Читать онлайн "Чёрный лебедь"

Не успели ещё часы пробить и пятый час, а на Шутовской улице уже начали зажигаться первые фонари. Здесь в такой час по обыкновению крайне малолюдно, и сегодняшний день не стал исключением: за последние полчаса от силы с десяток прохожих поспешно пересекло мостовую, чтобы через мгновение навсегда раствориться где-то вдалеке, в гуще городской застройки. Подобная обстановка, царящая на улице, на первый взгляд, шла совершенно вразрез с её развесёлым названием, но это могло показаться противоречием лишь на первый взгляд. Данная несостыковка разрешалась очень просто – Шутовская оживала только часам к семи-восьми, а кульминация всего её разгульного веселья наступала около полуночи. Начинало же утихать всё лишь ближе к трём.

Объяснялся подобный тайминг также легко – основной клиентурой шутовских питейных, закусочных, клубов и игорных заведений были журналисты, музыканты, чиновники, извозчики – одним словом, люди, обременённые работой, заканчивающейся не ранее шести-семи. И хотя сейчас на Шутовской всё ещё длилось дневное затишье, те самые фонари уже были первыми предвестниками наступления новой фазы в жизни описанной улицы: яркой, бесшабашной, разгульной.

Но у сидящего на скамье господина, находящегося на набережной практически в полном одиночестве, всё ещё было достаточно времени, чтобы насладиться царящими здесь покоем и умиротворением. И насладиться было чем! Небо, окутанное местами мутно-белой, местами бледно-серой дымкой облаков, нависало тяжёлым пуховым одеялом над свинцовым полотном реки Бездны, неспешно прогоняющей по своему телу еле заметные ленивые волны. Где-то вдалеке, почти на самой линии горизонта ослепительно догорала розовато-золотая вспышка заходящего солнца, диск которого постепенно ускользал от наблюдателя, прячась от его взора за широкой серой полосой реки.

С восточной стороны подул промозглый осенний ветер, и господин, поправив цилиндр, ещё тщательней закутался в тёплое чёрное пальто и повязанный поверх шёлковый белый шарф. Становилось холоднее, но господин и не планировал вставать – по его расчётам, у него было ещё около 10 минут на созерцание заката. Пока же обрисуем внешность нашего героя несколько подробнее: роста он был не высокого, но и не низкого, сложения, судя по всему, достаточно стройного, на вид не более 50-ти лет. Лицо его было крайне примечательно: рыжевато-русая козлиная бородка, сильно выдающийся нос с горбинкой, на котором сверкало изящное золотое пенсне, а также разноцветные глаза - один тёмно-карий, а второй зелёный, чей взгляд был в меру внимательным и в меру расслабленным.

Наконец, взглянув на часы, он потянулся за тростью и, несмотря на прихрамывание на левую ногу, довольно бодро зашагал в сторону Потешного переулка, откуда вскоре завернул на Людную, где, в отличие от Шутовской, вовсю кипела жизнь: по мостовой с шумом проносились автомобили, по тротуару деловито сновали прохожие. Шустро прошмыгнув на противоположную сторону улицы, господин уверенно направился в сторону невысокого, немало потрёпанного временем громоздкого жёлтого здания. Зайдя в бар «РоузМэри», располагающийся на углу ранее описанного здания, господин тут же заказал стакан виски со льдом и сыр с оливками, после чего сел за неприметный маленький столик у стены, прямо над которым висела картина «Смерть грешнику» пера Адама Баридоля (во всяком случае, так говорила табличка, криво приколоченная ниже самого творения). Посреди тёмного полотна тонкими аккуратными мазками бледнело большое пятно – страшно-уродливое окровавленное лицо, искажённое в жуткой гримасе: широко разинутый рот и распахнутые глаза с ниточками алых сосудов источали животный ужас. Чуть ниже блестели согнутые в напряжении пальцы «грешника», в которых спутались длинные светлые волосы – волосы жертвы, а над лицом, объятое лёгким свечением, темнела грозная фигура замахивающегося топором палача в мантии – силуэт Смерти.

