не жил, он охранял. А я была живым замком, залогом его вечности.

Сергей Никитин появился в тот день, когда привезли чёрную икру к приезду инвесторов. Он был с ними, гладкими мужчинами, чьи часы отбивали секунды с навязчивой чёткостью. Он отстал от группы и оказался рядом со мной у тяжёлой двери в подвал, откуда доносилось ровное, угрожающее гудение.

«Здесь живёт ваше чудовище?» - спросил он, и уголок его рта дрогнул, не улыбкой, а намёком на неё. В его взгляде не было ни опаски, ни почтения, лишь холодное, аналитическое любопытство, которое вдруг стало личным, направленным на меня.

«Не чудовище. Пульс», - выпалила я, сама удивившись этой формуле.

Он слегка наклонил голову, будто поймал интересный сигнал.

«Пульс должен биться на свободе, - произнёс он так тихо, что слова услышала только я. Его палец коснулся не моего запястья, а холодного металла дверной ручки. - Не в каменных склепах.»

Прежде чем я нашла что ответить, его пальцы уже скользнули по экрану планшета, который он держал в другой руке. Он повернул его ко мне без предупреждения, как бы продолжая одну и ту же мысль. На экране - стеклянные башни, парящие в облаках.

«Вот где он должен биться. Там думают о будущем, а не хранят прошлое.»

Его фраза была не просто диагнозом. Это был приговор моей жизни.

Потом он закрыл планшет и посмотрел на мои руки, в царапинах от пайки микросхем и чёрных чернильных пятнах.

«У тебя руки творца, - констатировал он просто, и его взгляд скользнул по спинам инвесторов в соседней комнате. - А у них, руки хранителей музея. Первые меняют погоду. Вторые, лишь носят зонтики.

Это был не комплимент. Это была оценка актива. И предложение.

Он дождался, когда группа скрылась в кабинете отца, и протянул мне визитку. На ней, та же стилизованная, угловатая надпись, что позже будет на рекламе клиник. «Новая жизнь».

«Если передумаешь носить зонтик, — сказал он так же тихо, как у двери в подвал. -Пульс лучше всего бьётся в своём ритме. Не в том, который ему навязали».

Я взяла картонку. Она была гладкой и холодной. Он не ждал ответа. Просто кивнул и пошёл догонять своих.

Щелчок раздался не в тот вечер. Он назревал годами, в каждом «нельзя», в каждом взгляде отца, оценивающем меня как носительницу наследственного кода, а не как человека. Но Сергей стал тем самым точным, холодным ключом, который вошёл в заржавевший замок.

И звук поворота был слышен только мне.

Той же ночью я отправила на номер с визитки пустое сообщение. Без текста. Только точку. Ответ пришёл через десять секунд: «23:00. Ты знаешь что». Соглашение состоялось.

Ключ от подвала отец хранил в шкатулке рядом с перстнем деда. Я выдавила оттиск на размягченном пластике от старой коробки с комплектующими, пока он спал, измученный очередным улучшением «Руна». Пластик пах пылью и предательством.

Ночью я спустилась. Сервера гудели, как спящие звери. Жёсткий диск с «Ядром» лежал в бархатном мешочке на специальной стойке из титанового корпуса. На ощупь он был тёплым, почти живым.

Я уже сделала шаг к выходу, когда на лестнице возник Миша. Мой брат. Шестнадцать лет, в руках — тарелка с бутербродами с икрой.

«Слышал шаги… Думал, проголодалась, как раньше», - пробормотал он.

Мы в детстве тайком вскрывали банки с икрой в холодной кладовой и ели её ложками, сидя прямо на каменном полу, чувствуя себя соучастниками великого преступления.

Увидев диск в моих руках, его лицо обмякло. «Лена… Отец… Это же всё…»

Из тени материализовался Сергей. Я не услышала, как он вошёл.

«Всё в порядке, - сказал он голосом, которым усмиряют испуганных животных. -Мы просто забираем своё.»

