Читать онлайн "С любовью, Шерил"

Они все уходили осенью. Точно засыпали заодно с природой. Кто-то из них выбирал дождливый, теплый день. Мрачный из-за низких серых туч, протяжно-тоскливый от сырого марева, размывающего на горизонте серые холмы. В такой день на дорожках становится грязно, но густая, серо-зеленая трава все еще живет, а в воздухе пляшут крохотные полупрозрачные мошки.

Кто-то из них уходил в день, схваченный слабым утренним бесснежным заморозком, в день сухой и, кажется, даже солнечный. Наверное, это было правильно. Ей казалось, что иначе и быть не могло, ведь слишком странно уходить весной, в то время, когда теплыми вечерами пробуют свои голоса соловьи. Или же жарким летом, в разгар огородных работ, когда земля только отдает, но никак не принимает в себя.

Днем было ветрено и дождливо. После полудня она добавила в печь несколько сухих поленьев. Огонь за толстой металлической решеткой разошелся, затрещал. Пока вино грелось, она, поглядывая в окошко, нарезала на дольки яблоко, достала из навесного шкафчика остро и пряно пахнущую гвоздику, а еще мускатный орех и сухую маленькую палочку корицы. Задумалась, смотря на то, как из-за дверцы печи полыхает красным. Нужно успеть до темноты, иначе потом будет велика вероятность промокнуть под дождем или споткнуться и упасть на пригорке.

Поверх домашнего простого синего платья она надела коричневый короткий шерстяной плащ с объёмным капюшоном. Перекинула через локоть сумочку, сшитую из остатков старого серого твида. В сумочке лежали ломоть хлеба, спички, серебряная ложка. С навесной полки она захватила старую свечу, а после, подхватив остывающий глиняный котелок с вином, вышла за порог. Было уже довольно поздно. Сырой осенний день плавно скатывался в мрачные сумерки.

Идти нужно было по дороге, ведущей к ферме. У прозрачной рощи свернуть направо, пройти сквозь нее, и выйти к кладбищу, где на крохотном клочке земли спали четыре поколения ее семьи.

Она была совершенно одна. И, словно дерево, крепко держащее ветви, она так же крепко держала в себе воспоминания. Свое неживое фамильное древо. Она до мелочей: до вздоха, звука шагов, запаха, помнила людей, связанных с ней узами крови, любви. Она берегла эту память как самое ценное свое сокровище и каждый раз, посещая место упокоения, прислушивалась: все ли она помнит? Ничего ли не забыла?

Шла неспешно. Стройная высокая фигура в широком плаще словно плыла вдоль сколоченного из неровных длинных палок забора, который ограждал поле от скота. Дорога была покрыта липкой грязью и травой. Ветер уже утих. Дождь моросил мелко, часто, и вскоре незаметно перешел в теплый уютный туман.

Кладбище заросло густой травой. Сейчас трава была уже неживой, желтой, с неопрятными мокрыми метелками на длинных тонких стеблях. Из нее торчали, точно выглядывали, серые плоские камни - надгробия.

Она остановилась. Опустила котелок на землю. Затем достала из сумки свечу, зажгла, опустила на ближайший камень. Света от нее почти не было, но он и не был ей нужен, ведь по этим дорожкам она могла бы пройтись, закрыв глаза. Наклонившись, она взяла котелок и неспешно начала обходить могилы. Это был ее собственный осенний ритуал, потому что они все уходили осенью. Остатки вина она относила домой и выпивала сама, сидя на своей кухне перед пылающей печью, возле черного ночного окна, в абсолютной тишине и одиночестве.

Глава 1

На ярмарку ехали с управляющим и его женой. Купленный отцом Шерил несколько лет назад тильбюри с откидной гибкой крышей, вмещал троих, не слишком плотных людей. Друг другу они не мешали. Лошадью, послушной и неторопливой коричневой кобылой, правил управляющий.

Они не торопились, потому что выехали заранее. Схваченный слабым утренним морозом воздух чуть искрился в тусклых лучах поднимающегося над лесом солнца. Дышалось легко. У всех троих было радостно на душе. Впереди была зима, а это означало, что будет чуть меньше работы, будут праздники, вкусная и сытная еда и долгие, уютные вечера у домашнего очага. А ночами за окном будет свистеть и завывать ледяной северный ветер. В их прибрежных краях бывало мало снега, да и температура опускалась не так уж низко. Но именно приход холодного сырого ветра говорил о том, что осень перешла в зиму.

Лес засыпал. Последние, ярко-желтые и бурые листья, меланхолично парили среди голых веток, навевали дремоту. Не было слышно ни шороха, ни пения птиц. Природное безмолвие нарушали лишь механические и человеческие звуки: мерное цоканье железных подков о дорожные камни, стук колес, скрип мощных пружин, да еще низкий, грудной голос жены управляющего. Соскучившаяся на домашнем хозяйстве женщина все не могла наговориться. Когда она слишком сильно повышала тон, то ее муж, худой и невысокий усатый мужчина, пихал ее локтем в бок.

- Мисс Коутс устала от тебя, Марта. Глупая ты женщина! Ну почему ты не можешь ехать молча? Даже сорока не стрекочет так быстро, как умудряешься это делать ты!

- Простите, мисс Шерил, я слишком шумлю? - встревоженно спрашивала Марта.

Шерил, едва заметно улыбаясь, качала головой. Она не вслушивалась. От Марты сладко пахло молоком, видимо она стряпала с утра, возилась со сливками и маслом. Шерил чувствовала себя хорошо рядом с этими людьми. Она смотрела на дорогу и на лес вокруг. Порою кроны старых дубов смыкались над их головами. Деревья тянули навстречу друг-другу длинные крепкие, уже оголившиеся ветви. Эта дорога была хороша, и особенно красива весной, когда лесная земля, напитавшаяся растаявшим снегом, покрывалась желтыми, голубыми и белыми первоцветами. Солнце пригревало, и их сладкий медовый запах вынуждал человека жадно вдыхать воздух полной грудью.

- Уокер, как ты думаешь, нам лучше купить одну корову или две? Или, может быть, все-таки взять молодую лошадь? - спросила после долгого молчания Шерил.

Голос у нее был низким, грудным, но мягким. Говорила она мало, обычно коротко и сдержанно, а вопросы задавала лишь по делу. Управляющий ответил не сразу. Он задумчиво уставился на лоснящийся, поблескивающий на солнце капельками росы, коричневый лошадиный круп.

- Для чего нужна новая лошадь, хозяйка? Агата еще на стара.

- Мне жаль Агату. Хочу забрать ее к себе. Она была любимицей отца.

- Лошадь должна работать. Простой сильно навредит ей. Ведь это не комнатная собачка, чтобы баловать и жалеть ее.

На это Шерил ничего не ответила, и управляющий продолжил.

- Если только вы будете ежедневно ее объезжать. И, чтобы ухаживать за ней, в усадьбе должен быть конюх. К тому же, новая лошадь, это большие расходы. Прибыли не так много, вы сами знаете.

- Видимо, я не из тех леди, которые могут позволить себе конные прогулки по парку. Так, Уокер?

Управляющий улыбнулся. По лицу Шерил трудно было угадать ее настроение и мысли. Она всегда оставалась спокойной, в меру холодной, здравомыслящей. И она редко по-настоящему сердилась. Работники фермы уважали ее за сдержанность и деликатность, но, при этом не особо ее слушались и совсем не боялись.

- Я думаю, чуть позже можно будет перевести Агату в ваш двор. Когда она постареет, вы сможете жалеть ее. Кормить хлебом, сахаром и морковью. Она хорошая, послушная девочка и заслужила это. Ну а пока она еще может родить жеребенка, может даже и не одного. Тогда у нас появится молодая лошадь. Так что лучше купить породистую молодую корову. А лучше - две. Проку будет больше.

Шерил перевела взгляд на миссис Уокер.

- Скажи, Марта, как там поживает моя крестница?

- Алисия? Ох уж эта девчонка… -Марта вздохнула. Ее грудь, все еще высокая и налитая, несмотря на большое количество рожденных и выкормленных детей, плавно приподнялась и опустилась. -Алисия редко выходит за калитку. Она рукодельничает и много чего делает по дому. Хорошо шьет, стежки у нее один к одному. Вот что значит молодые глаза. Хозяйка она будет хорошая. Вот только куковать ей весь век с нами. Но это и не плохо. Будет кому позаботиться о нас в старости.

- Ну ты тоже! – перебил Марту ее муж. -Может и выйдет замуж еще. Даром, что хромая. Душа у нее добрая и лицо красивое. Ей-то всего шестнадцать лет.

- Дома ей, конечно, грустно. Сестры ее и другие девушки, бывает, гуляют по улице, смеются промеж собой. А она не может пойти с ними. Как от дома отойдет, так схватывает ей ногу. Дальше двора, считай, никуда и не выходит.

- Привезите ее ко мне.

- К вам, мисс Шерил? Вы хотите забрать Алисию к себе? В прислуги? – растерянно спросила Марта.

- В компаньонки. Если она сама захочет, то пусть перебирается жить ко мне. Я попрошу Грейс приготовить для нее комнату на первом этаже. Самую чистую и теплую. А когда будет нужно, мы будем садиться в двуколку и выезжать. Пусть она подумает. Скажите, что я буду ее ждать.

Шерил улыбнулась Марте и перевела взгляд на дорогу. Лес заканчивался. Дальше шли просторные, плоские ветренные луга, за которыми вот-вот должны были показаться коричневые городские крыши.

***

Осенняя ярмарка в Уорентоне привлекала людей из соседних городков и деревень. В эти дни в город стекались торговцы, фермеры, наемные рабочие, ищущие себе место. Повозки, телеги и коляски заполонили улицы. Они все двигались в едином направлении. Пешеходы вынужденно жались к стенам. Слышалась брань, громкие выкрики, вопли испуганных животных. Повозки грохотали и тряслись. От колес во все стороны летели комья глинистой земли, и вся шершавая серая городская брусчатка была, точно сельская дорога, покрыта грязью.

Шерил Коутс и ее спутники проехали по центральной городской улице, вдоль ряда старых конюшен и кожевенных мастерских, из которых пахло одновременно и дурно, и сладко. Миновали старую мукомольню и маленькую пекарню. Промчались мимо утопленной посреди высоких жилых домов, старинной церкви, и остановились у площади.

Каменная старинная площадь имела круглую форму. По центру ее располагался старый маленький деревянный помост. Невысокие, по большей части, двухэтажные каменные дома с маленькими окнами, были расположены полукругом, а улицы расходились от площади в разные стороны, как лучи.

Площадь носила имя Джека Расмуса. Достоверно не было известно, но кажется, лет двести назад, в этом месте находился общественный колодец. И однажды в него упал ребенок. Что это был за ребенок, об этом все уже давно забыли. Но ходила легенда, что некий Джек Расмус спустился по веревке на самое дно и вытащил его. Прошло много лет. Колодец давно исчез, однако же, легенда, как и имя этого храброго мужчины, продолжали жить.

С раннего утра на площади было не протолкнуться. Торговцы и фермеры выставили в ряд телеги, раскладные дощатые столы, заняли каждый свободный угол и даже каменные лестничные ступени помоста, вывалив на них ярусами свой товар. Мешки с зерном, крупой и мукой, кованый и деревянный инструмент, посуду, ткани, выделанные кожи и шкуры, всякую обувь и ношеную одежду, привезенную из города. На телегах горой лежали наваленные картофель, морковь, капуста, брюква, тыквы, яблоки. Огромные куски мяса лежали на телегах, укрытые соломой, а рядом находились живые животные: козы, бараны. Куры и гуси, сидя в плетеных клетках, подавали громкие голоса. Здесь же продавалась готовая еда и напитки. Торговля велась бойко, шумно, суетливо. Под ногами, на щербатой каменной мостовой, валялись искромсанные капустные листья, солома, навоз, щепки и рваная бумага. Все это втаптывалось в щербатую мостовую сотнями ног.

Шерил отправила Уокера и его жену в скотный ряд, а сама вышла у текстильной лавки. Времени у нее было немного, но она не могла отказать себе в этой единственной своей слабости.

Наряды хозяйка фермы любила, пожалуй, больше всего на свете. Платья всегда были ее лучшими игрушками и самыми преданными друзьями. Добротное, теплое, красивое платье давало ощущение защищенности, уюта и поддержки. Поэтому раз в полгода, а в скудные времена, и того реже, она ездила в город и покупала в лавке ткань. А после, не спеша, кропотливо и тщательно шила себе новое платье. Платья ее были все на один манер, достаточно простые, шить других фасонов она не умела, да и не хотела этому учиться. Но зато она не экономила на отделке. Покупала красивые пуговицы и шнурки, красивые крепкие кружева, такие, какие могла себе позволить.

Две текстильные лавки, что снабжали городок разного вида тканями, на любой вкус и кошелек, располагались рядом. Маленькие, темные, отделанные изнутри деревом, с одинаковыми крохотными тусклыми витринами. В одной из них торговали, кроме прочего, готовым нижним бельем и поношенной, уже вышедшей из моды, мужской и женской одеждой.

Шерил Коутс любила побыть в каждой из них подольше. Тщательно выбирая материал для простыней, скатертей, пошива сорочек и нижних юбок, пуговицы и шнурки, она всегда была спокойной и довольной. Убогая обстановка ее не смущала, поскольку она никогда нигде не бывала, никогда не видела огромных, в несколько этажей, просторных, как центральная улица Уорентона, роскошных и полных света столичных магазинов.

В ярмарочный лавка была забита покупателями. Низкий деревянный полоток с необработанными, закопчёнными темными балками угрожающе низко нависал над головой. Маленькие пыльные окна давали недостаточно света, было душно. Свернутые в толстые рулоны ткани лежали на деревянных, чуть прогнувшихся под их весом полках, выложенные по цветам и сезонам, новые, чистые, пахнущие шерстью и краской. Женщины в объёмных шляпках, обступив прилавок, шумно разговаривали, смеялись, щупали и рассматривали товар. Шерил подошла с краю, времени у нее было совсем мало. Но она уже знала, что именно ей нужно, поэтому жестом подозвала к себе бледного низкорослого лавочника. Тот быстро, с помощью деревянной линейки отмерил для нее кусок темной коричневой шерстяной материи, лязгнул огромными ножницами и так же ловко превратил большой плотный отрез в аккуратный ровненький сверток. Шерил достала кожаный кошелек, расплатилась и вышла на улицу.

Погода, за то время, которое она провела в лавке, уже переменилась. Этот осенний день был переломным. Как коридор, соединяющий сырую теплую осень и промозглую, холодную зиму. Изменил свое направление ветер и воздух вдруг стал пахнуть снегом. Солнце теперь изредка пробивалось сквозь сизую пелену. Оно мимолетно освещало короткими тусклыми желтыми вспышками покатые черепичные крыши, холодную и грязную каменную мостовую, беспокойные, суетящиеся человеческие головы и плечи.

Шерил Коутс, жмурясь от света и ветра, быстрым шагом пересекла улицу и оказалась на площади, посреди шума и грандиозной толчеи. Осматриваясь по сторонам, ища короткий путь, она рассчитывала пройти через торговые ряды минуя самую оживленную часть ярмарки. Но протиснуться в толпе становилось нелегко. Площадь была перекрыта телегами и прилавками. Все ряды были заполнены хаотично движущимися людьми. Какое-то время она еще пыталась пройти. Ее толкали и задевали, и в итоге, какой-то грузный старик, тяжело навалившись, больно наступил ей на ногу. Шерил выдернула ступню из-под чужой подошвы и отпрыгнула. Сунув сверток подмышку, она приподняла подол платья, чтобы его не оборвали и решительно двинулась в обратную сторону - в обход всех торговых рядов.

Громко присвистнул торговец свининой, крепкий бородатый румяный молодчик, надеясь, видимо, что эта статная молодая женщина обернется. Но она уходила все дальше, лавируя в разномастном людском потоке, высокая, стройная и гибкая, как молодая лоза. Ее гордо посаженная голова в сером атласном капоре и узкие, обтянутые темно-красным бархатом плечи мелькали среди коричневого, серого и тускло-зеленого.

В то самое время, когда Шерил Коутс быстрым шагом удалялась от центра площади, мелкие оборванные мальчишки, стайкой, громко вопя, неслись к ее центру. Точно низколетящие воробьи, они ловко проскочили под ногами у прохожих, не задев при этом никого из них.

- «Нечистому» будут пилить рога!!

- Черта накажут! Скорее!

- Рогатый человек в городе! Спешите видеть!

Захлебываясь от восторга, дети горланили на всю площадь. Люди оборачивались и Шерил, пройдя еще немного, тоже остановилась и посмотрела им вслед. Такие маленькие глашатаи никогда не врали. И действительно, за рядами из высоких темных кибиток, кривых навесов и наспех сколоченных прилавков уже началось большое оживление. Бросив свои дела, люди, точно по чьему-то приказу, двинулись в одном направлении, потоком стекаясь к центру. На помосте стояли вооруженные, одетые в форму служители закона. А из здания напротив, через людской коридор, вели заключенного. Его черная голова и белая сорочка ярко выделялись на фоне тусклых серых домов. Было похоже, что он упирается и борется. При его появлении, на площади мгновенно начались невероятный шум и возбуждение.

- Мисс, скажите, а что, в Уорентоне и в правду живут рогатые люди?

Шерил резко обернулась. К ней обращался деревенский подросток. Он был одет в грубую поношенную рубаху и черный лоснящийся жилет, невероятно для него широкий. Глаза этого губастого паренька горели болезненным любопытством. Переведя взгляд за его спину, она увидела, что мальчик охраняет телегу полную готовой к продаже конной упряжи.

- Никогда их здесь не было. По-моему, вышла какая-то путаница. Думаю, они там сейчас быстро во всем разберутся.

- Да какая же путаница, мисс? Все только и кричат про рогатого. Хоть бы одним глазком посмотреть на такого. Говорят, что они умеют колдовать.

- Умей человек творить такие дела - думаешь он позволил бы так с собою обращаться?

- Смотрите сами, мисс, вон он стоит. Руки у него связаны. Стало быть, для того, чтобы ничего не натворил над людьми. Эх, жаль отсюда ничего не рассмотреть! Вы не видите, мисс, если у него на голове какие-нибудь рога?