– Подскажите, у вас есть билет на данный столик? – отвлёк господина от созерцания произведения искусства официант – крепкий рослый парень, безупречно подтянутая осанка и мускулистые плечи которого навели нашего героя на мысль, что перед ним, вероятно, бывший военный. Впрочем, почему же обязательно бывший?

– Да, всё вег'но, уважаемый, – порывшись в кармане слегка расстёгнутого пальто, господин извлёк оттуда голубовато-серый билетик.

– Угу... хм, – пробубнив что-то невнятное, официант, подложив тот самый билет под стакан, стоящий на подносе, быстро удалился в сторону барной стойки. Не более чем через минуту он вернулся обратно к столику и, забрав грязную посуду на поднос, еле слышно произнёс: «Открыто. Проходите».

– Благ'одарю, уважаемый, – сладко протянул господин, после чего, бросив заключительный взгляд на висевшую над ним картину, аккуратно прошмыгнул в дверь между его столиком и баром, на которой висела огромная табличка «Только для персонала».

После того, как дверь захлопнулась, господин тут же услышал позади себя характерное лязганье ключа. Впереди разверзалась пропасть, из которой виднелась крутая винтовая лестница, идущая куда-то очень глубоко под землю. Господина подобная обстановка, однако, нисколько не смутила. Он весьма проворно зашагал вниз, отбивая чёткий ритм тростью, пока наконец через пару минут не достиг её основания.

Пройдя по тёмному коридору, господин оказался перед тяжёлой металлической дверью, на которой весела табличка с надписью «Вход СТРОГО по билетам». Зайдя внутрь, он увидел двух здоровенных бугаев под два метра с оружием наперевес, багровая форма которых явно указывала на принадлежность к пенитенциарная системе. Черты их лиц, грубые и массивные, были точно высечены из необработанного камня, и взгляд не выражал ни капли дружелюбия.

Жестом остановив господина, самый высокий из детин густо пробасил:

– Ваши билет и пашпорт.

– Минуточку, уважаемые, – вкрадчиво произнёс господин, нарочито неспеша доставая и расстёгивая бумажник. Порывшись, он извлёк из него слегка помятую коричнево-красную бумажку, делая это с одновременно учтивым и сладковатым, но оттого и каким-то хищным выражением, от которого даже этим суровым громилам на мгновение стало не по себе.

– Пожа-алуйста! – широко улыбнувшись, господин протянул стражникам билет. Те, сверив все данные, мгновенно расступились.

За ними открывалась довольно мрачная картина: очередной коридор, на этот раз тесно зажатый между стенами из старого иссохшего кирпича, очень напоминавших древние катакомбы. После пары минут ходьбы полумрак, окружавший господина, начал постепенно рассеиваться, и вскоре его на мгновение ослепил яркий холодный свет. Теперь он находился уже не в зловещем подземелье, а в довольно симпатичном фойе с высоким потолком, гранитными колоннами, стенами с красивой отделкой и буквально сверкающим от чистоты полом, вымощенным из чередующейся между собой чёрной и белой плитки. Перед глазами сразу же возникла гардеробная – всё с заботой о посетителях, так сказать.

Там господина встретила книксеном миловидная кудрявая гардеробщица.

– Добрый вечер! Ваше имя и фамилию, пожалуйста.

– Мог’тиус Медикус, очаг’овательнейшая, – господин в приветствии любезно приподнял головной убор, обнажая широкую лысину, окружённую жидкими рыжевато-русыми прядями.

– Хо-ро-шо! Верхнюю одежду сюда, будьте любезны, и возьмите ваше ин-ко-гни-то! – слегка усмехнувшись, она протянула ему белую маску.