Он толкнул Мишу плечом, чтобы пройти. Толчок был не злым, а отстранённым, будто отодвигая мебель. Но Миша, отпрянув, оступился на отполированном камне ступени. Затылком с глухим, мясным щелчком встретил острый выступ чугунной батареи. Он рухнул. Тарелка звякнула и покатилась. Икра чёрными, маслянистыми блёстками рассыпалась по полу, смешиваясь с тёмной, медленно растущей кровавой лужей.

Я застыла, парализованная. Сергей наклонился, приложил два пальца к шее брата.

«Жив. Контузия, не более. Всё под контролем.»

Он взял меня за локоть, крепко, почти больно. Вывел на пронзительный мороз, усадил в тёплую машину.

«Ты дрожишь.»

Он снял свой шерстяной шарф, грубо обмотал мне шею. От него пахло дорогим мылом, кожей и ледяным воздухом.

«Теперь мы - одна кровь, - прошептал он, его губы коснулись моих ледяных пальцев. - Одна судьба. До конца.»

Из тонированного стекла я видела, как в окне дома зажегся свет, как он метнулся из комнаты в комнату. Через час пришло сообщение от отца: «Миша! Скорая! Где ты?» Я выключила телефон. Всю ночь я смотрела в потолок номера отеля, где нас поселил Сергей. Во рту стоял вкус железа, будто я разгрызла термос. В шесть утра я включила телефон. Сорок семь пропущенных. Последнее сообщение, три часа назад: «Его нет.» Я вошла в ванную, закрылась и села на пол. Хотела заплакать — слёз не было. Хотела закричать — горло было сжато тисками. Я просто сидела и смотрела, как мелко-мелко дрожит моя рука. Это была не паника. Это был сбой системы, которую я считала собой.

Дверь приоткрылась. Сергей поставил на табуретку чашку кофе.

А вечером, представляя меня своим первым московским партнёрам, он положил руку мне на плечо и сказал просто:

«Моя Медея.»

Это имя прозвучало как титул или новая должность. Лену, ту, что осталась в доме с запахом миндаля, с этого момента больше не существовало.

«Мы движемся вперёд, Лена. Ради нашего будущего. Других вариантов нет.»

Он говорил это не как поддержку, а как констатация. Как перезагрузку сервера после фатальной ошибки.

«Наше будущее.»

Эти два слова стали не капсулой, а криокамерой. Туда нужно было поместить всё, что могло сгнить, и заморозить до состояния неактивности. Я наблюдала за своей дрожью, пока она не стихла. Это не было решением. Это была капитуляция организма перед волей, которая решила выжить любой ценой.

ГЛАВА 2. КОРИНФ

Москва не приняла нас, она отполировала до глянцевого блеска и выставила в витрину. Наш пентхаус был демонстрационной моделью успеха. Воздух здесь не имел запаха. Его производили - фильтровали, ионизировали, ароматизировали «морским бризом». Зимой стёкла были холодными и плоскими, как экраны выключенных мониторов. Мы существовали внутри бесшумной, вечно застывшей заставки. Даже гул города не долетал сюда, разбиваясь о тройные стеклопакеты. Звук шагов тонул в густом ворсе ковров, расстеленных от стены до стены. Порой мне хотелось крикнуть, не от отчаяния, а чтобы проверить, есть ли эхо. Но эха не было. Была звуконепроницаемая вата.

Моя роль свелась к тому, чтобы стать полезным призраком в стенах его империи. Он строил «Арго», стартап, который должен был перевернуть рынок телекома и Big Data. Его фундаментом было украденное мной «Ядро», алгоритм поколения, над которым бились десятилетия в нашем подвале. Без него «Арго» был бы просто красивой оболочкой. А я обеспечивала ему чистую дорогу. Я была его лучшим инструментом, его «архитектором уязвимостей». Пока он строил публичный образ гения и вёл переговоры на высшем уровне, я создавала ему козыри. Когда у ключевого конкурента случался фатальный сбой в день презентации, когда влиятельный блогер, грозивший разоблачением, получал анонимную папку с компроматом на себя и умолкал, это была моя работа. Инженерия слабостей. У каждого человека, у каждой системы есть шов. Найди его. Потяни. И наблюдай, как расползается ткань.