Заключенного уже возвели на помост, и теперь он стоял там, со всех сторон окруженный полицейскими. Его темноволосая макушка возвышалась над овальными черными форменными кепками.

- Я ничего не вижу, - раздраженно бросила Шерил. - Мне нужно идти. Прости, но мне нечего тебе рассказать.

Люди торопливо шли ей навстречу. Все теперь стремились попасть поближе к центру. Разговоры в толпе еще больше разжигали интерес и тревогу.

- Как же повезло фермеру Хадсону, что этот нелюдь не убил ни его, ни кого-то из его семьи!

- Так это он его сюда приволок?

- Нет. Его привезли констебли. Никто не знал, но его держали в тюрьме почти целую неделю.

- Что же он тут забыл? Таких как он, тут отродясь не водилось.

- Он, видимо, шел к морю.

- Ну, вплавь ему домой точно не добраться.

- Смотри-ка! Смотри, он дерется с полицейскими. Вот ведь ужас! А если он все-таки вырвется, что же тогда будет?

Шерил услышала выкрики. Снова обернулась. Было видно, что на помосте идет борьба.

- Идемте с нами, мисс. Не бойтесь. Опасности нам никакой не грозит. Всего лишь один рогатый. В нашем городке нечасто увидишь такое, - заботливо сказал проходящий мимо отец большого семейства. Он и его жена, люди крепкие, размеренные и спокойные, шагали не спеша и вели за руки своих детей. Испуганный и растерянный вид, с каким эта хорошенькая молодая женщина стояла посреди пощади, вызвал в них сочувствие.

- Для чего это все? Что они собираются с ним сделать? - быстро спросила Шерил.

- Думаю, отпилят рога. В наказание. Прежде в столице с ними часто так поступали. -Идите с нами, мисс, посмотрите сами. Редкое, по нынешним временам, зрелище.

Шерил нерешительно смотрела в сторону помоста.

- Они очень интересные, эти рогатые. Не такие, как мы. Идите и взгляните, не пожалеете. Его скоро уведут, закинут обратно за решетку. Он и присмиреет. Будет сидеть в тюрьме, покуда не отыщется его хозяин.

Шерил не хотела туда идти. Но теперь она не могла перестать смотреть на старый помост, завороженная, как и все остальные. Была во всей этой ситуации какая-то нелепая дикость, странность. Что-то неправильное происходило и очень опасное, как массовое безумие или средневековая, пришедшая в город, чума.

Заключенного пытались поставить на колени. Он не поддавался, упираясь изо всех сил, молча и яростно. Разозленные служители закона гнули ему голову, били по спине и шее веревками и кулаками, выкручивали ему руки. В толпе теперь тоже громко кричали и размахивали руками.

- Ты посмотри, как он борется. Видать он сильный и здоровый.

- Что же он такого натворил, бедняга? Надеюсь, мы это узнаем.

Семейство двинулось дальше. Шерил смотрела в центр площади. Заключенный не поддавался. Он боролся и сопротивлялся до тех пор, пока кто-то из карателей, окруживших его, не догадался стукнуть прикладом ружья под его колени. Тогда ноги у него подломились, он рухнул вниз.

Шерил сорвалась с места и быстрым шагом направилась следом за большим семейством.

Толпа гудела. Со всех сторон слышались крики, свист, улюлюканье, смех. Где-то рядом громко орал испуганный младенец. Хмурые констебли в застегнутых до горла мундирах, стояли неподвижно с застывшими лицами и не сводили с заключенного глаз. Их овальные кепки с рельефным гербом и начищенные пуговицы на мундирах сверкали. Шерил протиснулась ближе. Она была высока ростом, поэтому прекрасно видела все по над чужими головами. Стоящий на коленях мужчина был бос. Руки его были связаны за спиной. Белая тонкая рубашка на его спине надувалась от ветра. У него были темные волосы и на его макушке действительно находились небольшие темные рожки.

Ей стало дурно. Едва она увидела его голову - мир словно разом перевернулся. И все стало иным: изменились цвета и формы. Мягкое стало твердым, а воздух превратился в пепел. Шерил почувствовала, что под ногами у нее теперь вода и что она плещется, играет, а ей самой никак не устоять. Все звуки, доносящиеся до ее слуха, стали похожи на скрежет. Она на время перестала понимать человеческую речь и впервые ощутила на своей коже холодное и черное дыхание смерти. Ее детство, все прочитанные ею книги, ее впечатления, все страхи и горести, что пришлось пережить, разом всколыхнулись, как будто в последний раз. То, что она перед собой видела, было невозможным. Этот человек не был создан тем богом, которого она знала. Такого, как он, просто не должно было существовать. Но, все-таки, она его видела и продолжала смотреть, не отрываясь.

Это был человек. С руками, ногами. С вполне обыкновенными человеческими ладонями и ступнями. Высокий, кажется, еще молодой. Он продолжал молча сопротивлялся, делая безуспешные попытки подняться. Очень бледный, с кровоподтеками вокруг рта и носа. Плотно сжав губы, он продолжал смотреть на людей из-под упавших на лоб темных волос. Кажется, он глазами искал кого-то в толпе, искал помощи.

Мистер Зонгер, помощник судьи, человек уже немолодой, уважаемый и хорошо известный в городе, обратился к рогатому с вопросом. Зонгер говорил тихо, склонившись к самому его лицу. "Нечистый" ничего не ответил, он даже не посмотрел на него. Сразу после этого, соблюдая, очевидно, все церемонии, на помост поднялся другой констебль. Перед собой он нес на дощечке небольшую садовую пилу.

Некоторые женщины в толпе, увидев пилу, вскрикнули. Послышался громкий свист, а затем из толпы раздался выкрик.

- Зонгер, что вы творите? Оставьте мужику его рога! Он же без них умрет! Или вы так глупы, что перепутали его с чертовым деревом?!

По толпе волной прокатился громкий смех. И тут же с разных сторон посыпалось:

- А что он такого сделал? Скажите, мы тоже хотим про это знать!

- Мистер Зонгер, так за что же его все-таки судят? Мы про это ничего и не слышали!

- А то глядишь, завтра приметесь и за нас! А у нас-то рогов – нет! Начнете пилить сразу с шеи?

По всей площади пронеслась волна хохота. Мальчишки свистели. Помощник судьи вскинул голову и сверкнул белками выпученных от напряжения глаз.

- Исполняется закон. По приказу судьи! Публичное наказание беглого корнуанца за неповиновение закону. Моррис, давай сюда пилу. Быстрее! - зло и нервно приказал он.

Джим Моррис, под осуждающий свист, протянул помощнику судьи пилу, которую тот, в свою очередь вручил стоящему рядом констеблю.

- Не трогайте меня!

Голос у заключенного был громким и сильным. После его выкрика все остальные разом смолкли. Стоящий над ним, с пилой в руке, констебль, замер. Сотни глаз впились в него, а он, сделав какое-то неимоверное усилие, вырвался и поднял свою голову. Его обескровленное лицо казалось фарфоровым. Оно не было искажено ни страхом, ни злобой. Он лишь пристально и строго смотрел на собравшихся вокруг помоста людей. И в его взгляде была большая сила.

Кто-то из охраны поднял приклад ружья над его головой. Шерил Коутс увидела это. Она вскинула руку вверх и выкрикнула. Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей в тот момент незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как все это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на это не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в эту пору на тихом семейном кладбище, заросшем высокой тонкой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону - она это знала.

Как бы то ни было, она это сделала. И внезапно оказалась одна. На секунду, в полной тишине, среди заполненной людьми площади, она почувствовала себя так, словно находится на пустынном острове.

- Кто это сказал? – спросил Джозеф Зонгер рыская глазами по людским головам.

- Право «вето»! – сильным и уверенным голосом повторила она. - Меня зовут Шерил Ринна Коутс. Я использую семейное право «вето». Я отдаю его за этого человека!

***

Пыльный узкий коридор, в котором ему приходилось ждать, был холодным, пустым и темным. Узкие старые лавки, страшно неудобные, жёсткие и скользкие, как будто специально были созданы для того, чтобы посетители посильней измучились и устали. Или же вообще, ушли, передумав решать свои дела.

От этого всего у него испортилось настроение. Джейсон Марек, человек знающий цену времени и деньгам, остро чувствовал любое неуважение к себе и воспринимал его очень болезненно. Кроме этого, он ощущал глубокое недовольство и тоску. На него, словно тяжелый камень, давила стопка купюр, взятая недавно в банке и хранящаяся теперь в кармане жилета. Она казалась ему слишком тяжелой для бумажных денег. Как человек, собственным трудом долгие годы выбивающийся из бедности, он расставался с деньгами болезненно. А сейчас он принес в это неуважительное и холодное место целую пачку своих денег.

- Жуткий сегодня денек. Эта ярмарка и этот рогатый.... Народ точно с цепи сорвался. Джозеф, кто бы мог подумать, что Куотсы имеют какие-то права. Я и фамилии-то такой до сего дня не слыхал. Ты что-нибудь знаешь про них?

- Нет, господин Кентлер, я ничего не слышал про их право. Семья живет далеко, за городом. Кажется, бедные фермеры, ничего особенного. Да и то, как стало известно, там почти все умерли.

- Умерли? А вроде бы прадед этой Шарлотты был членом парламента. Или я ошибаюсь?

Было слышно, как в кабинете шуршат старыми ссохшимися бумагами.

- Девушку зовут Шерил. Шерил Коутс. Господин Кентлер, я поднял кое-какие документы и смотрите, нашел его фамилию в списках. Да, он действительно служил в парламенте. Незначительная, впрочем, должность. И это было еще в середине прошлого века. А вот и его сын…Тут указано, что он всю жизнь служил священником в одном из местных приходов.

- В Уорентоне?

- Нет, тут в окрестностях, в Лесной долине. У него было в собственности довольно много земли. И был еще лес. Видимо, он сдавал в аренду свое наследство и на эти деньги содержал приход. А перед смертью поделил землю между своими сыновьями. Один из них все продал и уехал в столицу. А второй остался на родине. Он то и построил ферму.

- Получается, Шерил Коутс - дочь того самого фермера?

- Именно так.

- Ну и девица! Очень странная. Видно, что выросла в лесу. В окно видел - закричала так, народ от нее прямо в стороны шарахнулся.

- Но про свои права, она, между тем, знает. Стало быть, образованная.

- И кто же это позволил женщинам учиться?

Судья Кентлер некоторое время молчал. А затем устало и шумно вздохнул.

- Неужели она сделала это только лишь из жалости? Я не очень-то в это верю. Но зачем тогда он ей сдался? Да неужели она сладит с ним? Зонгер, ты же сам его видел. Этот рогатый черт ничего не боится. Он не поддается даже полиции. Дьявол во плоти, не иначе.

- Подозреваю, она до сих пор не соображает, что делает. Женщины бывают такими упертыми и глупыми. Был бы у нее хотя бы муж, так он бы выбил из него всю дурь одним махом. -Помощник судьи негромко засмеялся. -А так, разговаривать с ней придется нам.

- Ты прав, Зонгер, муж ей не позволил бы такое сотворить. А теперь – что? Зарежет ее ночью этот рогатый, как пить даст. И потом убежит. И кем после этого окажемся мы?

- Я тоже подумал об этом. Проблем у нас только прибавится.

- Поделом ей будет. - Судья громко стукнул по столу кулаком. - Я устал от него за эти недели! Думать ни о чем больше не могу. Этот рогатый дьявол навевает жуть. Хочу закрыть это дело и забыть о нем. Пусть разбирается с ним сама. Если он сбежит еще раз, то я отдам распоряжение застрелить его без предупреждения. Столько проблем из-за него, что у меня уже пухнет голова. Но с ней, этой Коутс, все равно нужно хорошо поговорить. И при свидетелях. Пусть все знают, на всякий случай, что мы ее предупреждали.

- А народ на площади, господин Кентлер? Все всё слышали. Может, оно и к лучшему, что так сложилось. Давно они все горя не знали. Живут в мире и покое под нашей защитой и сочувствуют всяким... Со стороны-то, оно хорошо быть добренькими и справедливыми.

Джейсон Марек с кислым выражением лица слушал доносящиеся из-за неплотно закрытой двери кабинета глухие мужские голоса. Он ощущал бессилие и усталость. Сидя на деревянной скамье и ожидая пока его пригласят, он лишь крепко сжимал кулаки в карманах пальто. Но войти в кабинет и заткнуть рты судье Уорентона и его помощнику, не представлялось возможным. Все что он мог, так это вытерпеть все это до конца, помочь Шерил Коутс выкупить рогатого человека и затем увезти ее домой.

***

Возвращались уже в сумерках. Этот день казался бесконечно долгим и все никак не заканчивался. Шерил молчала. Поначалу Джейсон тоже сидел тихо. Он лишь цокал языком, мягко подгоняя свою ленивую, ухоженную кобылу. Коляска его не издавала ни скрипа, ни треска. На дороге в это время суток было пусто. Все давно уже сидели по домам и лишь они одни ехали через поля, в сторону леса, все дальше и дальше от теплых и чужих городских огней. Ветер на лугах уже утих, но воздух стал холодным. Он пах прелой травой, сыростью и болотом.

Казалось, что-то изменилось с утра. С того самого момента, как взволнованный Джон Уокер примчался на своей двуколке к дому фермера Марека. Шерил нужна была помощь. Она что-то там натворила в городе и теперь ждет его в полицейском участке. Джейсон Марек тут же бросил свои дела, велел запрячь коляску, наспех переоделся в чистое и помчался в Уорентон.

Он молчал. Он не ждал благодарности, но жаждал от нее другого. На этой темной дороге, в уединенности, в таинственности приближающейся ночи, ощущалась романтика. Джейсон чувствовал это, как чувствовал запах ее волос, тепло ее тела. Она сидела с ним рядом, очень близко, касаясь его локтем и бедром. И это делало его счастливым. В голове его роилось множество мыслей, шея и руки были напряжены. Но он молчал. Шерил Коутс не знала того, как сильно этот человек боится задеть или обидеть ее. Начать разговор ему было сложно еще и потому, что он не мог понять ее настроения. Но молчать всю дорогу ему было трудно и Джейсон все-таки заговорил:

- Шерил, я только хотел сказать... Ты должна понимать, что такие маленькие фермы, как твоя и моя, совсем скоро станут убыточны. Ведь я уже говорил тебе, промышленность в городах развивается стремительно. А эти проклятые монополисты захватывают рынок. Очень скоро они придут и сюда. Я уверен, что так и будет. Стоит только открыть газету, как на тебя сразу же валится вся эта истерия. Нашей спокойной жизни скоро придет конец. Железная дорога меняет наш мир. Ты думала о том, как будешь платить налог? Теперь тебе придется беспокоиться еще и о том, как удержать свои земли, ведь ты теперь потеряла право на их сохранение.

Он высказал все это тихим и нежным, заботливым и, как ему казалось, романтично звучащим голосом. Возможно, он и хотел бы сказать ей что-то более приятное, но, сейчас все его мысли вертелись лишь вокруг ее пошатнувшихся дел и туманного будущего.

- Я даже не знала, что могу воспользоваться этим правом в личных целях. Мне всегда казалось, что оно касается только дел общественных, - ответила она.

Джейсон Марек, услышав это, чуть было не застонал.

- Я вообще не знал, что ты его имеешь. То есть, имела в прошлом. На самом деле, твои родственники были куда умнее и образованнее моих. Узнай я об этом чуть раньше..., но что теперь говорить? Теперь уже поздно.

- Чем ты так взволнован, Джейсон? Я купила себе рогатого слугу. Ничего особенного не произошло, - равнодушно ответила она.

- Но это был бездумный поступок, Шерил. Ты только не думай, я не осуждаю тебя...

- Не нужно меня обманывать. Не старайся. Но, знай, что я очень благодарна. Спасибо тебе. Ты очень мне помог.

Шерил подняла голову и, едва коснувшись, поцеловала его в небритую щеку. Джейсон в ответ потянулся к ней всем телом, но она уже отвернулась и даже как будто слегка отодвинулась. А он уже смирился со всем произошедшим. С ее безрассудством, своим бестолково проведенным днем, и тем, как он впустую потратил деньги. Большую сумму, которую, как он догадывался, она вряд ли когда-то сможет ему вернуть. Он многое ей прощал и, наверное, мог бы простить еще больше. За ласковый взгляд, за один поцелуй. Иногда ему становилось тошно от собственной слабости. Но и в такие моменты он лишь ненавидел сам себя, но никогда не думал плохо о ней.

Они въехали в лес. И стало по-настоящему темно. Джейсон на время передал своей спутнице поводья, а сам достал из-под сидения масляный светильник, чиркнул спичкой. Со светом стало еще уютнее и даже как-то теплее. Лошадь фыркала и бежала быстрее, чувствуя, что скоро окажется дома.

- Законы, касающиеся рогатых людей запутанны и двусмысленны. Мне никак не разобраться. Насколько я знаю, беглый «нечистый» считается преступником, который после поимки попадает под власть того, кто его поймал. - сказала она.

- Да, именно так. Прежде эти переселенцы бунтовали и творили всякое беззаконие. Хозяева не желали нести ответственность за их проступки. Бывало, что, не сумев сладить с ними, хозяева их выгоняли, и тогда никто не знал, чей же это рогатый человек. Так что закон не запрещает купить его. Поэтому тебе и позволили это сделать. Ох, милая... Знай я, что ты сегодня поехала в город с Уокером, я присоединился бы к вам. И я бы сумел удержать тебя от этого поступка. Сейчас ты вела бы домой пару отличных молодых коров. Ну а теперь? Поселишь его на ферме? И дальше? Я не знаю... Может быть, мы с тобой попробуем его продать? В другой город. Или отвезем его в столицу, там его точно купят. Как ты думаешь?

- Я не знаю. Я очень устала, Джейсон. И ничего не ела с самого утра. Я не могу сейчас ни о чем думать.

Он тут же послушно замолчал. И старался теперь ехать тише. Она была рядом и сидела, опустив голову на широкое мужское плечо, измученная тяжелым днем, укутанная в теплое чужое пальто. Джейсон был спокоен и счастлив.