– Благ’одарю, благ’одарю, у меня всё с собой, – сказал господин Медикус, расстегнув пальто и достав откуда-то из-под полы большую бело-золотую маску на пол-лица, с огромным клювом на месте носа.

– Понимаете ли, пг’едпочитаю не надевать на лицо вещи общественного пользования, – ласково произнёс Медикус, надевая маску. Протянув гардеробщице своё пальто, он остался в бордовом жилете, расшитом замысловатыми золотыми узорами.

– Как пожелаете! Если что, уборная прямо за вами, проход в зрительный зал там же, слева от неё. Там же по пути можете зайти в буфет. Если захотите.

– Благ’одарю! – уходя, господин попрощался с гардеробщицей свойственным ему наиучтивейшим оскалом, после чего поспешно скрылся в тёмном проходе слева от находящейся прямо напротив гардероба двери с массивной табличкой «WC».

Оставим же нашего героя на время – без сомнений, он сумеет без каких-либо сложностей дойти до своего места и без нашего невидимого надсмотра, а потому предлагаю без лишних деталей сразу же перенестись в зал, где в течении не более 10 минут начнётся яркое и, поверьте, незабываемое зрелище. Пока же, находясь в ожидании грандиозного, предлагаю обратить наш зоркий, бдительный и всевидящий читательский взгляд на театральные ложи, выделив среди всех одну: небольшую – не от недостатка средств, а для осуществления приватности – украшенную позолотой и богато обитую алым бархатом.

Здесь же, окружённая роскошью и комфортом, значительно восседала компания из семерых богато одетых господ крайне солидного вида и, что важно отметить, совсем без масок, а потому-то мы можем их рассмотреть со всей подробностью: вот приземистый человек лет 60-ти с густыми чёрными бровями и внушительной длинной бородой, лишь слегка подёрнутой сединой; а вот стройный молодой господин лет 35-ти с очень привлекательными тонкими чертами, ярко очерченными скулами и роскошными, слегка вьющимися волосами и мужественной, прекрасно ухоженной бородой; рядом стоит сухонький бледненький старичок лет 80-ти с воспалёнными водянисто-голубыми глазами и огромным родимым пятном на полностью лысой голове; по правую руку от него высокий желчный господин лет 40-ка, с неприкрыто надменным и брезгливым выражением; возле стоял полный человечек лет 50-ти редкими жиденькими волосами и довольно-таки крысоподобным и при этом полным, обрюзгшим лицом, к довершению увенчанным подкрученными светло-русыми усами; чуть позади – долговязый худощавый юнец возрастом не более 30-ти, рябой, с растрёпанными рыжеватыми патлами, странно сочетающимися с щёгольским, идеально выглаженным костюмом; и, наконец, плотный, изрядно поседевший господин лет 65-ти с крупными, но довольно симпатичными чертами и аккуратной ухоженной бородкой – надо думать, в молодости он был настоящим красавцем.

– Интересное место вы выбрали для встречи, однако, господин Лукич, – обратился последний к рыжему юнцу.

– По долгу службы-с часто тут бываю. Сами понимаете, господин Гастов. Приходится-с, – живо проверещал тот.

– Понимаете-с, место тут пускай и мрачноватое, но, что немаловажно, крайне конфиденциальное и расположение имеет наизамечательнейшее. Посудите сами: рядом наиогромнейшее количество более чем достойных заведений, которые, после обсуждения здесь всех основных аспектов нашей беседы, можно посетить, дабы отобедать.

– Верно, такого добра на Шутовской целая хренова туча, – густо пробасил чернобровый бородач, сделав значительный глоток из фляжки, припасённой в кармане очевидно дорогого, но излишне аляповатого цветного пиджака.

– Верно подмечено-с, господин Сапин, лучше и не скажешь, – сладко протараторил господин Лукич, возобновляя словесное обоснование выбора места встречи, бесцеремонно прерванное тем. – Именно столько-с. Но это не единственное его преимущество. Каждому из вас от места службы и до сих не более 20 минут езды, да и до домашних своих апартаментов лишь немногим больше.