Первая годовщина Мишиной смерти застала меня в бассейне на крыше. Ночь, светящаяся синева воды. Я плыла брассом, механически, выверяя каждый взмах. Вода - 26 градусов. Абсолютный нуль ощущений.

И вдруг тело отключилось. Не свело судорогой, оно просто перестало подчиняться. Я пошла ко дну, как камень. Глубина в три метра. Инстинкт заставил вдохнуть. Вода ворвалась в рот и нос, обжигая гортань хлоркой. Лёгкие спазмировались в безумной попытке вытолкнуть жидкость. Я закашлялась там, в толще, беззвучно, судорожно. Пузыри воздуха вырвались изо рта и понеслись к поверхности, к далёким, расплывчатым сферам света. Они превращались в те самые чёрные блёстки на камне подвала. Страха не было. Было лишь глухое, почти научное удивление. И мысль: «Вот и всё. Так и не сказала отцу, что это ...»

Меня выволокли на бортик. Охранник, его лицо искажено паникой. Он тряс меня, что-то кричал. Я смотрела сквозь него, не понимая слов. Потом пришёл Сергей. Говорил с охраной о моём переутомлении, о стрессе. Увёл под руку, как ценную, но хрупкую поклажу. С того вечера я усвоила урок: моё собственное тело - потенциальный предатель. Значит, разум и плоть нужно содержать в режиме строгой автономии. Чувства - сбой системы. Боль - утечка данных. Их надо изолировать. Залить бетоном.

Родились мальчики. Очнувшись в стерильной белизне, я увидела Сергея. Он держал мою руку.

«Спасибо, - сказал он. И в его взгляде была не нежность, а удовлетворение подрядчика, принявшего объект. — Ты подарила мне наследников.»

Марк и Лука. Их запах стал первой по-настоящему реальной вещью в этой вселенной безупречных, пустых декораций. Тёплое молоко, ваниль присыпки, чистая кожа. Этот аромат стал моей тайной, подпольной религией.

Сергей отдалялся. Он фотографировал детей для соцсетей, обнимал меня для светской хроники, а в лифте отодвигался на полшага, будто боясь запачкаться моей материнской усталостью.

«Тебе нужен личный стилист, Медея. Ты выглядишь… уставшей. Люди начинают задавать вопросы.»

Но была одна странность, которую я не могла вписать в его образ. Иногда, очень редко, глубокой ночью, я просыпалась от чувства, что в квартире кто-то есть, кроме нас. Тишина была густой, но в ней зияла пустота, будто воздух в коридоре только что расступился перед кем-то. Я лежала неподвижно, и тогда замечала: дверь в детскую, которую я всегда закрывала, теперь приоткрыта на палец ширины. В щель не падал свет, Сергей стоял в темноте, невидимый. Он не заходил, не трогал их. Он просто стоял и смотрел сквозь щель. Минуту, две. Потом дверь беззвучно сдвигалась, возвращаясь на место, и тишина смыкалась над фактом его ночного визита.

Однажды я рискнула спросить: «Что ты там делаешь?»

Он, не оборачиваясь, ответил: «Сверяю.»

«Что?»

«Что они настоящие. Что это не сон.»

В его голосе не было нежности. Был холодный, почти технологический интерес учёного к удачному эксперименту. Но даже в этом было что-то человеческое, потребность в подтверждении. Позже я поняла: для него они были не просто наследниками. Они были живым доказательством его правильности, самым дорогим активом, тем, что нельзя купить. И это делало их страшнее любой любви. Любовь можно простить, пережить, предать. А угрозу своему главному активу устраняют. Беспощадно и начисто.