Шерил не спала. Она притворялась, чтобы не разговаривать со своим спутником. Коляска плавно покачивалась. И хотя ее веки были закрыты, она все еще отчетливо видела, как с деревянного помоста, вниз по ступеням, ведут высокого темноволосого рогатого мужчину в белой рубашке. Эта сцена крепко отпечаталась в ее памяти. Этот человек поразил ее своим видом до самых глубин души и сердца. И странное наваждение теперь ее не отпускало. Чувство было сильное, живое, странное. Болезненное и тянущее. Оно чем-то напоминало зарождающуюся болезнь. Шерил изо всех сил старалась не думать ни о чем и все сваливала на сильную усталость.

Глава 2

Утром следующего дня Шерил Коутс проснулась на рассвете, в своей спальне, на втором этаже старого большого дома. Из-за хмурой погоды в доме было сумрачно. Она лежала на спине, укрывшись пуховым стеганым одеялом по самый подбородок. Ее темные длинные волосы были разбросаны по подушке, потому что спала она беспокойно. В спальне, несмотря на обилие вещей: одежды, всяческих покрывал и подушек, было довольно холодно. Тепло было только под ее одеялом. Шерил пошевелила ногой, чувствуя онемение в обеих ступнях. Лежа в кровати, она ощущала, как ее лба то и дело касается гулящий по комнате сквозняк.

Нужно было начинать новый день. Не вылезая из-под одеяла, она наощупь натянула чулки, которые висели на придвинутом к кровати стуле. После чего села, спустила ноги с кровати и всунула ступни в теплые, обитые кроличьим мехом домашние туфли. Быстро скинула с себя теплую шерстяную сорочку и натянула холодящую, тонкую, вышитую голубым узором, нижнюю рубашку. Затем влезла в теплую серую нижнюю юбку и взяла со стула уже изрядно потертый белый корсет. Двигаясь, Шерил постепенно согревалась.

Умывшись холодной водой, она растерла онемевшее от холода лицо полотенцем, протерла мятным эликсиром зубы, пригладила треснувшей деревянной щеткой, скрутила и убрала наверх волосы. И вот щеки ее раскраснелись, глаза заблестели. Она улыбнулась, довольная отражением в старом, темном зеркале.

Приходящая служанка уже гремела на кухне кастрюлями, слышался треск поленьев в печи и звон льющейся в ведро воды. Чуть позже, наспех выпив горячего травяного чаю и хорошенько согревшись, хозяйка фермы взяла связку ключей и снова поднялась на второй этаж. Ей нужно было попасть во вторую половину дома. В той, старой части, каменные стены не были обшиты деревом и прикрывались лишь старыми, доставшимися ей по наследству от прадеда, побитыми молью гобеленами и выцветшими коврами. Узкий темный коридор и несколько комнат, были просторны и очень красивы, но жить в них было нельзя. Старые деревянные рамы в окнах прогнили и от того совсем не держали тепла. Зимою внутрь комнат, на подоконники и даже на пол, сквозь щели наметало ветром снеговые кучи. От этого внутри заводилась сырость, портились доски пола, зеркала и мебель. Но прогревать и ремонтировать нежилые комнаты ей было не на что.

Шерил отперла тяжелую, темно-коричневую дверь отцовского кабинета. В нос тут же ударило сыростью. Она замерла на несколько секунд, пытаясь уловить хотя бы остатки тех запахов, что витали здесь прежде. Аромат отцовских сигар, выделанной кожи, крепкого кофе, запах множества книг, что хранились здесь прежде. Но нет... Эти знакомые, родные запахи растворились, за прошедшие годы, без остатка.

Отстукивая по полу деревянными подошвами, она прошла к окнам, одернула тяжелые старые портьеры. В нежилую, серую комнату полился холодный дневной свет. Солнце поднималось. Скрытое за небесной пеленой, оно слабо светилось над темным лесом бледным лимонным пятном. За стеной свистел ветер. Через маленькие оконные стекла, дрожащие в ссохшихся рамах, была видна холмистая долина, перемежавшаяся кое-где островками прозрачно-серых зарослей. Эти просторные пастбища принадлежали когда-то деду Шерил Коутс, Александру Патрику. После его смерти они были проданы соседу, Эдуарду Мареку, а ныне владельцем их был его сын Джейсон. Летом пастухи бесконечно перегоняли по этим холмам стада овец, и поэтому, с раннего утра до позднего вечера, с пастбищ доносились блеяние, звон колокольчиков и звонкий лай пастушьих собак. Сейчас же долина была пустынна. Ни движения, ни звука. Только на деревьях чернели пятнами пустые птичьи гнезда.

Шерил отошла от окна и принялась стягивать с комода сшитый из старых тряпок чехол. Пыль полетела ей в лицо, и она несколько раз громко чихнула. На глазах выступили слезы. Справившись с чехлом, она распахнула узкие дверцы и начала перебирать лежавшие на полках вещи. Вещей было немного, но все самое нужное: жестяная, покрытая черной эмалью коробочка с бритвенными принадлежностями и маленьким зеркалом в кожаной раме, новые зимние ботинки, которые отец так и не успел сносить, его зимний шерстяной коверкот, вязаный жилет, серая фетровая шляпа. И стопка рубашек. Все это Шерил сложила в одну большую стопку.

Довольно скоро за ней должен был заехать Уокер. Шерил вышла из старого кабинета и прикрыла дверь. Кто знает, как скоро ей понадобится войти сюда снова? Эта комната больше не вызывала в ней сентиментальных чувств. Дух отца здесь больше не ощущался, да и его вещей ей было не жаль. Что было толку хранить их годами? Вещи портятся быстрее, если ими не пользоваться. Кожа на ботинках потрескается от времени, а моль все-равно доберется до шерсти. Шерил вздохнула и со скрипом провернула ключ в старом замке.

Уокер немного задержался. Хозяйка фермы разглядывала сырые, поникшие головки бархатцев и хризантем, оглушенные первыми ночными заморозками. Рассматривала тусклую тропинку, усыпанную мелкой галькой, что вела к парадному крыльцу ее дома. Сад, разбитый прямо перед домом, в эту пору казался унылым, простуженным, нездоровым.

За серыми толстыми ивами, что росли вдоль дороги, мелькнула черная тень, послышались цокот и шорох. Шерил подхватила с земли свою плетеную корзину и быстрым шагом вышла за калитку.

Уокер, увидев ее, приподнял свою широкополую черную шляпу.

- Здравствуй, Уокер. Ну что, он уже здесь?

Управляющий спрыгнул на землю, взял из ее рук корзину и только потом ответил.

- Констебли привезли его еще вчера, мисс Шерил. Был уже поздний вечер, я как раз собирался ехать домой. Но потом увидел, что городской кэб свернул в сторону фермы. Они подъехали к самому крыльцу. Один из констеблей открыл дверь. И он вышел из кэба. Толком я его сразу то и не рассмотрел, но увидел только, что носом у него сочилась кровь. Он едва посмотрел на меня и сразу же зашел в дом.

Шерил слушала управляющего с испугом, но и с огромным интересом, который прекрасно читался на ее обычно спокойном лице.

- Шляпы на нем не было, но одет прилично. С виду он вроде ничего, обычный мужчина. Высокий, статный. Но вот эти рога на его макушке - страх божий. Я вошел в дом – следом за ним. Зажег свет. И чуть не обмер от страха. С этими рогами он выглядит как дьявол во плоти, не иначе. Ох, право слово, лучше бы он сбежал по дороге. Не знаю, смогут ли люди привыкнуть к нему. Ей богу, мисс Шерил, да лучше бы вы скупили для себя разом всю тряпичную лавку. Простите, но я ума не приложу, что мне теперь со всем этим делать.

- Пожалуйста, Уокер, не суетись и не наводи смуты, - сказала она. - Для начала нам нужно с ним поговорить.

Уокер закинул корзину на сидение и бросил на хозяйку фермы короткий взгляд. Вид у нее был неважный, хотя она изо всех сил старалась держать лицо. Он лишь вздохнул.

- С утра это все началось. Марта уронила на пол чашку полную соли, а я споткнулся о левую ногу, когда выходил за порог. А потом и вовсе - увидел сороку на грядке. Все это дурные знаки. Нужно нам было в этот день оставаться дома. К чему все это приведет - ума не приложу. Ох, мисс Шерил, он ведь совсем не прост. Судя по внешнему виду - он все это время жил в городе. Возможно, в столице. Уж больно дорогой на нем сюртук.

Шерил забралась в коляску.

- Скоро мы все узнаем, - сказала она. -Я хочу тебе сказать - я ни о чем не жалею. И непонятно мне только одно мне. Почему никто на площади не подумал заступиться за него?

- Заступиться? - растерянно переспросил управляющий. - Пойти против решения властей? Но ради чего?

- Ну как ты думаешь, Уокер? Разве можно отбирать у людей их части тела? Это все какая-то дикость..., - пробормотала хозяйка фермы, рассеянно водя глазами. - В чем я не права? Из Локторна к нам проложены железные пути, а мы здесь до сих пор живем, точно дикари. Преступники сидят в тюрьме, грешники каются в церкви, непослушных детей секут плетьми. Это - привычно, так поступают везде. Но только у нас человека вывели на прилюдную казнь. Как будто мы сами все еще застряли в средневековье. Почему люди этого не видели? Они стояли и смотрели, не чувствуя ничего, кроме интереса. На этом зрелище отдыхали их глаза, но где при этом их души? Где же был священник? Почему он не заступился на него? Ведь этот человек - такое же божье создание. Как и все мы.

- Здесь вы правы, мисс Шерил. Конечно, вы правы. Но знаете, нам еще предстоит узнать, в чем именно он провинился. Может быть, он все это заслужил.

- Насколько я знаю, он не убийца.

- Достоверно это никому не известно.

Коляска легко шла под горку. Они проехали вдоль рощи и мимо высокого одинокого холма с оголенной меловой верхушкой. И по уже совсем расхлябанной дороге, спустились в долину, к ферме. По обе стороны дороги расстилалось перепаханное поле, на котором летом выращивали турнепс, морковь и картофель.

Ферма располагалась среди лугов, в обширной низине, которую делил на две части неглубокий чистый ручей, текущий строго на запад, по направлению к морю. Ферма Коутс состояла из главного здания - маленького двухэтажного каменного домика, покрытого красной черепицей. Рядом были обустроены птичий двор и конюшня. Чуть дальше стоял выложенный из красного кирпича коровник, длинный и приземистый. За коровником находились сараи для хранения зерна, овощей, инвентаря, повозок, на у в конце двора возвышалось большое деревянное сенохранилище. Чуть ниже фермерского двора располагался просторный выгон, обустроенный летними кормушками и длинным, широким металлическим желобом для воды.

Не дожидаясь пока Уокер выйдет и подаст ей руку, Шерил легко выпрыгнула из коляски, затем выволокла свою корзину и бодрым шагом направилась к главному дому. Под ногами была скользкая грязь. Тонкие маленькие каблучки ее ботинок вязли, проваливаясь в мягкую землю и Шерил приподняла подол. Кое-как отряхнув обувь, она вошла в «молочный домик». Так называлась кухня, на которой вот уже двадцать пять лет обрабатывали все надоенное на ферме молоко.

Служащие поприветствовали хозяйку и продолжили свою работу. Шерил придирчиво осмотрелась. Под ногами сверкали надраенные полы, светились чистотой большие кастрюли на деревянных полках, установленных у стены от пола и до самого полотка. Еще в передней на нее пахнуло сладким запахом свежего масла. Шерил прошла на кухню и взяла тупой столовый нож. Масло лежало перед ней на столе, уже готовое. Пышное, светлое, точно взбитая пуховая подушка. Резалось оно легко и мягко. Элисон, старшая помощница, подала хозяйке кусок свежего хлеба на тарелке. Шерил намазала хрустящий хлеб маслом и съела прямо там, стоя над посеребрённым противнем. Только здесь, на ферме, взбитое руками ее работниц, масло имело этот неповторимый орехово-цветочный привкус, точно само лето таяло у нее на языке.

Элисон, старшая молочница, довольно кивала и улыбалась круглым лицом. Она помнила Шерил еще резвым подростком, вечно худощавым и голодным. Такие моменты, как проба свежего масла и хлеба, были для них ритуалом.

-Великолепно.

Шерил отправила в рот последний кусочек, отряхнула руки и улыбнулась.

- А как насчет сыра с трюфелем? Хотите попробовать?

- А он готов?

- Уже готов. Вы сможете взять с собой головку.

- Нет, для меня одной слишком много. Четверти будет достаточно.

Негромко переговариваясь, они не спеша спускались по широкой деревянной лестнице. Подвал был выложен камнем и мелом, пол был устлан тонким слоем соломы. Свет попадал внутрь из приоткрытой двери и из нескольких маленьких окошек, прорезанных в стене на уровне земли. На краях каменных выступов были прилеплены оплывшие свечи.

Шерил осмотрела сыры, выложенные в несколько рядов на широких деревянных полках. Сырных голов было не очень много и все они шли на продажу. Элисон помогла ей выбрать головку и ловким жестом разрезала ее прямо там, на высоком и широком пне, заменяющем стол. В нос обеим женщинам ударил дивный, нежный земляной аромат.

Шерил склонилась над сыром.

- Какой все-таки дурманящий запах у этих земляных грибов... Я надеюсь, что не зря заплатила за этот рецепт. И за трюфели тоже.

- Я думаю, этот сыр готов мисс Коутс. Вот только цена на него выходит слишком высокой. Вряд ли наши деревенские смогут покупать такое.

В подвале они пробыли недолго. Шерил хотелось выйти и обсудить совсем другое дело, но она не хотела, чтобы их подслушали работавшие в кухне девушки. Выходя из дома, она за рукав потянула помощницу на крыльцо дома.

- Элисон, скажи, я сделала большую глупость, ведь так?

Старшая молочница заглянула за дверь, чтобы убедиться в том, что поблизости никого нет. Плотный льняной передник на ее груди был крепко натянут, покрыт пятнами и разводами, тонкие задорные завитки, выбившиеся из прически, окружали круглую голову рыжеватым облаком. Молодая хозяйка фермы смотрела на нее выжидающе.

- Мисс Шерил, сегодня утром работницы были в ужасе, - негромко сказала она. - Я еле успокоила их. У Мери, так вообще случилась истерия. Но она, конечно, еще глупышка. А что касается остальных: Катарины, Джины, Агнес, Дорис... Мне пришлось пригрозить им расчетом, чтобы они замолчали и перестали возмущаться.

- Но сейчас они выглядят вполне спокойными.

- Я очень сильно пригрозила им, - с нажимом уточнила Элисон. - Но, скажу сразу, будь поблизости другая работа, они бы точно сбежали.

- Неужели все настолько испугались?

- А вы как думали? Вы сами-то его видели? Рано утром он явился на кухню и спросил, где находится уборная. Марта онемела и едва не упала в обморок, а все остальные завизжали, как недорезанные свиньи. Шум стоял такой, что, наверное, в деревне было слышно. Мне и самой, при виде его головы, сперва стало нехорошо. Но вы меня знаете. Я не робкого десятка. Я вывела его на улицу и кое-как объяснила, где и как у нас тут все расположено. Мне кажется, он чувствовал себя дурно, потому что выглядел бледным и совсем больным. А мне пришлось долго объяснять все нашим работницам. Я сказала им, что раз уж вы выкупили его и спасли от гибели, значит так Богу было угодно. Кто-то, конечно, скажет дурное слово, но все видно по делам. Я надеюсь, они привыкнут. Сам он молчит и пока избегает людей. Он выглядит спокойным и тихим. Но вот эти рога...

Шерил слабо улыбнулась, протянула руку и молча пожала плечо Элисон.

- Спасибо, милая. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Откровенно говоря, я и сама боялась, что девушки разбегутся. Но ведь мне некуда его поселить, кроме этого дома.

Элисон покачала головой. В ее светлых круглых глазах читалось неодобрение.

- Да неужто у нас мало работников, мисс Шерил?

- Дело не в этом. Не сердись. Так получилось, Элисон. Обратно уже не воротишь. Где он сейчас? - тихо спросила Шерил осматривая видимую часть обширного двора.

- Должно быть, где-то неподалеку, - старшая молочница махнула рукой. - С ним будет сложно, мисс Шерил. Этот человек другой нации и другой веры. И он не крестьянин. Он ведет себя как джентльмен. Да и выглядит так же. Для фермы и конюшни его сил, конечно, хватит. Но я не знаю, как можно заставить его заниматься этим всем. Прежде он явно не был ничьей прислугой. Но вы и сами это поймете, когда увидите его.

Шерил отпустила Элисон. Некоторое время она еще стояла у дома, теребя под подбородком ленты своего капора. Пальцы у нее дрожали. Но больше помощи ждать было не от кого, и она, тяжело шагая, отправилась на поиски. Ей пришлось пройти вдоль сараев через весь фермерский двор, прежде чем она, наконец, увидела того, кого искала. Чужестранец стоял в самом конце деревянной изгороди, облокотившись и почти улегшись на нее грудью. Он смотрел в сторону леса.

Шерил замедлила шаг, рассматривая его со спины и впервые - так близко. Перед ней был очень высокий и стройный человек. Он и без того был высок, но рога прибавляли ему еще больше роста. Они были расположены на самой макушке небольшими, в пару дюймов, заостренными конусами. Цвета они были такого же, как и его темные волосы. Она, хоть и старалась не цепляться за его макушку взглядом, но ее глаза, словно против воли, все равно соскальзывали на эту странную и жуткую человеческую голову.

Подойдя ближе, она сразу же обратила внимание на то, что его одежда была новой, красивой и очень добротной. Приталенный узкий серый сюртук был пошит из дорогой и качественной шерстяной ткани. Брюки были подогнаны под его высокий рост, а ботинки сделаны мастерски, из крепкой и качественной кожи. Шерил, мучительно размышляла, сжимая по очереди свои пальцы. Перед ней был не работяга, Элисон была права. Этот человек и близко не стоял к тяжелому физическому труду, которым они здесь все добывали себе пропитание.

Было ясно, как день, что ей этот рогатый человек достался лишь волей случая, слишком легко и дешево. Но делать больше ничего не оставалось. Шерил постаралась придать себе уверенное, спокойное выражение, а затем подошла к нему ближе.

- Добрый день.

Он повернулся и взглянул на нее.