– Всё то вы, знаете, господин Лукич, знаете, – усмехнулся 35-ти летний красавец, медленно и обстоятельно затягиваясь сигарой.

– По долгу службы-с, достопочтенный господин Берхольд, по долгу службы-с. Место моё большую осведомлённость предполагает, потому-то я-с и решил взяться за организацию нашей сегодняшней встречи. Заранее предупрежу-с, все основные вопросы следует обговорить здесь, лучше всего во время самого процесса, а после него-с – в уборной или курительном зале. Так поприватней-с.

– Более чем разумно, – резонно отметил крысоподобный господин, сделав небольшой глоток вина из удерживаемого в руке бокала.

– Оно, конечно, так, господин Манулевич, – вмешался желчный господин, с опаской поглядывая по сторонам. – Но для деловых встреч есть и много других замечательных мест. Рестораны, клубы, всё так же оснащённые приватными местами.

– А что же вас здесь не устраивает, господин Лакковин? – вальяжно протянул красавец Берхольд, делая очередной вдох табачного дыма. – Это ведь тоже своего рода театр.

– Именно! – внезапно оживился старичок, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

– Самый что ни на есть театр, причём анатомический! Думаете, легко отрубить человеку голову?

– А что ж тут сложного? – удивлённо пробасил бородач Сапин.

– Сложного ничего нет, ежели сила в руках большая, время никуда не торопит и аккуратность не требуется. С сотни ударов и каждый дурак управится. А вот сделать один раз, чётко и верно – нет, братцы, тут наука целая. Как врач вам говорю. Чтобы было всё как следует, необходимо попасть между шейными позвонками. Малейшая ошибка – и уже лезвие пойдёт не под нужным углом, застрянет в ткани иль в самой кости – и всё, каюк, переделывать надо. А народ такое не любит – 1046-й всё-таки на дворе, должён быть какой-никакой гуманизм.

– Да и зрелище не из изящных, знаете ли, – усмехнулся Гастов, допивая коньяк, оставшийся на дне стакана. – Всё ж если уж на то пошло, и представление данное можно считать спектаклем, то и зрелище должно быть соответствующим, то бишь выполненным талантливо и с толком. Ведь когда мы идём в театр, мы одариваем его нашими кровно заработанными для того, чтобы лицезреть мастерство и ловкость, а не, понимаешь, какую-то халтуру. Иначе вопрос – за что уплочено? Мы же здесь, слава Богу, люди все серьёзные, и деньгами сорить не привыкли.

– Очень точно подмечено, господин Гастов, – ответил тому Лукич, подобострастно улыбаясь. – Но смею вас заверить, что палач сегодня отработает, не побоюсь этого слова, филигранно-с, и исполнение его нисколько вас не разочарует. Я, опять же, по долгу службы-с, не раз сталкивался с этими молодцами. Хорошие ребята. Молчаливые, суровые-с, но своё дело знают.

– М-да, жуткий народец, – недовольно бросил Лакковин, с некоторой тревогой ожидая начало кровавого зрелища.

– Что вы, любезный! Это ж образцовые работники, – раскатисто смеясь, парировал тому Гастов. – Исполнительные, да к тому ж ещё и молчаливые – чего ж ещё желать? Господин Лукич, сделайте одолжение – коли кто из ваших молодцев решит уйти со службы, так непременно мне сообщите. Таких работников пропускать нельзя!

Оживлённо переговариваясь, господа не замечали, как за ними с соседнего балкона пристально наблюдал стройный невысокий господин в бордовом пиджаке и причудливой маске с массивным позолоченным клювом, из глазных прорезей которой на них зорко глядели холодные, хищные разноцветные глаза. Полагаю, в нём дорогой читатель без труда узнает нашего доброго знакомого, на время нами оставленного, но ничуть не забытого. В одной руке он держал полный стакан воды со льдом, вторая опиралась на трость. Он внимательно слушал разговоры богачей, параллельно не забывая и о «спектакле».