Лишь одно место оставалось зоной сбоя в этой безупречной системе. Детская. После того, как Сергей уезжал на вечерние совещания, а няня удалялась в свою комнату, я выключала верхний свет, оставляя только ночник в форме бегемота, точную копию того, что был у Миши. Садилась в кресло-качалку между двумя кроватками. И тихонько, почти беззвучно, пела. Не колыбельные, а те дикие, гортанные напевы, которым учила меня прабабка. О реках, что точат камень, о волчице, что уводит щенят от охотников. Я пела их шёпотом, словно совершала запретный ритуал. Боялась, что услышат.

Однажды ночью, возвращаясь с кухни, я задела ногой что-то твёрдое, лежавшее в тени дивана. Его планшет. Он, видимо, выронил, уходя на один из своих «аналитических созвонов». Я подняла его. Экран был тёплым, будто только что выключенным. От скуки, а может, от не понятного предчувствия, я нажала кнопку. Экран потребовал пароль. Я ввела дату рождения близнецов. Четыре цифры. Это сработало. Первая мысль была не о доверии, а о вопиющей халатности: он использовал для защиты актива пароль, связанный с другим активом. Но скука уже сменилась холодным интересом.

Нашла переписку с Ксенией Шелест. Дочь того самого олигарха. Новый «стратегический альянс». Графики, доли, планы слияний. И его сообщение, отправленное неделю назад:

«Моя текущая личная ситуация будет урегулирована к моменту подписания. Никаких операционных рисков.»

«Текущая ситуация.»

Значит я была не женой, не матерью его детей. Я была операционным риском. Как устаревшее программное обеспечение, подлежащее удалению. Как ошибка в планировании, которую нужно срочно исправить.

Я положила планшет. Вернее, мои пальцы разжались сами. Он упал на ковёр с глухим, подавленным стуком, который не прокатился, а растворился в звуконепроницаемой вате квартиры.

Я прошла в детскую. Лука и Марк спали, их ручки сплетены поверх одеяла. Я опустилась на пол, прижалась лбом к деревянному бортику кроватки. Ждала, что нахлынет. Что прорвётся плотина, и меня смоет волной ярости, боли, отчаяния. Но пришла тишина. Не мирная, а та, что наступает после взрыва - густая, звонкая, выжженная. И в этой выжженной тишине родилось решение. Не эмоциональный порыв. Стратегический вывод.

Он собирался меня удалить из системы. Снести, как ненужный файл. Значит, весь наш союз, вся наша история - это вредоносный код, подлежащий очистке. Значит, любовь, верность, память - всё это вирусы, которые нужно найти и стереть.

Хорошо.

Если я вредоносная программа, то буду следовать своему главному правилу: меня нельзя завершить принудительно. Меня нельзя выгрузить из памяти.

ГЛАВА 3. ВЕСТНИК

Он сообщил за завтраком. За окном, на уровне тридцатого этажа, плыли беззвучные, ватные облака.

«Я женюсь на Ксении Шелест. Это не личное решение. Это стратегический альянс, необходимый для «Арго».

Нож скользил по маслянистой мякоти авокадо беззвучно.

«Это новые рынки. Новые возможности. Для всех нас.»

Я смотрела на его руки. Идеальный маникюр, кожа мягкая. Руки, которые никогда не паяли микросхемы, не держали новорождённого сына в три часа ночи, когда у того резались зубы.

«А я? А дети?»

«Ты останешься здесь. С детьми. - Он отложил нож, вытер пальцы салфеткой. - Для внешнего мира нужно оформить всё цивилизованно. Подготовил пакет документов: соглашение о разделе имущества, график встреч с детьми. Всё чисто, красиво. Как будто у нас была семья.

Семьи не было. Было партнёрство. И теперь срок его действия истёк. Он предлагал не юридическую процедуру, а ритуал. Ритуал моего исчезновения по готовым лекалам.

«Ты сохранишь лицо и обеспечение,» - закончил он.

Он протянул мне папку из плотной, холодной бумаги.

«Ты хочешь, чтобы я подписала, что ухожу сама. По взаимному согласию.»

«Я хочу защитить вас всех! - в его голосе впервые за долгое время прорвалось раздражение. - Будь, наконец, взрослой, Лена. Взрослой и разумной.