- Меня зовут Шерил Коутс, - представилась она. - Я хозяйка этой фермы.

- Здравствуйте, мисс Коутс. Меня зовут Аллен Каландива.

Глаза его казались стеклянными. Однако же, его голос оказался приятным, глубоким, чистым. Он говорил, а слышалось так, будто мелкие камни с тихим шорохом осыпаются с крутого склона. Чужим языком он владел прекрасно, в его речи слышался лишь легкий акцент. Это означало только то, что он, живя на чужой земле, он много общался с людьми.

Не сводя с нее взгляда, он, по городской манере, слегка качнул головой, высказывая, таким образом, уважение незнакомой особе. С пол минуты они молча смотрели друг на друга. Его неподвижное лицо, хоть и в синяках, но с правильными, строгими и тонкими чертами, оказалось очень приятным. Оно было чуть вытянутой формы, подбородок был покрыт короткой темной щетиной. У него был тонкий ровный нос и блестящие глубокие глаза, которые сейчас казались застывшими и неживыми.

- Мистер Каландива..., мы ничего не знаем друг о друге. И вам нужно как-то познакомиться со всеми. Если хотите - мы можем сделать это сейчас. Со своей стороны, я хочу сказать, что все, кто здесь живут – люди простые. Я очень жалею, что не предупредила своих работниц заранее. Но у меня просто не было на это времени. Все произошло слишком быстро.

Он молчал. Шерил подождала немного, и затем, видя полное равнодушие в его лице, продолжила:

- Я знаю, что чем меньше образован и развит человек, тем больше он подвержен суевериям, страхам и домыслам. Я понимаю и то, что вы появились здесь лишь по воле случая. Но у меня работают хорошие, добрые люди. Они все смогут к вам привыкнуть. Ведь вы никому не причинил зла? Если это так, то нам нечего бояться. И я скажу своим работникам...

- Я никогда не причинял никому никакого зла, - ровным, низким голосом ответил он.

Шерил тут же поверила ему. Она поняла, что рассердила его этими словами. Об этом ей сказала тонкая и длинная вертикальная морщина, внезапно появившаяся между его бровей и ставший колким взгляд. Чувствуя неловкость, она опустила глаза.

Она не могла видеть, но за сараем, поодаль, уже собралась небольшая толпа из работников фермы. Молодые женщины и несколько мужчин с любопытством глазели на то, как молодая, отчаянно смелая хозяйка, один на один общается с высоким рогатым человеком.

- Нашего управляющего зовут Джон Уокер. Старшая на кухне – миссис Элисон Уинстон. Мы все бываем на ферме каждый день. Каждый из нас может помочь вам с любым вопросом. Поэтому, если вы в чем-то будете нуждаться...

- Спасибо, мисс Коутс. Я ни в чем не нуждаюсь.

Когда он говорил, краешки его белых зубов светились между сухих, обветренных губ. Он смотрел на нее холодно и устало. Шерил поняла только то, что сейчас ему плохо и очень трудно говорить. Его просто нужно было оставить в покое.

- Я думаю, вам нужно время, чтобы прийти в себя и отдохнуть. В доме тепло и безопасно. Комната наверху – она ваша. Свои вещи из шкафа я сейчас заберу. Ночью для охраны, на ферме остается кто-то из скотников, но их всех мы уже предупредили о том, что вы будете жить здесь. Поэтому… если что-то все-таки будет нужно – обращайтесь к Уокеру. Или к любому из моих служащих.

Не зная, что еще сказать, хозяйка фермы растерянно кивнула ему. А затем развернулась и, подхватив юбки, раскрасневшаяся, встревоженная, быстрым шагом направилась назад, к «молочному домику». Грязь из-под ее ботинок разлеталась клочьями.

Чужестранец отвернулся. Он снова прижался грудью к деревянное высокой ограде, сложил на ней руки. Его пронзительный тяжелый взгляд был устремлен вдаль, точно стрела, летящая над продавленным грязным скотным двором, сквозь прозрачную тонкую рощу, над коричневыми крышами дальних деревенских крыш. Он смотрел так далеко, как не умел смотреть никто из живших здесь людей.

Глава 3

Пушистая белая изморозь окутала старый дом, сад, рощу, землю. Она, точно плющ, приросла к каменным и деревянным частям дома, холодными цветами распустилась на старых яблонях и на уснувших травах. Это была еще не зима, но ее первый предвестник. Земля была схвачена слабым морозом, но еще поверхностно, игриво, как будто в шутку. Воздух был кристально-чистым и в коротких солнечных лучах сверкали, опадая, небесные блестки.

В маленькой каменной церкви с высоким и тонким шпилем, что стояла у крутого длинного холма, было полным-полно народу. В преддверии близящегося великого праздника, на проповедь явились не только жители деревни, но и большие семьи живущих в отдалении фермеров. Церковный дворик, дорога, а также небольшой лужок за низкой церковной оградой, были заполнены телегами и повозками. Кроме того, многие прихожане явились на службу пешком. От такого скопления людей внутри было душно, тесно и шумно. Визгливо всхлипывали маленькие дети, отдающиеся от высокого свода низкие голоса взрослых, гудели и умножались. Повсюду были видны гладкие, причесанные мужские макушки, нарядные воротнички, разноцветные женские шляпки, капоры и платки.

Войдя в церковь, Шерил увидела, что ее семейная лавка занята. Она не стала искать другого места, а остановилась недалеко от входа и скромно пряча руки в рукава пальто, осталась ожидать начала проповеди. От распахнутой двери тянуло сквозняком. Холодный дневной свет падал на кафедру и на остроносое, сухое, птичье лицо маленького старого священника.

Проповедь началась. Отец Николас начал с доброжелательного и даже душевного приветствия, но, по своему обычаю, быстро скатился к карам небесным. Это было ожидаемо. В преддверии Рождества он был очень строг, проповедовал сдержанность и умеренность в питье и пище, словах и деяниях.

Шерил слушала проповедь невнимательно. Рассматривая узкое витражное окно, расположенное справа от кафедры, она вспоминала как много лет назад посещала эту церковь вместе со своими матерью и отцом. Тогда они еще не имели никакой коляски и приходили пешком. Чинно и не спеша, нарядные, подготовленные, в прекрасном расположении духа. И каждый раз, завидев красный церковный шпиль, Шерил втискивалась между родителями, брала их обоих за руки и изо всех сил изображала из себя воспитанную девицу. Двадцать лет назад пастор в этой церквушке был другим. Шерил помнила, что он был особенно внимателен и требователен к детям. Так, как будто это были вовсе не дети, а коротконогие взрослые с дурными характерами.

Находясь в церкви, она перечисляла про себя имена родных и читала молитву. После окончания службы началась веселая суета. Шерил Коутс пыталась избежать столпотворения, но ее задержали короткой беседой один, а потом и другой раз. Разговаривать ей, как обычно, ни с кем не хотелось, и она всем своим видом давала понять, что очень спешит.

Выходя за церковную ограду, она ощутила легкий толчок в бок. Ее задела идущая следом Нетти Холлис. Моложавое, свежее лицо Нетти, обрамленное бело-розовым капором, делало ее похожей на чрезмерно крупную девочку. Нетти была ровесницей Шерил и женой мелкого фермера, живущего в деревне. Каждый раз, видя в церкви Нетти и трех ее маленьких дочерей, Шерил вспоминала, как летом в их дом неожиданно нагрянуло семейство Холлис. В старой, покрытой ковром повозке, приехали мать и отец, а также их младший сын. Шерил была встревожена и озадачена этим визитом. В те дни она разрывалась между умирающим отцом и фермой, на которой катастрофически не хватало рабочих рук. Это были самые тяжелые, самые мрачные дни в ее жизни.

Проводив Холлисов в гостиную, Шерил вернулась в спальню родителей и помогла отцу одеться. Джеймс кое-как спустился по лестнице. Сам, чего давно не бывало. На это ушли его последние силы. Он был очень плох, бледен и едва мог сидеть прямо, не заваливаясь. Но спину он держал ровно. Шерил помнила, как при виде него, такого молодого, поверженного, умирающего, у нее заходилось от боли сердце. Поднос с чайным сервизом в ее руках так и трясся.

- Вам нужна моя дочь? Вот для этого юноши? – Джеймс Коутс пристально взглянул на краснеющего, испуганного деревенского мальчишку. - Он ведь у вас младший? И из наследства ему не достанется ничего?

- Он сообразительный и сильный. Ваша дочь будет жить в достатке. А он сумеет сохранить вашу ферму. - сказал ему Холлис – старший.

- Сохранить нашу ферму? Вот, посмотрите на нее. – Джеймс указал кивком головы на свою дочь. -Она умна, молода и сильна. Она сама со всем управится! И замуж она выйдет тогда, когда сама этого захочет. Моя дочь не принадлежит этой ферме. Ферма, дом и эта земля - принадлежат ей! И никто из чужих не будет хозяйничать здесь до тех пор, пока фамилия Коутс жива.

В кухонное окно Шерил видела, как сидя в отъезжающей повозке, мать семейства Холлис плюнула на их порог. После этого, будущая хозяйка фермы велела работникам нарастить на металлической калитке еще одну секцию, так, чтобы протиснуться через ворота могла одна лишь ее легкая и маленькая коляска.

История эта до сих пор не забылась. Младший Холлис так и не разбогател, но женился все же удачно. И Нетти, каждый раз гордо проходила мимо Шерил, неся перед собой свою объемную грудь. Ее дочери семенили следом, похожие на бело-розовый ручеек. Шерил засмотрелась на чужих детей, и нарядная толпа окружила ее. И теперь, выбираясь на дорогу, она вынужденно отвечала на приветствия, кивала старым знакомым. Люди таращились на нее, женщины шептались. Шерил Коутс знали многие, многие считали ее гордячкой и чудачкой, многие ходили в ее деревенскую лавку. Но она дружбы ни с кем не водила. Кроме того, последние события еще больше отвратили людей от странной фермерши. Уокер осторожно сообщил ей на днях, что лавка пустует. Прознав про рогатого человека на ферме Коутс, многие стали опасаться покупать у нее молоко и сыр.

Идти по дороге было неудобно. Схваченная утренним морозом грязь оттаяла, и земля стала скользкой. Мимо то и дело проезжали коляски, скромные и модные, хорошо смазанные, а то скрипящие и старые. Тарахтели облегченные, крытые соломой деревенские телеги. Люди, напевая и громко переговариваясь, возвращались домой. На задках, болтая ногами, теснились детишки.

Ее больше никто не остановил и не задержал. Не затронул скучной пустой беседой и не предложил подвезти. Шерил была довольна. Последние повозки обогнали ее и теперь она спокойно шла своей дорогой. В ногах ее как будто находились сжатые пружины, идти было легко и весело. Дышалось свободно. Наконец-то стало тихо. Холмистый горизонт вдалеке затянуло розоватым маревом. Деревенская узкая улица была красива. Плавно уходящая вниз, с аккуратными каменными домиками, черными коваными калитками, крохотными палисадниками, в которых одиноко торчала на грядках несобранная капуста. Каменные стены, покрытые изрядно потрепанными, желто-красными одеяниями из дикого винограда, красные и рыжие крыши с дымящимися кирпичными трубами. И все это было украшено тающим, осыпающимся инеем.

Наконец, деревенская улица закончилась. И теперь впереди была только живописная, огибающая невысокий холм дорога, а затем пологий спуск вниз, мимо рощи, а дальше - долгий путь через порыжелые сонные луга.

На спуске ее догнал всадник. Шерил, слыша звук приближающейся лошади, сошла с дороги в сторону, желая пропустить попутчика, но всадник остановился. Он спешился подле нее. Кобыла Марека, дергая натянутыми поводьями, переступала с ноги на ногу, косила на девушку крупным голубым глазом.

Шерил сбавила шаг. Джейсон широко улыбался.

- Шерил! Доброе утро! Не ожидал тебя здесь встретить.

- И почему же? Разве таких, как я, уже не пускают на церковную службу?

Он рассмеялся. Глаза его так и блестели, искрились. Гладкие светлые щеки раскраснелись.

- Джейсон, как твоя матушка? Надеюсь, она в здравии?

- Слава Богу, ей стало получше. Матушка просит прощения за те слова. Она бывает резка, но это все из-за болей, ты же знаешь. Она уже почти не выходит, и очень сожалеет, что ты больше не навещаешь ее. Она очень тоскует в одиночестве. Нам так хотелось бы видеть тебя дома. Знаешь, та комната, где ты гостила, все так же ждет тебя. С тех пор там никто ни разу не ночевал.

- Ваша комната очень светлая, - сказала Шерил. - Боюсь, моя темная душа будет биться в ней, как птица в клетке.

Джейсон перестал улыбаться и дернул поводья, приноравливаясь к ее все ускоряющемуся шагу.

- Шерил, почему ты так говоришь? Неужели ты до сих пор обижена на нее за те слова? Я не могу в это поверить.

Она промолчала.

- Я понимаю… Ну что за компания в такой прекрасный морозный воскресный день? Старуха и скучный сосед, который не видит в своей жизни ничего, кроме стада овец. Да, я нигде не бывал, почти не читаю книг. Со мной, наверное, не так уж и весело. Но ведь ты могла бы зайти к нам совсем ненадолго. Хотя бы выпить чаю. Ведь до дома тебе еще так далеко. И почему ты никогда не берешь коляску?

- Уокеру коляска нужнее. А я люблю ходить пешком.

- Шерил… у тебя ведь до сих пор нет собственной коляски. Хочешь я подарю тебе новую?

- Нет! – Она резко остановилась и повернулась в его сторону. - С чего вдруг ты решил делать мне такие подарки? Тем более, я еще не скоро верну тебе долг.

- Забудь об этом! Я тебя умоляю, забудь, - протянул он, качая головой. - Я же знаю, тебе сейчас не просто.

-Джейсон, - Шерил глянула на соседа исподлобья. - Ты же понимаешь, что, не отдав этот долг, я буду вынуждена всю жизнь помнить об этом? Деньги достаются тяжело. Тебе ли не знать об этом. Я все верну, когда накопится нужная сумма.

Марек тяжело вздохнул. Кобыла за его спиной нетерпеливо переступала и фыркала.

- Ты еще не решила продать того беглого дьявола? Я так полагаю, что нет… А что с твоей лавкой? Ты же знаешь, что деревенские теперь боятся заходить в нее, потому что на твоей ферме живет рогатый. Шерил, тебе нужно чем-то платить аренду. Тебе нужно от него избавиться.

Она задумчиво покачала головой.

- Нет. Я не знаю. Он ведь человек…

- Но для чего он здесь? Он работает за троих? Сомневаюсь. Разве тебе нужен был еще один работник? Я знаю, у тебя доброе сердце. Ты просто пожалела бедолагу. Чтобы стало с тобой, побывай ты в столице? Там их сотни, я видел сам. И многие страдают от плохих условий, тяжело работают. Но разве всем поможешь?

- Им тоже пилят рога? А ты знаешь, что они умирают после этого долгой и мучительной смертью?

Джейсон задумался. Шагая рядом с ней, он потер красными пальцами свой широкий, покрытый светлой щетиной подбородок.

- Нет, я про это не знал.

- Этот метод наказания уже не применяется к ним, - сказала она, смотря вдаль, на туманный, голубоватый горизонт. - Я несколько дней назад получила письмо от моего дяди. Он много чего знает об этих людях. Он написал мне о том, что всем уже давно известно. Известно всему свету, кроме, конечно, жителей Уорентона. Отпиливание рогов ведет к гибели корнуанца. Он умирает не сразу, а через несколько лет. А перед этим, вообще, может сойти с ума! Очевидно, что эти рожки нужны им для того, чтобы жить и сохранять здоровье. Так что это вовсе не дар сатаны, а необходимая им для жизни часть тела.

Джейсон внимательно ее выслушал.

- Ты говоришь "корнуанец"?

- Да, так называют этот островной народ в столице.

- Стало быть, теперь ты тоже изучаешь их? И как же этот... корнуанец ведет себя на ферме? Не бунтует?

- Я не слышала от управляющего ничего такого. Он ведет себя очень тихо.

- Он общается с местными?

- Да. Но только на бытовые темы. Если ему не нравится, то, о чем его спрашивают, то он просто молчит.

- Конечно, что ж ему еще остается.

- Возможно, он сбежал от чего-то страшного. Но он не хочет говорить об этом.

- Я думаю, разговорить его можно. Если хочешь, я могу помочь тебе с этим.

- Нет, не стоит. Ты ничего не сможешь с ним сделать, - ответила она, переводя взгляд на схваченные холодом рыжие луга.

- Если ты не захочешь, я не буду вмешиваться. Ты умная женщина. Я восхищаюсь тобой. Смелости в тебе больше, чем в ином мужчине. Характером очень похожа на свою мать. Даже твой отец был более тихим человеком.

Шерил не ответила. Вздохнула. До дома оставалось еще полчаса пути.

- Шерил, я могу заглянуть к тебе на днях? - спросил Джейсон спустя пару минут. - Может, ты выйдешь со мной на прогулку?

- Если хочешь застать меня дома, то приезжай вечером, - ответила она. - Но, если я задержусь, подожди меня в доме. Тебя встретит Алисия.

- Кто такая Алисия?

- Старшая дочь Уокеров. Я забрала ее к себе. Дома ей слишком тяжело.

- Это та девочка, которая родилась с короткой ногой?

- Да. Именно она.

Джейсон, наконец, замолчал. Он тихо улыбался, вышагивая рядом и с явным удовольствием рассматривал раскинувшуюся под холмом, с которого они спускались, долину. Здесь начиналась его земля. Пастбище, маленькое озеро и новый белый красивый дом, который долгие годы строил его отец. Джейсон любил эту землю так же, как любила ее Шерил. В этой любви они были схожи.

- Шерил, помнишь, как мы убежали из дома, чтобы посмотреть на фьорды? – тихо спросил он. И не дожидаясь ответа, продолжил. -Море далеко, но мы были уверены, что дойдем до него и вернемся к закату. Травы тем летом росли такие высокие… Мы терялись в них, как куропатки. Расцарапали себе все руки и ноги.

- Нас нашли по следу на примятой траве, - сказала Шерил. -Ты это знал? Куропатки не топчут травы, а мы с тобой шли точно стадо свиней. Игрались и катались по траве. И не добрались до моря.