А тем временем металлические врата, ведущие в партер (вход в который не был связан со входом на балконы), со скрежетом распахнулись, и в проёме показался тонкий мужчина в бордовом вельветовом костюме и светлой маске на глаза. Блаженно улыбнувшись гостям, он распростёр руки в белых перчатках и громогласно объявил:

– Дамы и господа, занимаем места!

Неумолкающие гости один за другим прошли в пропахшее белыми лилиями по-убогому красивое место – зал с высокими грязно-молочными стенами, покрытыми ветвистыми венами трещин; где-то отваливалась старая штукатурка, по углам распускались тёмные бутоны пятен. По правую сторону от входа расположилась так называемая невысокая «сцена», перекрытая прочным бронебойным стеклом, на которой, привлекая всеобщее внимание, чернела плаха, рядом с ней – ящик с розгами, поодаль исцарапанные дубовые двери и небольшой балкончик над ними; по левую сторону чернели ряды мягких стульев и балконы с убранными бархатистыми шторами, словно это кошмарное место было театром. В целом, так оно и было, однако вместо актёров на сцене стоял, укутанный в красно-чёрную мантию широкоплечий палач по прозвищу Медведь. Лицо его скрывала чёрная балаклава, а большие мозолистые ладони сжимали толстую рукоять массивного топора, чье заточенное лезвие опасно блестело под ярким светом ламп.

Медикус (разумеется, он) с интересом оглядел пришедшего, с особым пристрастием осмотрев его крепкие мускулы, проступающие из-под служебной униформы.

Когда зал заполонили перешептывающиеся зрители, двери на сцене с оглушительным грохотом распахнулись, приведя с собой тишину, и из тьмы коридора вышло двое крепких мужчин в чёрных одеяниях и масках. Они сопровождали блестящего белизной брюк голого по пояс брыкающегося смертника. Руки его сковали наручники за спиной, а скривившееся в отчаянии лицо уродовал намордник.

– Отпустите! Отпустите меня! Полиция! Поли-иция!! – визжал приговорённый, пока мужчины насильно ставили его на колени посреди сцены и снимали с него намордник.

Около десяти минут зрители наблюдали за отчаянным сопротивлением, пока на балкончик не вышел глашатай в чёрной маске и ярко-алом пончо. Громко прокашлявшись, он со злой ухмылкой раскрыл свиток и начал речь:

– Дамы и господа! Сегодня, 29 октября 1046 года к смерти приговорён гражданин Яоки и уроженец Ойоя Антонио Смертин...

– Это оши-ибка! Я требую адвока-ата! Поли-иция! Я невино-овен! – не умолкал смертник.

Но глашатай не обращал на него внимания, и ровный голос его рушил всеобщее молчание:

– ...за особо тяжкое преступление: двойное убийство граждан Яоки и уроженцев Даменстока Екатерину Доброславу и Мстислава Вечножива!

– Нет, нет! Это ошибка!

– Антонио Смертин жестоко расправился с молодожёнами, зарезав их ножом и после отрубив им конечности топором, которые скормил бездомным собакам. К слову, Екатерина Доброслава была на шестом месяце беременности, что сильно отягощает преступление!

– Вы лжёте!

– Суд приговорил Антонио Смертина к порке розгами и казни через обезглавливание!

– Вы все здесь сумасшедшие! Полиция! Поли-иция! – громко и противно ревел Антонио. – Я готов отсидеть срок, я готов на что угодно, только отпустите меня-я!..