Он говорил «взрослой», но подразумевал «удобной». Которая не кричит, не устраивает сцен, а тихо, со своими вещами, сходит со сцены, освобождая место для новой актрисы.

Я взяла папку. Вес её был ничтожным.

«Дай мне подумать. Один день.»

Он кивнул, лицо его мгновенно расслабилось, облегчение дельца, миновавшего неприятный разговор. Он уехал. Я осталась стоять у огромного окна. Внутри, на месте, где когда-то были чувства, замигал холодный, красный сигнал: ERROR. UNACCEPTABLE TERMS. EXECUTE PROTOCOL "NON SURRENDER".

Это был не крик души. Это был системный приказ.

ГЛАВА 4. ОДЕЯНИЕ

Месть - для тех, у кого остались эмоции, чтобы жечь их в топке. У меня не осталось ничего горючего. Но у меня был план.

У Ксении было два видимых уязвимых места. Первое, её аллергия на пенициллин, о которой она наивно писала в соцсетях. Второе, её панический, истеричный страх перед любым намёком на физический дефект. Аллергия и боязнь уродства - идеальная пара. Найти и прошить шов между ними было вопросом техники.

Платье для свадьбы она заказала в модной мастерской на Патриарших. Управляющая ателье оказалась должником одного из старых, полузабытых кредиторов «Арго». Мне потребовался один звонок, чтобы получить доступ в мастерской за час до отправки платья невесте.

В пустой, залитой утренним светом мастерской платье висело на манекене, облако из кремового шифона. В моей сумке лежала шёлковая нить, пропитанная концентрированным, очищенным пенициллином. Работа заняла пятнадцать минут. Я вшила её в самый нижний слой подкладки, в шов, проходящий по лопаткам и пояснице, туда, где ткань будет плотнее всего прилегать к коже. Я рассчитала дозу: аллерген должен был начать высвобождаться от тепла тела и впитаться через пот через пару часов после того, как она наденет платье. Контактный дерматит. Не смертельно. Уродливо. Публично.

Это не был акт мести. Это был стресс-тест. Мне нужно было доказать себе и ему две вещи: что его новая, идеально упакованная жизнь так же хрупка, как моя старая и что я могу дотянуться до неё физически, минуя все его цифровые щиты. Платье с пенициллином было не эмоцией. Это была демонстрация проникновения. Как хакер оставляет на взломанном сервере свой тег, не для вреда, а для сигнала: «Я был здесь. Твоя защита - ноль».

Я наблюдала через камеры обслуживающего персонала. Расчет был точен. Во время второго тоста, когда всё уже казалось идеальным, я увидела, как она неловко дернула плечом. Через минуту ее рука потянулась за спину. А ещё через пять, на открытой спине, там, где ткань касалась кожи, выступило алое, стремительно расползающееся пятно крапивницы. Её лицо, искажённое ужасом и непониманием, было последним, что я увидела, прежде чем она, прикрываясь руками, бросилась прочь из зал. Я увидела и лицо Сергея - не сострадание, а мгновенный, панический расчёт убытков, репутационных потерь, срыва графика.

Он ворвался домой глубокой ночью, от него пахло потом и дешёвым виски из бара при отеле.

«Это ты. Твой почерк.»

Я сидела в кресле, дочитывала детям сказку. Подняла на него глаза.

«Доказательства? Или опять виновата «текущая операционная ситуация»?

Он застыл. В его глазах, обычно таких расчётливых, мелькнуло нечто новое - распознавание. Он увидел не обиженную женщину, а равного противника, действующего на его же поле. И за этим пониманием, как тень, пополз страх. Настоящий, животный. Он боялся меня. Впервые. И этот страх был началом его конца.

ГЛАВА 5. ДЕТСКАЯ

Подготовка была не срывом, а тщательным, почти хирургическим ритуалом. В ветеринарной аптеке я купила «Ксиланит» - мощный седатив для крупных животных. Аннотация: «Вызывает глубокий сон. Строго соблюдать дозировку из расчёта массы тела. Превышение дозы приводит к угнетению дыхательного центра, с последующим летальным исходом.»