- Нас наказали, ты помнишь? Меня не выпускали из дома целую неделю, - с улыбкой проговорил Джейсон.

- А потом, когда наказание закончилось, наши родители отвезли нас на фьорды. Мы ехали, и ехали, и ехали… это, и правда, было далеко. Мы сидели в одной коляске и всю дорогу ели зеленые яблоки. А потом мы увидели конец мира.

- С моря дул такой холодный ветер, что пробирало до костей. А над морем серой пеленой шел дождь. И оно само было таким серым и необъятным, как пропасть. Казалось, что это мы стоим на облаках и смотрим вниз, на землю. Помнишь?

- Помню. Это было так давно. Точно в прошлой жизни.

- А мне кажется, что как будто вчера.

Шагая рядом, Джейсон остаток пути посматривал на нее, как ему казалось, незаметно, и все продолжал вспоминать вслух.

***

Ее старый большой, столетний дом плохо хранил тепло. Он стоял на небольшой возвышенности, открытый всем непогодам. И бывало, что ветер так сильно завывал в печной трубе, а сквозняк так крепко дергал входную дверь и оконные рамы, с таким яростным стуком швырял в стекла крупный дождь, что казалось, будто это не непогода, а целая армада врагов пытаются проникнуть внутрь. Тепло выдувалось сквозь дверные щели и окна, половицы скрипели, сырели углы, а потолочные балки первого этажа за долгие годы стали черными от копоти.

Вечерами Шерил и Алисия иногда сидели в маленькой, скромно обставленной гостиной, у камина. В одном кресле, прижавшись друг к другу плечами и укрывшись толстым шерстяным покрывалом. При свете масляного светильника Шерил читала вслух, а Алисия вышивала салфетку или вязала длинный серый чулок. Иногда Шерил согревала вино с размешанной в нем ложечкой меда, но чаще – готовила чай. Настоящий черный чай они могли позволить себе нечасто, поэтому она заваривала его из тех трав, что собирала сама. И он был не менее хорош, чем привезенный из-за океана. Шерил понимала в травах, умела готовить сухие смеси и чай у нее был душистый, терпкий, пахнущий холмами и летом.

Алисия была уже девушка по возрасту, но внешне больше походила на ребенка. Большая голова, тонкая шейка, узкие плечи, слабые руки, похожие на тонкие плети. Ее сложно было назвать даже симпатичной: широкий и шершавый бледный лоб напоминал бок незрелой тыквы, крохотный нос был похож на короткий птичий клюв, а жалобные большие глаза то и дело слезились. Но характер у нее был мягким, а душа доброй, и это скрашивало все ее внешние недостатки. К тому же, как и многие калеки, она была довольно умна и наблюдательна. Молчалива и преданна. Шерил любила Алисию за ее характер.

Первую неделю Алисия еще грустила по большой семье: по звонким, смешливым сестрам и шустрым младшим братьям. К тому же, она то и дело жаловалась на холод. Шерил уж было решила, что напрасно пригласила к себе крестницу. Она начала бояться того, что девчонка простудится до смерти. Но Алисия привыкла. Спустя время она осмелела и прочувствовала тишину, покой, простор, свободу большого дома. Ей было чем заняться, потому что она многое умела: испечь хлеб, сварить суп и приготовить жаркое. Она приноровилась вставать раньше Шерил и готовила завтрак. Встречала хозяйку дома накрытым на двоих столом, а после принималась за приготовление обеда. Приходящая служанка была довольна тем, что у нее убавилось работы. Она теперь только топила по утрам печь, мыла пол три раза в неделю и раз в неделю занималась стиркой да уборкой жилых комнат.

Алисию в доме Шерил Коутс никто не обижал. Не глазел на нее через калитку, когда она ковыляла через двор с чаном грязной воды, не толкал и не дразнил ее, не отнимал лакомый кусок. Жить с Шерил, с этой странной, своенравной, решительной и доброй хозяйкой оказалось куда приятнее, чем в родной семье, полной здоровых, сильных сестер и братьев.

Шерил Коутс была одинока и загадочна. О чем она думает догадаться было невозможно. С одинаковым выражением на миловидном и спокойном лице хозяйка фермы осматривала корову, разговаривала с работниками, читала книгу, ходила в церковь. И она больше не плакала, как в те, первые годы, когда осталась в большом доме совершенно одна. Алисия помнила ее в то время еще совсем юной, испуганной, растерянной. Шерил тогда как будто уменьшилась и все таяла, таяла… В те дни жена Джона Уокера, Марта, целый месяц ездила в хозяйский дом, чтобы ночевать вместе с осиротевшей девушкой. Но потом хозяйка фермы оправилась. И не стала выходить замуж, хотя все в округе думали, что только так ей можно будет выжить. Шерил отказала нескольким, вполне достойным претендентам, и этой решительностью очень удивила соседей. Она никому не доверилась и справилась со всем сама.

Одним утром, в начале декабря, землю устлал слой мягкого и пушистого снега. Шерил проснулась в своей комнате от привычного холода и необычно яркого света. За окном все как будто светилось. Она не спешила вставать и еще несколько минут лежала, рассматривая комнату.

Пару дней назад она передала через Уокера на ферму теплые вещи: шарф, новые чулки, зимний сюртук, кое-какое белье. Управляющий должен был вручить эти вещи чужеземцу. Шерил велела Уокеру платить тому жалование, как и всем прочим работникам. Но она понимала, что этот человек сейчас пока еще не сможет съездить в город и даже войти в деревенскую лавку за какой-нибудь мелочью. Ему ничего там не продадут, а то и вовсе скрутят его. А вчера она увидела в кухонное окно, как Алисия забирает у калитки свежее молоко с фермы. Управляющий каждое утро, по пути в деревенскую лавку, завозил для них кое-какие продукты. И в этот раз Шерил рассмотрела на Уокере широкий зеленый шарф со старинным кельтским узором, тот, который она связала собственными руками

Ледяной пол обжигал ноги. Шерил надела три нижние юбки и две рубашки, натянула самые толстые чулки и выбрала коричневое платье из плотной, грубой шерстяной материи. И только тогда ей стало тепло. Она умылась лавандовым мылом и наспех подвязала спускающиеся до талии, спутанные темные волосы.

Но в кухне было куда теплее. Плита была хорошо разогрета, аромат свежеиспеченного хлеба наполнял дом, а из носика большого старого чайника струился белый пар.

- Алисия, я думаю, нам с тобой на пару месяцев придется перебраться в большую комнату, - сказала Шерил вместо утреннего приветствия, - Там две кровати и есть камин. Без обогрева нам уже не обойтись, а разжигать огонь в двух комнатах слишком затратно.

- Да, крестная, похолодало очень сильно. А я ведь тут, на кухне, с полуночи. Замерзла в кровати и не смогла больше спать. Пришлось разжигать огонь и ждать рассвета. Но зато я испекла булочки!

Довольно улыбаясь маленьким бледным ртом, Алисия приподняла край полотенца, показывая хозяйке румяные, пышные, пропеченные бока.

Алисия накрывала на стол. Шерил смотрела в окно, представляя, как скоро пойдет до своей фермы пешком. Во дворе снег был еще никем не тронут, слишком белый, слишком чистый, как лист самой дорогой и качественной бумаги. А ведь люди уже начали писать на этом листе свои повести, оставляя цепочки следов, слов и поступков. И она тоже была одной из них. Ничем не лучше и не хуже других. Но ее следы пока еще не отпечатались на этом снегу.

- Чай готов, мисс Шерил!

Хозяйка фермы очнулась от своей задумчивости и ласково ей улыбнулась.

Пройтись пешком ей не удалось. Едва она вышла за калитку, как услышала конский топот. Оглянулась: сквозь просветы в длинных, точно волосы, зеленых ветвях, было видно, как по узкой дороге мчится легкая коляска.

Сосед резко остановил свою лошадь, обдав молодую женщину волной холодного воздуха и подняв за собой облачко легкого, почти невесомого снега.

- Здравствуй, Шерил! – радостно прокричал он. - Холодно сегодня для прогулок, разве нет?

- Совсем не холодно. И снег, наверное, скоро растает. Рада тебя видеть, Джейсон. Как поживает матушка?

- Сегодня получше. Благодарю. В тихую и морозную погоду она оживает и даже хлопочет по дому. На это приятно смотреть.

- Хорошие новости!

Она улыбнулась, глядя на него снизу-вверх. Он тоже улыбался и точно весь светился, раскрасневшийся от холода, свежий и нарядный.

-Я еду в Уорентон. Хочу закупиться к празднику. Думаю, нужно взять побольше вина для гостей, ну и всяких сладостей, чтобы баловать детей. На Рождество к нам приедут сестры. Шерил, садись рядом, я отвезу тебя.

Джейсон Марек дернул и натянул поводья нетерпеливо перебирающей копытами кобылы, а затем протянул Шерил руку, и она забралась в коляску.

В дороге они поговорили о делах. Торговля у обоих шла неплохо в это время года, но расходов зимой было гораздо больше. В основном, конечно, из-за дороговизны угля, дров. Но это был слишком унылый разговор и, вместо этого, Марек стал подробно рассказывать Шерил о том, как роскошно живет в столице его старшая замужняя сестра. Шерил слушала его молча. Ехать в зимнюю пору в открытой коляске было очень неприятно. Ветер насквозь продувал ее тонкое пальто, казалось, что холодный воздух касается кожи. Щеки и нос больно щипало. Она сжалась на сидении, то и дело прикрывая ладонями лицо.

Они оба замерзли. На фермерской кухне было уютно, тепло. Пахло хлебом и сухим печным дымом. На оконных стеклах застыли крупные капли. Запыхавшийся старый конюх, шаркая подошвами, вошел в кухню и вывалил на каменный пол вязанку сухих, пахнущих лесом поленьев. Они были чуть примерзшими, с приставшими рыжими дубовыми листками. С кряхтением присев на корточки, он распахнул большую заслонку и закинул в топку почти половину из них. Встроенная в стену, огромная, прожорливая чугунная печь загудела от всколыхнувшегося разом жара.

После того как конюх закрыл дверцу, Шерил придвинула низкий табурет поближе к топке и устроилась на нем. Пришла Мери. Из другого конца кухни она с трудом дотащила и бухнула на плиту большой отполированный до блеска чайник. Все еще дрожа от холода, она наблюдала за тем, как по гладким крутым зеркальным бокам чайника скатываются крупные капли и, попадая на горячую металлическую поверхность, с шипением исчезают.

- Спасибо, Эмиль, - сказала Шерил, обращаясь к конюху, - Скажи, как чувствует себя твоя жена? Ей уже стало лучше?

- О, мисс Шерил. На днях ей и правда стало получше. Но она пока еще не встает. Стала очень слаба за время болезни. Она так радовалась, так благодарила вас за угощение! И за сыр, и за молоко…

Шерил нетерпеливо махнула рукой.

- Она поправится. Пройдет время, и она поднимется. Вот увидишь. Весной так много дел в доме и в саду. У нее просто не будет иного выбора.

- Спасибо вам за доброту и заботу. Старушка наша еще крепка. Она еще поборется.

Широкое простое лицо Эмиля разгладилось. И только у глаз глубокие морщины собрались в лучики. Старик смотрел на молодую хозяйку фермы со светлой улыбкой.

- Какие еще будут распоряжения, мисс Шерил?

- Ступай Эмиль, отдохни до завтрака. Хочешь - поспи в чулане. На улице сегодня холодно. И не опаздывай на завтрак, - ответила она.

Шерил пришлось сделать над собой усилие, чтобы поднять голову вверх и взглянуть на старика. Тот, отвесив хозяйке легкий поклон, все так же шумно шаркая ногами, удалился.

- Совсем одряхлел, бедняга Эмиль. Его едва ноги носят, - негромко заметил Джейсон. - Он ведь работает у вас с самого начала?

- Он помогал моему отцу строить ферму. Я ни за что не прогоню его. Пусть у меня всего лишь три жалких кобылы. Найму для него помощника, если он перестанет справляться, - ответила Шерил.

Голос ее звучал глухо. Джейсон, сидя на скамейке за пустым чистым столом, не сводя с нее глаз, задумчиво жевал свою пухлую нижнюю губу. Рыжая щетина на его круглом мягком подбородке забавно топорщилась. Он никогда не вмешивался в ее дела. На ферме Шерил становилась другой, более резкой и нервной, похожей на свою мать. Болезненная сентиментальность, раздражительность, бесхозяйственность и расточительность, - такими словами он бы охарактеризовал все ее управление. Все эти мысли легко считывались с его лица. Шерил сердилась, а он не понимал, почему она все никак не хочет прислушиваться к его советам и злится, если он пытается помочь ей советом или делом. Все это длилось уже не один год. Прекрасно понимая, что дела на ферме Коутс идут все хуже и хуже, Джейсон мог лишь беспомощно наблюдать. Он слишком боялся испортить с ней отношения.

В кухню строем вошли работницы с полными, тяжелыми ведрами. У всех девушек были красные щеки, от них веяло холодом и пахло молоком. Началась суета. Девушки негромко переговаривались, гремя кастрюлями, в кладовой начали процеживать молоко. Последней в Молочный домик вошла Элисон. Увидев сидящего за столом Джейсона, она шумно выразила свою радость.

- Доброго денечка! Чайку со сливками, мистер Марек?! Мэри!! - свирепо рявкнула она на свою молоденькую помощницу. - Ты ведь уже поставила чайник? Скоро завтрак!

В кухне стало слишком шумно и жарко. Шерил, держась рукой за правый висок, поднялась с табурета.

- Здесь жарко. Я выйду ненадолго. Элисон, распорядись, чтобы сейчас накрыли стол.

- Я пойду с тобой, Шерил, - Джейсон оперся тяжелой рукой о край стола, желая подняться. На его крутом, гладком лбу блестели крупные капли пота.

- Нет, не нужно. Останься здесь. Я отойду совсем ненадолго. Элис, а ты - проводи меня.

Шерил вышла в крохотную прихожую. Джейсон был рядом. Он помог ей одеться, а затем хозяйка фермы вышла на крыльцо.

В воздухе повисла неприятная сырость. Липкая, вызывающая озноб, словно холодная сырая постель. Небо провисло над землёю, точно мокрая серая тряпка. Иней почти стаял и деревянные стены сараев, а также каменные, шершавые стены дома, были мокрыми, все в потеках и разводах.

Шерил осмотрелась. Прямо перед ней, до самого луга, простирался большой выгон, огороженный забором из кривых длинных бревен. Земля в нем была черной, взрыхленной, унавоженной. Снег на ней быстро стаял. В земле лениво ковырялись черные и белые курицы. С правой стороны тянулась такая же черная, перепаханная копытами черная дорога, которая вела в деревню. Луг, рыже-серый, тусклый, унылый, был пустым. Как и лес вдали, черный, замерший, почти неживой.

Элисон, натягивая на круглые плечи широкий вязаный платок, вышла на крыльцо следом за хозяйкой. Лицо ее все еще хранило следы недавнего веселья и смеха. Она выглядела довольной.

- Какое-то секретное дело, мисс Шерил?

Хозяйка фермы вздохнула, не отводя взгляда от хмурой, неровной, полупрозрачной линии горизонта.

- Конечно, куда же без секретов? Я помню, мама всегда говорила мне, что при мужчинах нельзя говорить слишком много. Ни им, ни нам это не на пользу. Я стараюсь тщательно соблюдать это правило. И все время убеждаюсь, что мама была совершенно права.

- Матушка ваша была очень умна. Но и вы, точь-в-точь, как она.

- Я очень сильно тебе не верю, -Шерил усмехнулась и искоса взглянула на старшую молочницу. - Ну давай, Элисон, расскажи, что тут происходит?

- Если вы хотите знать про него, то дела плохи, – Старшая молочница покрутила головой, и улыбка спала с ее круглого румяного лица. – Плохи, - искренне сожалея повторила она. – Этот несчастный человек похож на вырванное растение.

- Понятно. Я так и думала. А Уокер каждый день жалуется, что мы идем ко дну. Ферма со дня на день разорится, потому что торговля совсем не идет. Да к тому же, я теперь еще и должна соседу огромную сумму. Я поступила необдуманно, импульсивно и загнала себя в угол. Честно говоря, я и сама не представляю, как смогу вернуть ему эти деньги. -Шерил вздернула брови. -Боюсь, мне и правда придется выйти за Джейсона. Хотя бы для того, чтобы погасить этот долг.

Элисон взмахнула руками.

- Бог с вами! Не шутите так. Это все очень страшные слова. Лучше не произносите такого вслух, никогда! Замуж из-за долгов... Ну как так можно? Вы ж, чай, не нищая побирушка. Вы свободная и независимая женщина!

Шерил тихо рассмеялась.

- Ну спасибо, Элисон. Так что же мне сделать? Дашь совет?

- Вы... просто выходите за него. Выходите замуж за того, кто вас любит. Пока он еще зовет вас. Женщина может стать счастливой только так. А он так шибко любит вас, мисс Шерил. И терпеливо ждет уже столько лет.

- Знаю...

- Уокер - унылый и ленивый старикашка, - косясь в сторону двора, прошептала Элисон. - Он видит неприятности везде, где только может. Все образуется, нужно только подождать. Ферма переживала тяжелые времена, бывало и похуже, уж я-то помню… Как-то случалось такое, что работницам нечем было заплатить, и ваша матушка сама доила всех коров. Руки у нее все были в трещинах от работы. А ваш отец? Он сам косил траву и таскал ее в сарай. Но затем у них все наладилось. Я знаю, нужно лишь старательно работать, быть аккуратнее с деньгами. И тогда все будет хорошо. А чужестранец... Он здесь ни при чем. Он неплохой человек, как мне кажется. Странный, конечно, тут ничего не скажешь.

- И в чем же его странность? В рогах ли на голове? - Шерил слабо улыбнулась.

- Он ведет себя так, как будто мы все его слуги. Ну ей-богу, откуда он такой взялся? Он не садится с нами за стол, а вчера он, вообще, подрался с Чарли. Прямо тут, у дома.

- Да неужели? И как же это произошло?

Элисон состроила унылую гримасу.