Глашатай молчаливо взмахнул правой рукой, объявляя начало процесса. Медведь под отчаянные вопли медленно поставил топор в угол и схватился за розги. Первый хлёсткий удар пришёлся по спине, где-то под лопатками, второй – по животу. На белом теле загорелись красные полосы. Антонио взвыл волком и сначала выгнулся, затем согнулся и ничком упал на пол. Схватив смертника за короткие русые волосы, палач грубо поднял его обратно и со всей силы хлестанул его по груди и ещё два раза по солнечному сплетению. Когда его рука вздымалась ввысь, зрители затаивали дыхание; розги касались изувеченного тела – и ряды вздрагивали. А Антонио верещал, червём извивался в руках Медведя и давился слезами.

– Умоляю, прекрати-ите! Я не винова-ат!

Никто ему не отвечал, лишь розги рассекали воздух и калечили его тонкое тело. Так продолжалось около четверти часа: бледная кожа вся покрылась вспухшими кровавыми полосами, а изрядно уставший смертник уже только мычал от боли и тихо обращался то ли к Богу, то ли к Дьяволу.

– Помилуйте... – раздался шёпот, когда на балкончик вернулся глашатай, повторивший для забывшихся от ужаса зрителей:

– Дорогие гости, не забывайте, что Антонио Смертин убил беременную Екатерину Доброславу и Мстислава Вечножива! Всё, что делаем мы – не сравнится с тем, что сделал он с бедными жертвами! Напомню: он зарезал их ножом, затем отрубил им конечности, которые скормил уличным псам! Антонио Смертин приговорен к порке розгами и казни!

Антонио, склонив голову, рыдал и что-то хрипел под нос. Глашатай взмахнул левой рукой, – Медведь за волосы поднял смертника на подкошенные ноги и буквально поволок его к плахе, пред которой поставил его на колени и схватил за щёки, подняв его туманный взгляд.

– Смотри, Антонио, – строго чеканил глашатай, – смотри на этих честных людей, пришедших посмотреть на твою смерть! Смотри на родственников жертв, которых ты лишил счастья! Не отводи взгляд!

В первых рядах сидели, обливаясь слезами (но не от жалости к смертнику) родственники жертв: мать Екатерины и старший брат Мстислава, рядом с ними расположились бледные, но хмурые друзья молодожёнов.

– Тебе должно быть стыдно за своё деяние! Стыдно, стыдно!

Глашатай взмахнул двумя руками, – Медведь прижал его голову к плахе, взялся за топор и замахнулся им.

– Твои последние слова, Антонио? – сурово вопросил глашатай.

Безжизненный Антонио блеснул глазами, обратившись к потолку, словно там был Бог:

– Я... я раскаиваюсь!..

– Поздно.

Глашатай опустил руки, а вместе с ним опустился топор, отрубивший голову смертника. Кровь фонтаном хлынула из перерубленной шеи, окрасив стекло в ярко-алый. Некоторые гости вскрикнули, другие закрыли глаза, третьи продолжали наблюдать за тем, как жизнь скоротечно вытекает из этого бренного тела. Медведь поднял отрубленную голову за волосы и продемонстрировал её всему залу.

– Сегодня одна грешная душа покинула наш светлый мир! Антонио Смертин мёртв!

Родственники и друзья жертв вскочили на ноги и гневно-радостно восклицали и обнимали друз друга, пока палач с двумя помощниками, принёсшими носилки, убирали мёртвое тело.

– Надеемся, в скором времени наш мир станет ещё чище! – восклицал глашатай. – Помните: грешников ни в коем случае нельзя жалеть или прощать! Убийство есть убийство, и за грехи надо платить! Живите праведно и правильно, дорогие дамы и господа! Живите!

С этими словами на «сцене» погас свет, и врата, ведущие в фойе, распахнулись. Тонкий мужчина показался в проёме и с блаженной улыбкой просил всех покинуть зал. Зрители молчаливо вышли в фойе. Впрочем, сохраняли молчание, поражённые увиденным, далеко не все. В описанной нами компании мало кого могло действительно потрясти увиденное. Разве что, пожалуй, Лакковина. Но объясняется это лишь природной нервностью его характера и нежеланием самому наблюдать процесс убиения из-за плохой переносимости вида крови. Но ведь и он, как и все его компаньоны, был человеком серьёзным и солидным, а потому страдания убиенного навряд ли могло его как-либо нравственно тронуть. Просто смотреть на подобное господин Лакковин не любил, и предпочитал, чтобы все грязные дела творились не в его присутствии.