Я купила мальчикам новые костюмчики, тёмно-синие, как ночное небо. Выбрала вечер, когда Сергей по решению суда должен был впервые забрать их к себе «на выходные».

Это был вечер прощания.

Перед сном я их выкупала. Намыливала каждую складочку, каждую пяточку, как перед операцией. Кожа у них стала розовой, почти прозрачной. Я целовала макушки, вдыхала этот чистый, детский запах шампуня. Этот запах стал петлёй на моей шее.

«Мам, а папа правда построит нам домик на дереве, как в мультике?» - спросил Марк, его глаза сияли верой в сказку, которую рассказывал отец.

Сердце во мне замерло и превратилось в комок льда.

«Конечно, правда, - сказала я, и голос мой прозвучал чужим, плоским эхом. - У вас будет всё самое лучшее. Самое надёжное.»

Я одела их в новые шёлковые пижамы. Ткань была холодной и скользкой, как саван.

На кухне стояли два стакана с тёплым молоком. Я взяла «Ксиланит», смертельной была бы половина ампулы на каждого. Я отмерила целую.

Прошла в детскую и поднесла стакан Марку.

«Выпей, солнышко. Будешь крепко спать.»

Он поморщился, сделав глоток.

«Фу, странное!»

«Это новые витамины, - солгала я. - От горького — крепче спится.»

Лука выпил послушно, доверчиво причмокивая. Они допили. Я смотрела, как они глотают. Каждый глоток был гвоздём в крышку моего собственного гроба.

Они уснули почти мгновенно. Слишком быстро. Дыхание стало глубоким и тяжёлым. Я перенесла их на нашу большую кровать, застеленную новым, хрустящим бельём. Уложила рядом. Рука Луки упала на грудь Марка.

Рядом с кроватью я положила пустые ампулы и упаковку от «Ксиланита» с остатками маслянистой жидкости.

Потом я села на пол у кровати и положила голову на край матраса. Я ждала.

В дверь позвонили. Коротко и настойчиво.

Я не пошевелилась.

Звонок повторился. Затем, скрежет ключа в замке.

Дверь открылась.

ГЛАВА 6. КОЛЕСНИЦА

Первым вошёл Сергей. За ним, его адвокат, дорогой и усталый, и женщина с жёстким, непроницаемым лицом, та самая психиатр.

Он сделал шаг вперёд. Его взгляд, привыкший вычленять суть, скользнул по мне, замер на раскрытых, пустых ампулах и упаковке на тумбе, перешёл на неподвижные, слишком бледные лица детей на ослепительно белой простыне. На краях стаканов с молоком белел жирный, маслянистый след.

Его мозг, выдрессированный на быструю оценку рисков, сработал мгновенно. Он увидел не драму, а формулу: сильнодействующий седатив + дети + передозировка. Идиотская, банальная, бытовая трагедия. Та, что случается с ненадёжными, не справляющимися. С теми, кого он собирался признать неадекватной.

То, что произошло с его лицом, было не эмоцией. Это было крушение всей его системы координат. Сначала исчезла маска уверенности. Потом - понимание. Остался только чистый, немой ужас от того, что его расчёт, его план, его презрение, всё это привело не к чистому, хирургическому разрыву, а к этому. К этой дешёвой, пошлой, невыносимой реальности.

Он не закричал. Воздух вышел из его лёгких со звуком, будто рвётся толстая ткань. Он упал на колени, потом пополз к кровати на четвереньках, неуклюже, как раненое животное. Он потянулся рукой, чтобы коснуться щеки Марка, но не посмел. Его пальцы замерли в сантиметре от кожи, будто боясь подтвердить то, во что его мозг уже поверил.

«Что ты… что ты наделала…» — его голос был сиплым шёпотом, лишённым интонации.