- Дерется он чудно. И в кровь не разбил этого пьяницу, а подняться Чарли уже не смог. Пришлось нам звать на помощь мужчин, чтобы они отволокли его в сарай. Там он и отлеживался. Считай, полдня провалялся.

Теперь хозяйка фермы с живым интересом смотрела на старшую молочницу.

- Расскажи подробнее, - попросила она. - Чарли напал первым, я так понимаю?

- А то! Он сам виноват. У Чарли с самого первого дня, как Каландива появился здесь, чесались руки. Как только он видел этого несчастного, так сразу начинал к нему цепляться. Изо дня в день. Ну, право слово, как репейник. Вот и получил. Мы так смеялись! Я, правда, видела мало. Знаю только, что Чарли увидел его во дворе и подошел к нему. Начал что-то говорить, а потом кричать и махать кулаками. Но в итоге, он полетел на землю, прямо лицом в грязь. А я видела только, как этот рогатый склонился над ним и потрогал его шею, как это делают обычно доктора. Он был такой бледный. Видать, испугался, что прикончил этого дурака. Он перевернул его на спину. А потом ушел.

- Ох, почему ж вы мне сразу не рассказали об этом?

- Да зачем вам беспокоиться из-за такой ерунды? Все обошлось. Мужчины, они и есть мужчины, мисс Шерил. Как дети. А порой посмотришь, - они и хуже детей себя ведут. Но вот только все наши теперь знают, что к рогатому с кулаками лучше не соваться. Он сильный и ловкий. И умеет постоять за себя.

- Чарли, стало быть, совсем глуп, - заметила Шерил. - А что же остальные?

- Он, кажется, начинает нравиться людям. Особенно после этой драки. - Элисон рассмеялась.

- А вот с Эмилем они сразу поладили. Он помогает ему с лошадьми. Носит воду и чистит конюшню вместо старика. Лошади совсем не боятся его. Я сама видела, как он выводит их из стойла. Да и вообще, я вижу, что он внимательно за всем наблюдает. Он подкармливает наших собак, и они ластятся к нему, как будто они не собаки, а кошки. Дети, какие тут иногда бывают, бегают за ним по пятам, когда он выходит во двор. А он не прогоняет их, он им улыбается.

- Улыбается детям? - удивилась Шерил.

-У него очень белые зубы, - пробормотала Элисон смотря прямо перед собой. - Красивые и крепкие зубы. Кажется, у него отменное здоровье. И сам по себе, он очень хорош: такой высокий и стройный. Но вот только эти рога на его голове. Ужас..., и я думаю, не будь их - какой красивый это был бы мужчина!

- Я думаю, все привыкнут, - сказала Шерил. - Рано или поздно. Да и рожки эти, они же едва видны из-за волос.

- Еще как видны, мисс Шерил. Очень хорошо видны. Он – другой, как бы не притворялся. Ему здесь не место. - Элисон ненадолго замолчала и в раздумьях сузила глаза, глядя на размытую линию похожего на темную дымку леса, который начинался за дальним лугом. -Хотя вроде тоже человек. Но что творится у него в голове? Еще мой отец говорил - они не признают нас хозяевами. Особенно те, кто был захвачен на своей родной земле. Это гордое племя. Иногда им было проще не жить. Хотя они никогда не бросались в море, не вешались и не топились. Но умирали только потому, что сами так решили. Я думаю, если он захочет, то умрет. И поделать мы ничего не сможем.

- Да о чем ты?! С чего бы ему хотеть умирать? Он ведь живет в нашей стране уже не первый год.

-А для чего ему жить? – старшая молочница перевела взгляд на хозяйку и пожала плечом. - Он здесь чужой. Все то, к чему мы привыкли и что нам дорого – ничто для него. Его передают из рук в руки, как вещь. У него нет ничего своего. Хотя, мне кажется, жил он до всего этого не так уж плохо. Судя по его рубашке, которую нам недавно показывала прачка. Рубашка очень красивая и дорогая, как и все вещи, в которых он сюда приехал. Никто из нас и в глаза здесь не видел таких роскошных тканей. Мисс Шерил, я думаю он из знатных, - Элисон перешла на шепот. - Это видно по тому, как он держит себя и как говорит. Может быть, из-за этого ему показалось, что он может делать то, что захочет? А может, он хотел найти кого-то из своих. Кто знает? Но его схватили и обращались с ним очень грубо, а и затем и вовсе вывели на прилюдную казнь. Но для него такое унижение и есть сама казнь. Тут недолго отчаяться.

Шерил погрузилась в раздумья, так же, как и Элисон, смотря вдаль, на темнеющую вершину леса.

- Ты права. Ты, как всегда, права, Элисон. Я вообще не задумывалась о таких вещах. Мне казалось, что я спасла человека и была этим очень горда. Это такая глупость… и недальновидность.

Элисон взглянула на хозяйку фермы.

- У вас очень доброе сердце, мисс Шерил. Вы все сделали правильно. Бог с ним. Пусть живет сколько ему отведено. Самое главное для нас – знать, что он не преступник, и что он не опасен.

- Как мы можем знать, что он не опасен?

- Сейчас он ведет он себя очень тихо. А дальше – время покажет. Мы наблюдаем за ним. Бедняга Уокер боится приказывать ему. После разговора с ним этот старый безбожник читает про себя молитвы, я сама это слышала.

- Но это неправильно, Элисон. Нечего ему бояться. Этот человек - другой расы. Но он не владеет ни магией, ни какой другой волшебной силой. Иначе бы его сюда не привезли и не пленили. Все эти суеверия нужно забыть.

- Может и так. А может, он растерял свою магию по дороге сюда? Может быть здесь, на нашей земле, их магия не работает?

Шерил лишь устало вздохнула.

- И жить он не особо хочет, мисс Шерил. Я это поняла. И говорю вам, чтобы вы знали.

- Как же так?! Почему ты так решила?

- Да он вообще ничего не ест. Толстеют только наши псы. Он отдает им всю свою еду. Мне порою кажется, что, увидев нашу глушь: все эти сараи и скотный двор, весь этот навоз и грязь по самые уши, он подумал, что попал в ад. Ну или что там у них, безбожников, вместо ада?

Шерил озадаченно посмотрела в лицо Элисон.

- Элис, ты что, действительно так думаешь о моей ферме?

- Мисс Шерил, так речь не обо мне. Ну вы же сами его видели. У него манеры и речь городского образованного человека. При всем моем уважении к вам и вашим покойным родителям, вы должны меня понять. Для работы и жизни на ферме этот человек не годится.

- Я понимаю, о чем ты говоришь. В любом случае, он уже здесь, так что ничего уже не вернешь. Я сама решу этот вопрос. Возвращайся в дом, Элис, займи Марека разговором, едой, чем хочешь. Я не хочу, чтобы он следовал за мной.

Шерил приподняла подол и решительно ступая по грязи, направилась к дальним постройкам, где держали скот.

В длинном каменном коровнике было тихо и тепло. Коровы стояли молча, смиренно, полусонно жуя и лениво моргая. От их теплых гладких боков шел легкий пар. Шерил знала их всех поименно, помнила их возраст и то, сколько у каждой из них было телят. Работников в коровнике уже не было. Тишину нарушал только слабый звон цепей, звук капающей воды, да глухой стук, доносящийся с дальнего конца крыши. Шерил прошлась через весь коровник, осматривая, гладя коров по мордам и ласково говоря с ними.

Вышла она с другого конца коровника. У двери лежали тюки с прошлогодней соломой и вязанки с сеном, не вместившиеся в сарай. Они были кучей сложены вдоль низкой длинной стены и по ним сновали мыши. Шерил подумала о том, что на ферме в этом году развелось слишком много мышей и что нужно завести еще пару кошек. Кошки на ферме приживались плохо. В дом их не пускали из-за того, что в молоко от них летела шерсть, а на улице они постоянно попадали в неприятности: то под ноги скота, то под колеса телеги, а то и вовсе в зубы к оголодавшим за время зимы хищникам, прибегавшим ночами с полей.

Ей было грустно, в голове бродили тяжелые мысли. Хозяйку фермы одолевали сонливость и усталость. Глухой стук, доносящийся с крыши, отдавался болью в висках. Она рассеянно добрела до того места, где стучали. К серой деревянной стене сеновала была приставлена высокая деревянная лестница. Шерил остановилась прямо перед ней и подняла голову.

Она не звала чужестранца. Каким-то своим чутьем он и сам догадался, что к нему пришли. А может, он просто увидел ее с крыши. Она отступила от лестницы на несколько шагов, дожидаясь, когда он спустится. И пока он спускался, она смотрела на его тонкую, длинную фигуру, на темный затылок, украшенный копной черных, волнистых, от сырости, волос. Рога на макушке никуда не подевались, но уже не так беспокоили ее. Шерил слабо улыбнулась. Кажется, она тоже начала к нему привыкать.

Спустившись, чужестранец взглянул на нее и оперся плечом о перекладину.

- Здравствуйте, мисс Коутс. Крыша протекает. Доски в некоторых местах прогнили и просели. Нужен срочный ремонт. На днях я приведу сюда ваших скотников и заставлю их починить крышу.

- Я не знала про это. Плохо... Сено не должно мокнуть, иначе коровы откажутся его есть. Запас сена у нас, конечно, есть, но я бы не хотела остаться к следующей осени без него. Лето может быть засушливым и тогда травы будет совсем мало. После одного такого лета, я помню, нам пришлось продать двух коров. А еще двух – зарезать.

Он ничего не ответил на это. Шерил немного помолчала, смущенно глядя на него, а затем спросила.

- Каландива… могу я так к тебе обращаться?

Он кивнул.

- Да, мисс Коутс.

- Скажи, ты… в порядке? Как ты себя чувствуешь?

- Благодарю, мисс Коутс, у меня все хорошо.

- Но мне сегодня передали, что ты отказываешься от еды. От любой еды, которую тебе предлагают. А я не понимаю, почему? Может, тебе нужно что-то другое? То, чего у нас здесь нет?

Шерил пристально смотрела на него, надеясь получить ответ. Потому что, увидев его, она встревожилась не меньше Элисон. Его лицо было очень бледным, осунувшимся. Под глазами пролегли тени. А из-за спуска по лестнице у него случилась одышка. Кажется, он едва держался на ногах.

- Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь? Может быть, еда кажется тебе плохой? Я подумаю над тем, как тебе помочь, - продолжала она.

- Если вас не затруднит. Вы не могли бы оставить меня одного, мисс Коутс? - неожиданно попросил он.

Голос его в этот раз звучал очень мягко. Шерил немного растерялась, услышав такой ответ. Но затем рассердилась. Она не отступила. Только набрала в грудь побольше холодного сырого воздуха.

- Каландива, послушай меня. Я буду с тобой абсолютно честна. Мой дед был священником, а отец - простым фермером. Я не богата и не знатна, да ты и сам это видишь. Я самая, что ни есть, обычная женщина. Но, между тем, я понимаю: то, что происходило на городской площади в тот день это была средневековая охота на ведьм! И это неправильно. Люди, когда их много, часто превращаются в стадо под воздействием сильных впечатлений. И они готовы к любому поступку и зрелищу, потому что не несут никакой личной ответственности, заражаются общим настроем и теряют собственное мнение. Да к тому же, они все боятся констеблей и властей. Я все это видела. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое унижение. Но, в то же время, я не думаю, что на той площади люди тебя ненавидели. По крайней мере, я не видела этого в их лицах. Одно только глупое любопытство. В тот день я сделала все что смогла. И я очень рада что мне хватило сил и смелости. Я рада тому, что ты здесь. Более того, я хочу доверять тебе. Я понимаю, что ты образован и умен. Ты не простой человек, и, скорее всего, ты куда выше меня по своему рождению и положению в обществе. В вашем обществе. А это место – всего лишь маленькая ферма. Но жизнь сложилась так, что ты попал сюда. И это не так плохо, поверь. Я совершенно, абсолютно уверена в том, что тебе будет здесь хорошо. Мне кажется, сейчас тебе, как никогда в жизни, нужен покой.

Чужестранец пристально смотрел на нее. Он отлепился от лестницы, на которую опирался, и сделав несколько шагов, приблизился к Шерил. Она приподняла подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Совершенно некстати ей вспомнились давнишние, засевшие в памяти слова суровой проповеди, которую она еще в детстве слышала от деревенского пастора. «Создал их сатана подобными нам, но и ему самому. С человечьими головами, руками, ногами. Но с лицами нечеловечески прекрасными и юными, вводящими в искушение, а затем в погибель. Каждый, кто долго смотрит в их глаза, говорит с ними и благоволит им - продает свою душу. Они прекрасны и чисты внешне, но точно также, страшны и черны внутри. И когда взгляд такого демона лишает воли – поднимите свои глаза, посмотрите выше, на его голову. И вы поймете: сатана – вот кто перед вами. Это он сейчас смотрит на вас...»

Шерил замерла, стоя перед ним. Сатана? Демон? Возможно. Глубокие, темные, непроницаемые глаза чужестранца выглядели почти зловеще, а их выражение казалось надменным. Вытянутое, утонченное, неподвижное лицо завораживало. Но ей не верилось... Даже если перед ней и находился сатана, то это был сатана настрадавшийся и оттого тихий. Она чувствовала и понимала это, потому что прежде, уже встречала точно такой же взгляд, но только в зеркальном отражении.

- Вам стоит поехать домой, мисс Коутс. Я вижу, что вы не совсем здоровы. - сказал он.

-Я не здорова? –эхом повторила Шерил. И покачала головой. - Нет. Ты ошибаешься.

Она смотрела в его лицо и ощущала удары собственного сердца во всем теле: в горле, висках, животе, кончиках пальцев... Осознание давалось ей тяжело, почти болезненно. Ведь это был он. Несомненно. Прямо напротив нее, у старого деревянного коровника, стоял тот самый «Оверсис». Носитель чужой, древней, высокоразвитой культуры. Хранитель знаний, законов, традиций. Один из немногих уцелевших в кровавой бойне, пленный, насильно привезенный в чужую страну.

Она узнала о корнуанских Хранителях из писем дяди. Он описал этот феномен так подробно, как только смог. Шерил много раз перечитывала это его последнее письмо и теперь, сопоставив все факты, поняла. Без сомнения, этот Каланди́ва, по определению, больше не мог бы быть никем другим.

- Но я вижу, что у вас жар. Вам сейчас лучше поехать домой и лечь в постель, - настойчиво повторил он.

- Да что ты такое говоришь? – вяло возмутилась она. - Я чувствую себя хорошо.

- Зима пришла сегодня ночью, - почти не двигая губами, произнес он. - Мне было сложно привыкнуть к вашей зиме. Но вы сами должны были быть к ней готовы.

Шерил посмотрела мимо него, в небо. Низкая снеговая туча над размытой линией горизонта быстро ползла на восток. Действительно, небо за этот день стало другим. Тяжелым, низким, сырым, чужим. В сыром воздухе что-то замерло, схватилось, как будто застыло.

- Поезжайте. Не волнуйтесь обо мне. Я не нуждаюсь в защите. Люди не могут причинить мне зла.

- Не могут… причинить. Большего зла, чем уже причинили? – пробормотала она, с трудом подбирая слова. - Я стою здесь, смотрю на тебя и даже не могу охватить это своим разумом. Как ты вообще выжил? Ведь такие как ты… Вы не сдавались живыми.

Он промолчал. Но Шерил заметила, как дрогнули его веки. Она поняла, что права. И теперь она не хотела сдаваться. Это был Хранитель. Оверсис, лучший представитель рода, человек всю жизнь готовящийся к тому, чтобы управлять жизнью своего народа и служить ему. В ее памяти возник образ рассерженного уставшего констебля, который сидя за потертым черным столом в большой пыльной комнате и дымя дешевой сигарой, убеждал ее отказаться от сделки и не покупать чужеземца. «Потому что он слишком взрослый и уже «неисправим». Но Шерил тогда была словно в тумане. Она намертво стояла на своем и ей крайне неохотно уступили. И то лишь потому, что на кону стояли хорошие деньги. Так что же значило это «неисправим»? Глупцы, да как они вообще надеялись исправить Хранителя? Внезапно она поняла, почему он на самом деле ничего не боится и отчего он так спокоен. Он был здесь не один. На уровне каких-то высших чувств она ощутила присутствие целого народа, всегда находящегося с ним. Возможно, это все были его родные, ведь у них, там, за горами, в их каменных городах, были большие семьи. Такие же семьи, как и у живущих здесь людей. Так почему? Почему он сейчас здесь один?

А потому, что все мертвы – с ужасом осознала она. Она прочла это в его темных холодных глазах, пока он безмолвно смотрел на нее. Этот его народ был мертв и за его спиной сейчас стоят одни мертвецы. А за ним самим, еще живым, тянется повсюду кровавый след, потому что он глубоко ранен. И теперь этот след здесь повсюду, на всей ее ферме. Все пережитое этот чужеземец принес сюда, в своей памяти, в своих мыслях. Она растерянно осмотрелась, точно предполагая в действительности увидеть повсюду кровь. Но не найдя ее, снова взглянула на него.

- Я не планировал оказаться здесь. Вам не следовало меня покупать, это была ошибка, -спокойным голосом произнес чужестранец, когда они снова встретились глазами. - Меня быстро найдут.

- Ну уж нет. Никто не посмеет явиться сюда! - Шерил почти выкрикнула это, но тут же хрипло закашлялась, и после, с трудом, отдышалась. - Закон на моей стороне. Я советовалась с опытным адвокатом, другом моего покойного отца. Я совершила законную сделку. Все документы по ней хранятся у меня дома. Пусть только попробуют сунуться на мою землю!

- Ну что ж... Поступайте, как считаете нужным. - Он вздохнул тяжело и как-то совсем уж по-человечески просто. - Не знаю только, зачем я вам сдался. И знать не хочу, поэтому не старайтесь что-то придумывать. Если хотите, то я буду служить вам. Так, как смогу. Я вижу, как много у вас здесь проблем, - чужестранец указал взглядом на череду старых серых сараев. -Я могу ошибаться, но не находится ли сейчас ваша маленькая ферма на грани разорения?

Шерил ощутила, как сильно у нее ломит в висках. Она коснулась своего пылающего лба левой рукой и застыла, глядя на чужеземца из-под своей ладони.