Но среди его коллег были и любители кровавых аттракционов. Сапин так был вообще завсегдатаем подобных представлений, да и Берхольд смотрел на увиденное не без удовольствия, параллельно ведя оживлённый деловой разговор. Остался довольным и Гастов.

– А всё-таки, зря я поначалу отнёсся с некоторым предубеждением к вашему предложению, – обратился он к Лукичу, который за всё представление ни на секунду не изменился в лице. – Парень действительно мастер своего дело.

– Медведь-с?

– Он самый. Что ж, господа, предлагаю продолжить нашу деловую встречу в курительном зале, как нам и посоветовал любезнейший господин Лукич. К слову, для этого дела я принёс пару экземпляров собственной продукции. Как и господин Лукич, уверен, я вас не разочарую.

Бурно переговариваясь, компания удалилась в обговоренное место. Медикус не последовал за ними. Забрав верхнюю одежду, он поспешил наружу. Вновь преодолев громадную лестницу, Медикус вернулся в кафе «РоузМэри», где, отобедав, ещё около получаса смог насладиться отдыхом, более не притрагиваясь к алкоголю и внимательно глядя на ту самую потайную дверь, откуда недавно вышел сам. Наконец та распахнулась, и из неё появилась уже знакомая нам компания.

– Что ж, господа, это была крайне продуктивная встреча! – резюмировал Гастов, выходя из заведения. – И, хотя мы с вами, господин Берхольд, так и не сумели прийти к полному взаимопониманию, полагаю, в будущем мы обязательно достигнем компромисса.

– Несомненно, – ответил тот Гастову, улыбаясь при этом довольно холодно.

Вскоре каждого из компании забрал экипаж, и те разъехались по домам. Вернее, не совсем каждого. Гастов, единственный из прочих, в этот раз не воспользовался услугами общественного транспорта, а решил прогуляться пешком до места своего следующего назначения. Действительно, тратить деньги на подобный маршрут было бы неразумно – игорный клуб «Чертоги удачи» находился всего лишь в паре минут ходьбы.

Зайдя внутрь, Гастов тут же бросил своё пальто в подошедшего к нему гардеробщика, после чего заказав два стакана коньяка, уверенно зашагал в сторону деревянного стола овальной формы. Вокруг него на тёмно-зелёных диванах уже начинала собираться компания, которой предстояло сыграть первую партию в карты.

Когда почти все расселись и оставалось не более пары минут до начала игры, к компании присоединился последний игрок – господин лет 50-ти с рыжевато-русой козлиной бородкой, большим горбатым носом и разноцветными глазами. Началась игра, в которой вскоре обозначился очевидный лидер. Был им, разумеется, Медикус. Наконец, раньше всех скинув на стол свои последние карты, он учтиво поблагодарил всех за игру и расслабленно откинулся на спинку дивана. Дождавшись окончания и забрав причитающееся ему вознаграждение, Медикус направился в курительный зал. Он был уверен, что Гастов, заядлый курильщик, обязательно последует за ним. Так и случилось.

Сев на соседнее кресло, Гастов, сделав глоток принесённого с собой коньяка, поджег сигару, после чего, сделав одну затяжку, обратился к загадочному господину:

– Поздравляю с выигрышем, господин... Как могу к вам обращаться?

– Мог'тиус Медикус моё имя, батенька.

– Значит, господин Медикус. Блестящая игра. Секретом, полагаю, не поделитесь? – Гастов звучно рассмеялся.