Я медленно подняла голову с матраса. Моё движение привлекло его взгляд. В его глазах, обращённых на меня, не было ни ненависти, ни даже обвинения. Только абсолютная, животная пустота. Ужас стёр с его лица всё, даже способность к гневу. Он смотрел на меня, как смотрят на стихийное бедствие — нечто необратимое, нечеловеческое, что можно только зафиксировать и в чём можно только раствориться.

«Они спят, — сказала я ровно, без злобы, констатируя факт. Голос звучал чужим и плоским, как озвучка в учебном фильме. — Но ты будешь помнить этот кадр. Только его. И каждый раз, когда закроешь глаза, ты будешь видеть, как по твоей вине твои сыновья лежат мёртвыми. И ты никогда не будешь уверен. Ни в чём. Ты будешь проверять дыхание у всех, кого полюбишь. И не находить его. Это и есть понимание, Сергей.»

Я встала. Пальто уже было на мне. Правой рукой я полезла в карман, нащупала пустой флакон из-под детского снотворного. Я посмотрела прямо на него, на его согнутую, раздавленную спину. И бросила флакон. Не под ноги. В него. Прямо в согнутую спину, между лопаток.

Пустой пластик ударил его по кости с глухим, ничего не значащим стуком и отскочил на пол. Он даже не вздрогнул. Не пошевелился.

Я развернулась и пошла к двери. Рука на мгновение коснулась косяка, чтобы удержать равновесие. Пальцы скользнули по выключателю — свет в прихожей погас, оставив в проёме детской только тусклый свет ночника, под которым были видны лёгкие, почти неощутимые движения маленьких грудных клеток. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. За ней не раздалось ни крика, ни рыданий. Оттуда не доносилось ничего. Абсолютная, всепоглощающая немая сцена.

ЭПИЛОГ

Меня задержали на второе сутки. Не на границе и не в драматической погоне. Просто пришли в дешёвый мотель. Я не пряталась, покупала еду своей картой, которую можно было отследить. День или два — этого было достаточно, чтобы стереть последние следы. Чтобы убедиться, что за мной не идёт даже тень того, что когда-то было мной.

Врач в следственным изоляторе, аккуратно выводила в карте: «Пациентка спокойна, адекватна, контакту доступна.» Но потом, будто не удержавшись, добавила на полях карандашом: «Аффективная блокада тотальна. В ночное время не спит. Сидит на койке, уставившись в одну точку. На вопросы не отвечает.»

Сергея поместили в приватную клинику под Цюрихом. Он видел детей в пятнах на стенах, слышал их смех в шуме лифта, требовал выключить все лампы, потому что «им нужно спать, вы их разбудите». Его новый стратегический альянс рассыпался, как карточный домик.

Суд был коротким. Меня признали виновной в оставлении несовершеннолетних в опасность. Дали срок. Адвокат Сергея не стал настаивать на принудительном психиатрическом лечении. Видимо, его клиенту уже хватало своих врачей.

На последнем заседании судья, пожилой мужчина с усталыми глазами, спросил:

«Вы осознаёте тяжесть содеянного?»

Я посмотрела прямо на него.

«Баланс восстановлен,»— сказала я.

В камере я попросила книгу. Принесли Еврипида. Видимо, кто-то решил, что теперь я должна сверять свою жизнь с античным учебником безумия. Я клала его под подушку, но не открывала. Слова уже ничего не значили. Ирония была слишком плоской и очевидной, чтобы тратить на неё силы.

Иногда среди ночи я просыпалась от навязчивого ощущения. Мерещился призрак запаха - смесь тёплого молока и горького миндаля от серверов. Я лежала с открытыми глазами в полной темноте и слушала. Не тишину. Безмолвие. То самое, что наступает в ушах после близкого взрыва, когда мир замирает в немом крике.

Снаружи остался миф. О женщине, которая предъявила счёт и взыскала долг сполна, не оставив кредитору ничего, даже надежды. Она не убила детей. Она убила в нём саму возможность счастья. И это оказалось куда страшнее.

Неизмеримо страшнее.