- Если ты можешь чем-то помочь мне, то останься здесь и помоги, - сказала она.

- Я не собираюсь уходить.

- Но ведь ты этого хочешь? - Она пристально смотрела его глаза давая понять, что обо всем догадывается. - Но не стоит. Жизнь изменчива… Забудь все то, что случилось с тобой за последние дни. Пусть это будет просто дурной сон. Постарайся не думать и не вспоминать об этом. Не вздумай умирать здесь. Тем более мне, знаешь ли, действительно чертовски нужна помощь! Я одинока. И я не справляюсь. -Хозяйка фермы издала нервный смешок. -Просто удивительно, что я говорю тебе об этом так просто, потому что даже сама себе я в этом признаться не могу. Ферму строили мои родители. Они вложили сюда часть своей души, потратили всю свою молодость и все здоровье. Каждый кирпич здесь, каждый камень, и каждая доска, хранят их прикосновения, помнят их смех и голоса. Все, что мне дорого, заложено в этих зданиях, в этой земле.

Шерил снова закашлялась и прижала правую руку к груди, там, где теперь глухо саднило.

- Я стараюсь быть хорошей хозяйкой, но все же, мне не всегда удается поступать правильно… Я, видимо, совсем недалекая женщина. Я не умею управлять деньгами и плохо разбираюсь в современных технологиях. Я вообще ни в чем не разбираюсь. Кроме Уорентона, я нигде не бывала за всю мою жизнь. Поэтому... Если ты действительно хочешь мне помочь – то сделай это.

Она говорила совершенно искреннее. И, наконец, заметила, как в его темных глазах что-то изменилось. Он как будто был озадачен. Теперь Шерил лишь молча смотрела на него и чувствовала, что ее сил уже больше ни на что не остается.

- Прости, если чем-то тебя обидела. И нам и тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Сейчас мне нужно идти. - сказала она. -Я последую твоему совету и поеду домой. Мне действительно нехорошо. Я пришлю к тебе Уокера. Поговори с ним. До свидания, Каланди́ва. Пожалуйста, береги себя.

Вместо ответа чужестранец молча ей поклонился.

***

В коляске ее укачало до тошноты и начало клонить в сон. Ей не хотелось поддерживать разговор с Джейсоном, потому что мысли ее были тяжелыми и чувствовала она себя все хуже. Джейсон не поехал в Уорентон. Он вез Шерил домой и довольно долго молчал, что было для него необычно. Они ехали медленно, коляска едва ползла по тающему снегу. Тонкий слой снега прилипал к колесам вместе с травинками и опавшими листьями, на дороге за ними оставались две длинные и тонкие черные полосы.

- Шерил, теперь я думаю: а ведь ты поступила совершенно правильно. Покупка этого чужака - хорошее вложение. И как ты сумела все так быстро рассчитать? Получается, ты купила дорогого беглого раба, но всего лишь по цене нескольких коров. Ты сможешь получить за него в четыре, а то и в пять раз больше, если мы отвезем его в столицу и продадим там. Совсем недавно мне попала в руки столичная газета и я увидел объявление о продаже двух взрослых «нечистых». Цены там на них, действительно высокие. Я даже не думал, что настолько высокие. Учитывая нынешнее положение дел, такое решение может помочь тебе удержать ферму.

Шерил молчала, глядя на дорогу. Они въехали на холм и теперь наконец-то стала видна темно-красная черепичная крыша ее большого старого дома.

- Я всегда знал, что ты умна, – продолжал говорить Джейсон. -Я все время удивляюсь тебе, хотя знаю тебя всю мою жизнь.

- Не хочу тебя разочаровывать, Джейсон, но я, как и большинство женщин, руководствовалась, в этом случае, одними чувствами.

- Не может быть! – Марек рассмеялся. Это вышло у него слишком громко, так, что у дальнего холма, оставшегося позади них, раздалось раскатистое эхо. -Я тебе не верю, Шерил. Глядя на тебя, я все больше убеждаюсь, что женщины бывают куда проворнее и смекалистее нас, мужчин.

Шерил проводила долгим взглядом пару черных лесных воронов, которых потревожил смех Джейсона. Вороны сорвались с ветви старого дуба и полетели в сторону леса. Так вот на кого он был похож сегодня в этой своей черной рабочей одежде. На крупного лесного ворона. На эту загадочную, страшную и умную птицу, которая ничего не боится и летит, сверкая большим черным крылом. Интересно, вороны имеют свой дом? Где они вьют свои гнезда?

- Так что, Шерил? Продержишь его до весны, а потом продашь? Лишь бы он не вздумал сбежать за это время.

- Я еще ничего не решила.

Джейсон повернулся и заглянул ей в лицо, которое все это время не мог видеть из-за края ее отороченного коротким рыжим мехом зимнего капора.

- Только прошу тебя, не оставляй его здесь насовсем. На ферме тебе такой работник точно не нужен. Я видел его в Уорентоне лишь издалека, но судя по его внешности... Я подозреваю, что с ним все не так просто. От него лучше избавиться. Шерил, послушай, тебя на щеках горят красные пятна. Ты здорова?

- Наверное, нет.

- Неужели ты заболела? – Он перехватил поводья одной рукой, а со второй быстрым движением стянул тугую перчатку и затем осторожно дотронулся до ее щеки двумя пальцами.

- У тебя жар. Кожа такая горячая и сухая... Вот ведь беда!

Шерил искоса взглянула на него.

- В доме слишком холодно? – встревоженно продолжал Джейсон. - Ты спишь в холодной комнате всю ночь?

- В старых домах всегда холодно.

- Перебирайся ко мне. Прямо сейчас! - тут же предложил он. -Шерил, милая… Сколько раз я уже тебя просил! Я позабочусь о тебе.

Она покачала головой.

- Побудь хотя бы гостьей. Мой дом всегда открыт для тебя! Он большой, светлый, теплый! Ведь тебе трудно! Я все вижу и понимаю, как сложно тебе жить одной. Твой дом слишком старый и в нем скоро нельзя будет жить.

- Нет, Джейсон, мой дом в порядке, - тусклым голосом возразила она.

- С протекающей крышей и щелями в полу? Ну зачем ты держишься за эти развалины? Да, я понимаю, что ты выросла в этом доме. В нем жили твои предки. У вас была такая хорошая, счастливая семья. Но то время ушло. Пора строить свою семью и жить будущим, а не прошлым!

Шерил чувствовала тупую усталость и головную боль. От громкого и низкого мужского голоса ей становилось все хуже. Джейсон, между тем, стянул черную перчатку со второй своей руки и полез во внутренний карман сюртука. Она сонным взглядом проследила за его крепкими, покрытыми светлым пушком, короткими пальцами.

Он вытащил из-за пазухи кольцо. Она уже видела его прежде и теперь снова молча смотрела на тусклый блеск и мутноватый крупный бесцветный камень.

- Я всегда ношу его с собой. Я никогда не теряю надежды. Уж кому как не тебе это знать, дорогая.

Она посмотрела в его лицо. Она видела этого человека так часто и в течение стольких лет, что считала его частью местной природы. Поэтому она привыкла к нему, как старым ивам, что росли вдоль дороги, как к ручью, к саду, как к маленькой деревне, где они часто гуляли, когда были детьми. И в этой привычной обстановке ей никогда ничего не хотелось менять.

- Шерил возьми кольцо. Мы с тобой посадим молодой сад, поставим там беседку и качели, - улыбаясь, мечтал вслух Джейсон. - А хочешь – уедем в столицу. И будем жить в городе. Я могу поступить на службу к моему зятю. Возможностей у нас так много! Я могу сделать все, что ты захочешь. У меня хватит сил на все!

Ей было жаль его в такие моменты. Он выворачивал свою душу, задыхался от чувств и нехватки подходящих слов, он просто не знал, что еще ей можно предложить. А ей было плохо. Шерил знобило от холодной сырости, она ощущала, как тонкая нижняя рубашка на спине стала влажной от пота.

- Прости. Мне нужно поскорее попасть домой.

Голос у нее стал хриплым, а собственное дыхание казалось жарким. Джейсон послушно дернул поводья. Почти остановившаяся лошадь тронулась и, похожий на картину пейзаж снова начал двигаться. Кольцо он теперь сжимал в кулаке. Она искоса смотрела на этот кулак и думала о том, что кольцо он взял у матери. Ей всегда представлялось, как эта женщина, будучи молодой, рослой и здоровой, носила его на своей руке. Как она спала со своим мужем и затем рожала ему детей, одного за другим. Она много работала, вела свой дом. И все это время кольцо было при ней. До тех пор, пока ее муж не умер и пока рука ее не ссохлась и не покрылась пятнами. И когда она совсем состарилась, кольцо стало болтаться на пальце между узловатыми суставами. П потом оно попало в комод и там хранилось в темноте, словно капкан, поджидая новую девушку, жену и мать. Нет, Шерил понимала, что время беспощадно. Что сама она тоже состарится, даже без этого кольца, что оно не виновато. Но оно все-равно казалось ей приговором, ведущим к смерти, отнимающим у женщины и молодость и жизнь.

Коляска подкатила к старой, проржавленной и покосившейся калитке. Джейсон соскочил с сидения и помог Шерил спуститься. Она при этом тяжело опиралась на его руку, а он молчал, шумно сопел и дышал ей в лицо.

Шерил мягко поблагодарила его и медленно направилась к дому. Снег на мелких гладких камнях узкой дорожки уже почти стаял.

- Шерил, я навещу тебя завтра! – крикнул Марек ей в спину.

Она не обернулась. Ей хотелось поскорее попасть в тепло, ее сил ни на что уже не оставалось. Только бы дойти до крыльца. Но если бы она обернулась, то увидела бы, как этот большой человек смотрит ей вслед с таким выражением, как будто вот-вот заплачет.

Разбухшая входная дверь открылась с тонким скрипом. В прихожей было прохладно, тихо и сумрачно. Вымытый еще утром пол хранил между щербатых серых досок прохладную сырость. Из кухни тянуло теплом, куриным супом и ароматом сельдерея. Шерил стянула с головы и повесила на крючок свой капор. Из-за косяка выглянула большая и светлая, как фонарь, голова Алисии.

- Крестная, к вам сегодня приезжал из города констебль. Вас он не дождался, а ехать на ферму не захотел, потому что торопился.

Алисия стояла, опираясь о стену. Она делала так постоянно, хваталась за все опоры вокруг, потому что короткая нога лишала ее равновесия.

- И чего же он хотел?

- Привез какую-то бумагу. Он хотел вручить ее вам лично. И просил обязательно передать ее, как только вы вернетесь. Он все время это повторял. Как будто боялся, что я или Грейс засунем ее в печь.

Шерил медленно сняла пальто, повесила его рядом со шляпкой и прошла на кухню. Алисия, перекатываясь из стороны в сторону, последовала за ней. Ее гулкие глухие шаги, больше похожие на удары, отдавались в голове хозяйки дома резкой болью. Тук-тук-тук, каждый громкий удар попадал Шерил в висок.

По центру обеденного стола, рядом с пустой фарфоровой вазой лежал белый, запечатанный конверт. На нем густыми чернилами, уверенным, размашистым почерком было выведено ее имя. Шерил взяла конверт и присела на низкую скамью, поближе к окну. Она сломала хрупкую красную печать и развернула сложенную втрое шершавую бумагу. В глаза бросился витиеватый государственный герб, напечатанный над текстом.

От 7 декабря 1857г., судья мр. Д. Филлипс.

Постановление о расторжении сделки, совершенной между управой города Уорентон и мисс Шерил Коутс.

Приобретение беглого корнуанца Аллена Визария Каландивы, уроженца острова Силверстис, рожденного 27 апреля 1822 года, признано незаконным.

Аллен Каландива, Хранитель провинции Визария-дали-Сара, пленен во время военного похода, инициированного властями города Локторн 13 июня 1846 года. Аллен Каландива является собственностью мистера Питерса Голсуори на основании задокументированной сделки, осуществленной 25 сентября 1847 года, под номером AN 562/11, между военным комитетом города Локторн и мистером Питерсом Голсуори.

29 октября сего года, Аллен Каландива незаконно покинул предоставленное ему место жительства в доме мистера Питерса Голсуори. Об этом факте мистер Питерс Голсуори незамедлительно сообщил в управление полиции города Локторн. С того момента Аллен Каландива считался опасным беглым преступником, к которому могли применяться любые меры, способные задержать его и доставить в ближайшее отделении полиции.

15 ноября 1857 года, в 11 часов утра, Аллен Каландива был задержан и передан дежурному патрулю, а затем доставлен в полицейский участок города Уорентон. Поскольку плененный преступник оказывал сопротивление и отказывался называть свое имя, решением главного констебля города Уорентон, к нему было применено наказание в виде пяти ударов плетью. Поскольку после этого его поведение не изменилось, то решением судьи города Уорентон, мистера Э. Кентлера, корнуанца должны были наказать за сопротивление, прилюдно отпилив рога на центральной площади.

27 ноября 1857 г., в 10 часов и 30 минут наказание должно было быть приведено в исполнение. В это время мисс Шерил Коутс вмешалась в процесс осуществления наказания, публично наложив на опасного преступника Аллена Каландиву семейное право «вето». Право «вето» было использовано мисс Коутс законно. Оно распространилось на избавление Аллен Каландивы от наказания. Но оно не позволяло мисс Коутс покупать его, поскольку прежний хозяин, Питерс Голсуори, днем ранее, 26 ноября 1857г. уже опознал в Аллене Каландиве своего беглого корнуанца.

В связи с этим, решением городского совета и судьи мистера Э. Кентлера принято решение расторгнуть сделку между городской управой города Уорентон и мисс Шерил Коутс, после чего, обязать мисс Коутс вернуть Аллена Каландиву его прежнему хозяину, Питерсу Голсуори. В свою очередь, Питерс Голсуори обязуется выплатить мисс Коутс все издержки, связанные с транспортировкой и содержанием Аллена Каландивы. Городская управа, в свою очередь, обязуется вернуть мисс Коутс выплаченную ею сумму.

7 декабря 1857 г.

Шерил прочла документ два раза, а затем отложила его. Она не заметила того, как Алисия поставила перед ней чашку с парящим куриным супом и чайную пару.

За окном вовсю разгулялся холодный ветер. Было видно, как по ведущей к дому дорожке катятся коричневые листья. Небо заволокло низкими, гонимыми с океана тучами.

- Он прожил в доме своего хозяина десять лет, - сказала Шерил.

Она развернулась в сторону Алисии и внимательно посмотрела на нее. Та продолжала накрывать на стол. Ее широкое круглое лицо, точно бледная луна, отражало тусклый, льющийся из кухонного окна дневной свет.

- Его хотят у вас забрать?

- Именно так.

- Этого стоило ожидать. Выпейте чаю, мисс Шерил. У вас очень усталый вид.

Шерил дотронулась до своего лба. На коже была испарина.

- Я протопила камин в большой комнате, как вы и велели. Там тепло, - произнесла девушка.

- Спасибо. Ты умница, Алисия. Но я поднимусь к себе. У меня жар и мне не холодно. Убери эту бумажку в стол, пожалуйста. А то, и правда, попадет в печь… Завтра я сделаю копию этого письма и отошлю ее моему дяде в Локторн.

- Может быть, вам действительно лучше отдать его? - сказала Алисия присаживаясь за стол.

- Почему ты так думаешь?

- От этих людей одни беды. Они слишком несчастны и поэтому сами приносят несчастье.

Шерил тихо вздохнула и ей очень не понравилось, что этот слабый вздох отозвался в ее груди тупой болью. Прежде с ней такого не бывало.

- Для набожной девушки ты слишком суеверна, - задумчиво и тихо ответила она. -Нет, они не приносят несчастье, я в это не верю. Они несчастны из-за нас. Ты ведь понимаешь, Алисия? Они не звали нас к себе, это мы пришли в их города. А наша церковь проповедует милосердие. Но божье милосердие не избирательно. Поэтому и человеческое не должно быть таким. Оно должно быть одинаковым для всех и идти от сердца. Оно не должно быть трусливым. Чего толку бояться несчастий? От болезней и смерти не спасался еще никто... Ох, что-то мне нехорошо.

Шерил со вздохом опустила раскаленный лоб на скрещенные на столе руки.

Глава 4

Хозяйка фермы тяжело заболела. Жар у нее был настолько сильный, что к вечеру следующего дня она, не вставая с постели, впала в тихое забытье.

О ее болезни Алисия сообщила управляющему еще утром, когда забирала у него продукты, привезенные для них с фермы. Но Уокер торопился, слушал дочь невнимательно. Алисия прождала помощи весь день, но ближе к вечеру, стало очевидно, что ее суетливый отец обо всем забыл. А Шерил все не становилось лучше. Она не вставала и, более того, даже не просыпалась. Несколько раз Алисия с трудом поднималась по лестнице, входила в ее комнату и клала ей на лоб уксусный компресс. Она приподнимала Шерил голову и пыталась ее напоить. Подушка под головой у больной была такой горячей, что казалась нагретой утюгом. А сама она тяжело, со скрипом и хрипом, дышала.

Уже начало вечереть. Двор перед домом и видимая часть дороги были пусты. Вчерашний ветер все не унимался, порывистый, сырой и холодный. Его завывания в каминной трубе пугали. Старые яблони напротив дома, словно по собственной воле вращали узловатыми черными ветками, тянулись к дому. Алисия все выглядывала в кухонное окно. Она не знала, что делать.

Шерил нуждалась в помощи врача. Но маленькая Алисия понятия не имела, где его искать. Сама она была у него лишь раз в жизни. Ради этого отец и мать отвезли ее в город. Алисия помнила, как сидела на стуле посередине большой светлой комнаты. Врач замерял ей деревянной линейкой длину стоп и лодыжек. От него шел странный запах. Это была запах лекарств. Но Алисия тогда, от глупости своей, решила, что этот толстый господин в круглых очках пропитался запахом покойников. Она начала громко реветь от страха. Доктор осуждающе посмотрел на мать и та, с трудом волоча тяжелый живот с очередным ребенком поднялась со скамьи и звонко шлепнула Алисию по губам.

- Девочка будет калекой, - объявил доктор чуть позже.