– Так не никакого секг’ета, батенька. Дег’жать в уме движение карт и с этим знанием отбивать атаку, только и всего, – отвечая, Медикус выпустил крупное кольцо дыма. – К слову, вы же господин Малик Гастов, вег’но?

– Верно, уважаемый, – слегка удивившись, ответил ему тот.

– Наслышан о вас, наслышан.

– От кого же, если не секрет?

– Дг’узья. По... клубу, – загадочно прибавил Медикус, вновь вдыхая испарения табачной смеси.

– Вот как? Клубу? Закрытому, надо полагать? – в глазах Гастова сверкнул интерес.

– Г’азумеется, – таинственно усмехнулся его собеседник. – Видите ли, батенька, я человек не здешний, но бываю частенько в Даменстоке по рабочим делам. В том числе, делам нашей маленькой, но крайне сплочённой организации. Коллектив небольшой – пара десятков человек, не более. Вернее, тут, в яокийском отделении. По миру тоже немного – около сотни, не больше.

Принимаем мы немногих, крайне немногих, но и вы, Малик, ведь человек непростой, не так ли?

– Ну...

– Не пг’ибедняйтесь, господин Гастов, не стоит. Вопг'ос, как понимаете, г'итог'ический. Табачный ког’оль, кг’упнейший поставщик спиг’тного, владеете двумя публичными домами. Да и, в конце концов, стал ли бы иначе мне вас г’екомендовать сам Создатель?

– Вот как? – взгляд Гастова уже горел жгучим и нетерпеливым любопытством.

– Г’азумеется! Г’азве возможно иначе? И множество дг'угих очень важных фигуг'. Имена назвать не смогу – конфиденциальность, но скажу, что сг’еди нас есть именитые судьи, сановники, священники и прочие кг'упные игг'оки. Впг'очем, понимаю, вы и так с ними на ког'откой ноге. Но ведь лишняя возможность пообщаться с кем надо никогда не бывает лишним?

– Тут уж с вами не поспоришь! – весело ответил ему Гастов, приканчивая коньяк.

– Но ведь, как я уже вам г'овог'ил, у нас есть и иностг’анные филиалы. В Олгнии, Титалье, Наг’ьее, Киг’наг’ии, в моей г’одной Г’уинции, опять же. Вы человек сег’ьёзный, и давно уже имеете связи с иностг’анными поставщиками. Но тут... тут гог'изонт возможностей существенно г'асшиг'яется. Согласитесь?

– М-да... да... Предложение ваше действительно довольно заманчиво. Нужно будет подумать. Я человек, как вы знаете, занятой, но предложение ваше достаточно интересное. К слову, не желаете продолжить нашу беседу в каком-нибудь ином заведении? Вы, я вижу, человек толковый и образованный. Обсудим, так сказать, условия, риски? Потому что мне уже, честно признаюсь, вся эта карточная игра уже порядком надоела.

– Да, отчего бы нет? Пошлите! Здесь на втором этаже есть прекг'асное местечко.

– По рукам!

...

Стрелки часов уже неумолимо стремились к отметке в час ночи, и Медикус решил поторопить своего изрядно выпившего товарища – за разговорами и выпивкой они провели около 5 часов.

Позволив тому опереться на себя, Медикус вывел своего нового приятеля из дверей закрывающегося ресторана, но вместо того, чтобы направиться в сторону лестницы, по которой они сюда зашли, повёл спутника в противоположном направлении, к чёрному входу, который, на удивление, был отперт. Не без труда спустившись на улицу, Гастов, еле-еле собирая в себе оставшиеся силы, уже хотел поблагодарить Медикуса за помощь и, распрощавшись с тем, отправиться домой, но внезапно почувствовал резкий укол в шею. Более ничего он уже не помнил.

Ввысь взметнулось облако пыли. Зеркала заднего вида поймали последние отблески сияния «Чертога удачи», – чёрная машина скрылась за поворотом.