Затем он долго и громко объяснял отцу, как правильно соорудить ходунки, чтобы девчонка научилась нормально ходить. Ведь ей было уже пять лет, а она перемещалась по двору и дому на коленях, точно какое-то животное. Чуть позже отец действительно соорудил для нее деревянные ходунки. Алисия научилась с их помощью стоять и держать равновесие, а затем и ходить, пусть и страшно хромая. Впоследствии отец, так же по совету доктора, несколько раз приколачивал к одному из ее ботиночков деревянный брусок, и тогда короткая нога становилась почти что наравне со здоровой.

Когда начало смеркаться, Алисия, наконец, поняла, что никто не придет. Впереди была долгая темная ночь, и при мысли, что Шерил может умереть, ее охватила паника. Всхлипывая, неразборчиво и жалобно причитая, Алисия кое-как оделась. Достала из угла толстую гладкую палку и, опираясь о нее, вышла на улицу. Она решила дойти до ближайших соседей, то есть до соседней фермы.

Скорее всего, это отняло бы у нее слишком много времени, но к счастью, едва она вышла за калитку, как за старыми ивами показалась чья-то коляска. Недолго думая, Алисия кинулась наперерез лошади. Джейсон Марек поздно увидел ее, стоящую на дороге. Он резко натянул поводья и громко закричал. Кобыла его встал на дыбы, коляска подпрыгнула и его самого подкинуло так, что он едва не выпал. Шляпа с него слетела и покатилась по сырой грязной дороге, точно черное колесо. Лошадь остановилась в полуметре от насмерть перепуганной девушки.

- Какого черта ты тут стоишь?! - закричал он. - Думаешь, я хочу угодить из-за тебя в тюрьму, глупая ты курица? Неужели нельзя идти хотя бы по краю?!

- Простите! Простите меня! Я не знаю, что делать! Но нам очень нужна помощь! Мисс Шерил так тяжело больна! - Алисия уронила свою палку и, точно слепая, протягивая перед собой руки, ухватилась за металлическую подножку коляски.

Джейсон швырнул поводья на сидение и спрыгнул на дорогу.

-Идем, Алисия, - быстро сказал он. -Перестань рыдать. Я был так занят сегодня. Мне нужно было приехать к вам раньше, ведь у меня весь день сердце было не на месте. Я чувствовал беду. Нет, так не пойдет! Ты идешь слишком медленно.

Джейсон указал Алисии на коляску.

-Давай я тебя подсажу.

Она замотала головой.

-Бесполезно. Мы не поможем. Мисс Шерил не просыпается. Ей нужен доктор. Вы можете привезти его?

-Ей настолько плохо?

-Она не встает с самого утра. Она вся горит. Она горячая, как угли в печке. Мне очень страшно.

Джейсон, кусая губы, посмотрел в сторону тонущего в сумерках дома Коутс. Страх маленькой Алисии холодом продрал по его коже.

-Возвращайся домой, - сказал он. -Иди быстро, как только сможешь. Сними с нее одеяло. И намочи ей лоб холодной мокрой тряпкой. Я поеду за доктором. Алисия, не оставляй ее одну. Мы сами войдем в дом, только ты не запирай входную дверь. Я приеду очень скоро.

***

Пару дней спустя, в старых, обшитых деревом стенах дома было непривычно тепло. В стоячем воздухе висел сильный запах микстур. На улице, прямо на уснувшей цветочной клумбе высилась пирамида из свежих, крепких торфяных брикетов, которые пока некому было прибрать в сарай. Кроме того, Джейсон привез в поместье Коутс двух своих служанок, которые целый день, с утра до вечера, конопатили окна и щели в полу. Два раза в день он сам привозил и увозил в закрытой зимней коляске пожилого медлительного деревенского доктора. Тот с трудом поднимался в комнату хозяйки по темной и узкой лестнице, проложенной вдоль необработанной, холодной каменной стены. Он хватался за перила и сам при этом скрипел и кряхтел громче старых ступеней под его ногами. И Джейсон и Алисия готовы были молиться на этого молчаливого старика и на его кожаный, пропахший микстурами чемоданчик.

Все это было уже в прошлом и, казалось, что больше не повторится. В течение многих лет Джейсон Марек с грустью наблюдал за тем, как тает живущая по соседству с ними семья. Род Коутс угасал. Все началось с того, что в их семье перестали рождаться дети. Жена тогда еще молодого Джеймса Коутс родила одну – единственную дочь и на этом остановилась. А в семье Джейсона дети рождались каждые несколько лет, даже когда его матери уже перевалило за сорок. Он, будучи еще маленьким, помнил младенческий крик, доносившийся из спальни родителей. Но младенцы его особо не интересовали, он не запоминал их. Пару раз случалось такое, что они замолкали насовсем. Джейсон помнил странное, каменное выражение на бледном лице своей матери. Его мать была гораздо старше матери Шерил. Но она, после него, единственного мальчика, рожала еще несколько раз. Из тех, последних ее детей, выжило двое. Итого, у Джейсона было пять сестер. Три старших и две младших. А у Коутсов, молодых, красивых и таких работящих соседей подрастала одна лишь Шерил.

Но зато она одна стоила всех его сестер. С ней было интересно, весело, радостно. Эта смышленая, обаятельная, девочка увлекала его своей смелостью, решительным характером и остроумием. Он без конца болтал о ней за столом и во время уроков, раздражая своих сестер и родителей. Долгие годы ничего не менялось. Они с Шерил росли вместе, дружили, и одновременно начали ходить в деревенскую школу. Она не нуждалась в защите, но он всегда был готов защищать ее. Он с детства считал ее своей.

Сейчас Джейсон Марек старался не думать о плохом. Но временами на него накатывал страх. Глупый, суеверный. И тогда он начинал действовать. Порою хаотично, бездумно, но это помогало ему прийти в себя, успокоиться и, самое главное, чувствовать себя нужным. В эти тревожные дни он, забросив свои дела, часами просиживал у ее постели. Смотрел на то, как она спит, укрытая по плечи тонким шерстяным покрывалом.

Джейсону не было скучно. Он был большой трудяга, но и большой мечтатель. И поэтому, сидя в старом удобном кресле и глядя на спящую в своей постели женщину, он мог долго предаваться фантазиям, которые были для него жизненно необходимы. В реальности он пока еще не мог получить ее. Каждый раз она ловко ускользала от него, мягко давала отпор, отказывала ему с виноватым и лукавым видом. И ее пышная высокая грудь, очертания которой отчётливо выступали под тонкой тканью, тонкие белые пальцы, длинные стройные ноги, густые темные волосы и маленькие темные губы, принадлежали ему лишь в мечтах.

Он попеременно чувствовал себя то прекрасно, то ужасно. Шерил была больна. И он ощущал угрызения совести за свои мысли. Корил себя, видел недоумевающий взгляд Алисии, которая, громыхая своей колодкой, поднималась с очередным компрессом в эмалированном белом тазу. Джейсон не был Шерил ни женихом, ни мужем. Алисия тонким голоском вежливо просила его выйти из комнаты для того, чтобы она могла протереть уксусной водой лицо, ноги и руки больной, помочь ей сменить промокшую от пота сорочку.

Выходя из забытья, Шерил открывала глаза и смотрела в потолок с усталым, равнодушным выражением. А Джейсон стерег ее сон и пробуждение. Он протягивал к ней руки, поправлял покрывало и говоря что-то ободряющее, помогал принять полу сидячее положение, чтобы она могла напиться чаю или бульона. Затем он смотрел, как она снова засыпает.

На некоторое время он практически поселился в ее доме, разве что не ночевал. Они с Алисией по очереди дежурили у постели. Они сменяли друг друга молча, по случайно установленному порядку и таким образом, Шерил ни на минуту не оставалась одна. Огонь в камине ее комнаты не гас. Пока Джейсон находился рядом с хозяйкой дома, Алисия немного отдыхала. Затем она вставала, накрывала на стол и вскарабкивалась наверх. Джейсон спускался в кухню пил чай, а после накидывал на себя пальто и выходил на улицу, где запрягал свою продрогшую за ночь лошадь, чтобы ехать в деревню за доктором.

После визита доктора он ехал к себе домой. Проведывал мать и выслушивал ее жалобы на прислугу. Переодевался, обедал, и даже успевал сделать кое-какие незначительные дела. А после полудня он возвращался. Его очень сильно тянуло в этот старый холодный темный дом. Он твердо верил в то, что все будет хорошо. Хотелось быть рядом с ней, сидеть в большом старом кресле у ее постели под потрескивание углей и завывание ветра за окном. Ее темная маленькая комната, пропитанная чудесными, нежными запахами, украшенная женскими безделушками, со сваленными на старой софе чистыми, пахнущими морозом, сорочками и нижним кружевным бельем, будоражила его. Через приоткрытую дверцу старого желтого шкафа он видел ее тонкие чулки, свисающие с полки, стопку сорочек, какие-то расшитые рубашки, разукрашенные старые шляпные коробки, стоящие в самом низу. На маленьком туалетом столике перед старым, чуть облупившимся зеркалом, стояло с десяток баночек и пузырьков, лежали гребни, перчатки, шпильки, какие-то цветные перья, открытки, монетки, нитки дешевого речного жемчуга, брошки, маленькие бумажные цветы. Там же были расставлены в ряд крохотные жестяные баночки из-под пилюль, заполненные блестящим бисером, кучкой были насыпаны тонкие перламутровые пуговицы.

Ни у одной из его сестер никогда не было в комнате такого беспорядка. Он не видел их белья, потому что оно сушилось в глубине сада, отдельно от остальной одежды. А здесь все это было на виду. Все настолько естественное, настолько красивое, нежное. Это был ее женский мир, в который он окунался поневоле и с великим блаженством. И при этом он мог позволить себе лишь растерянно смотреть по сторонам.

Он ничего не трогал. Лишь только однажды, когда Шерил наконец-то заснула крепко и задышала ровно, без свиста в груди, всего один раз, когда его тревога немного отступила, он позволил себе взять в руки ее платье, разложенное на стуле. Это было ее обычное, повседневное платье серого цвета, сшитое из крепкой теплой ткани и украшенное по горловине темно-коричневым мелким кружевом. Талия была такой узкой, что ему не верилось в то, что живой человек может пометиться в этот объём. Платье хранило ее запах и складки на лифе и рукавах. От долгой каждодневной носки оно приняло форму ее тела. Некоторое время Джейсон держал его в руках, осторожно, почти как ребенка, а затем, опустил голову и с глубоким вздохом прислонился к нему своим лицом.

***

Дни сменялись. Ветренная, беспокойная зима вступила в свою пору. Прошло уже достаточно времени и когда, наконец, стало ясно, что кризис прошел и болезнь понемногу отступает, Джейсон поехал проверить состояние дел на ферме Коутс.

Шерил посещала свою ферму ежедневно и, по мере сил, выполняла работу наравне с молочницами. Она умела варить сыры и знала многие рецепты наизусть. Марек знал, что она добрая и не очень строгая хозяйка. Служащие ее не боялись. Грозой Молочного домика была Элисон, а вовсе не Шерил или Уокер. Но все же, Элисон, как и все, работала по найму.

Управляя своей легкой коляской, Джейсон мысленно настраивался на крик и ругань. Хозяйка не появлялась на ферме уже больше трех недель. Бог знает, что могло там случиться за это время. Больше всего он переживал за тельных молодых коров. В этот трудный для всех мелких фермеров период потеря нескольких коров грозила разорением.

Подъезжая к ферме, Джейсон уже издалека заметил, что коровы гуляют в уличном загоне. Он тут же пересчитал их. Не хватало одной. Но, возможно, она оставалась по какой-то причине в хлеву. Коляску он отцепил сам и повел свою лошадь до самого дома, а там уже передал ее старому Эмилю, приказав тому накормить и почистить ее, так как в последние дни совсем замучил бедное животное.

Во дворе было тихо. Он заглянул в хлев и действительно увидел там раздутую в боках тельную корову. Она стояла в самом углу, крутила головой и дергала ушами. Два работника чистили каменный пол хлева грубыми метлами, поливая его водой из старых ведер. Джейсон перекинулся с ними парой слов и направился к дому. Дверь ему открыла одна из девушек.

Джейсон поздоровался с ней.

- Мери, Уокер здесь?

- Нет, мистер Марек. Его сегодня еще не было на ферме, - ответила та.

- Жаль. Я надеялся его застать, хотел расспросить о том, как идут дела.

- Проходите пожалуйста. Скажите, как себя чувствует мисс Шерил? Мы ничего не знаем и все тут ужасно переживаем за нее.

Мери нервно мяла в руках кухонное полотенце.

- Ей лучше, - коротко ответил Джейсон.

- Слава Богу! – маленькая Мери улыбнулась всем своим пухлым веснушчатым лицом, подпрыгнула на месте. Тут же радостная новость разнеслась по всей кухне. Работавшие в доме девушки повеселели и теперь громко переговаривались.

Джейсон бегло осмотрелся. Кухня и пол были чистыми. В печи тлели, потрескивая, поленья. Все было так же, как обычно.

- Элис! – громко позвал он старшую молочницу.

- Иду, мистер Джейсон! Уже иду!

Спустя минуту старшая молочница показалась на ведущей из подвала лестнице. Тяжелая и неповоротливая, она с трудом волокла в руках большую головку сыра.

Джейсон тут же пришел на помощь. Отнес сыр на кухню и положил на разделочный столик.

- Мистер Марек, я так рада вас видеть! – все еще задыхаясь от крутого подъёма проговорила Элисон. -Я счастлива слышать, что мисс Шерил стало лучше! Передайте ей, что все в порядке. Пусть не беспокоится. И не спешит приезжать. Мы отлично справляемся. Мы все очень ждем ее, но пусть она только окончательно выздоровеет.

- Думаю, теперь все будет хорошо. Доктор Сомерсвилл сказал, что у нее было воспаление в груди, - сказал Джейсон усаживаясь на свое привычное место за столом.

- Ох, как жаль! Это тяжелая и плохая болезнь!

- Да. Шерил очень тяжело болела. Ей было очень плохо. Она бредила, не просыпалась целыми днями. А когда просыпалась, то как будто не узнавала ни меня, ни Алисию, ни свою комнату.

- И вы привозили к ней доктора?

- Конечно. Много раз. Думаю, ее спасли его новые лекарства. Он давал ей капли два раза в день. Когда мы с Сомерсвиллом приехали в первый раз, то в ее комнате стоял такой холод, что стыли руки! А она лежала там, в этом холоде, горячая, как печка.

- Вы же ее просто спасли, мистер Марек!

Джейсон вздохнул.

- Мне было иногда очень страшно. Я верил в лучшее, но все же... Вся ее семья...

- Ой, не говорите больше ничего, - Элисон замахала на него руками и Джейсон согласно замолчал.

- Средняя дочка Уокеров тоже простудилась, - сказала чуть позже старшая молочница.

Она уже закончила свою утреннюю работу и теперь неторопливо вытирала руки о фартук.

- Говорят, она полезла в ручей и промочила ноги. Болеет уже пятый день. Управляющий пока дома, с женой и детьми. Это же зима… не одна хворь, так другая. Бедные люди… Хотите сливок, мистер Марек?

- Думаю, я бы выпил немного. Подожди…, но если Уокер дома, то кто же возит продукты в лавку? Ведь излишки должны быть проданы, лавка не должна пустовать! Кто же сейчас этим занимается, Элисон?

Старшая молочница молча поправила на животе передник. А затем подняла свои круглые голубые глаза вверх, указывая взглядом на второй этаж дома.

- Мистер Каландива возит корзины в деревню. С ним вместе ездит Джина. Она у нас бойкая девушка.

Джейсон непонимающе вздернул светлые брови.

- О чем это ты, Элисон? Какой еще мистер Каландива? Кто это, вообще, такой?

- Как же? Наш корнуанец, - Элисон улыбнулась и прошла через кухню к нависающей над рабочим столом многоярусной полке, на которой хранились низкие и широкие баночки, заполненные свежими сливками и топленым маслом.

Джейсон посмотрел в сторону крутой и узкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж дома. Ее нижние ступени, выступающие кухонной стены и видимые в дверном проеме, были освещены ярким и холодным полуденным зимним светом, падавшим с верхнего окна.

- Корнуанец... рогатый человек. Я правильно тебя понимаю? И он свободно перемещается на коляске от фермы до поселка? И, кроме того, выполняет у вас работу управляющего?

Элисон кивком головы подтвердила его слова.

- И…– Джейсон не сразу подобрал нужные слова. - Кто же позволил ему этим заниматься? Совсем недавно его чуть было не распяли на площади, а теперь он распоряжается здесь?! Что у вас тут происходит?

- Хозяйка у нас одна. Это мисс Шерил. – ответила Элисон, ставя на стол чашку со сливками. - Работа не стоит на месте. Что же плохого?

- Я не понимаю…, - Джейсон потер правой рукой свой лоб. - Он же преступник? Разве нет? Разве не говорили, что он напал на своего бывшего хозяина, а затем ударился в бега?

Элисон пожала круглым покатым плечом.

- Я такого не слышала.

- Весьма любопытно. А сейчас он что, наверху?

- Да, мистер Марек, он в кабинете.

- В кабинете? Он что, еще и ведет учет?! Это просто невозможно! Ну что ж… Я, пожалуй, поднимусь наверх и поговорю с ним.

Джейсон поднялся, отодвинув стул, который оглушительно громко скрипнул по каменному полу деревянной ножкой. Каблуки его гулко и часто застучали по новеньким деревянным ступеням. Элисон проводила его пристальным взглядом, а затем вернула банку со сливками обратно на полку.

Кабинетом управляющему служила небольшая светлая комнатка, выходящая окнами на дорогу и выгон. Марек много раз бывал в нем, когда общался с покойным отцом Шерил, а после, с Уокером. Как правило, они обсуждали в этом кабинете хозяйственные и финансовые темы, не предназначенные для посторонних ушей. Обстановка в кабинете сохранилась еще с тех времен, когда первый хозяин фермы был молод. С тех пор ничего не менялось: ни мебель, ни ее расположение.

По центру комнаты, между двух небольших окон, стоял тяжелый и массивный письменный стол со множеством ящиков, заполненных книгами, письмами, бумагами, баночками чернил, перьями, почтовыми ножами и прочим конторским добром. Вдоль стены, по правую сторону от входной двери стояли два старых стула с мягкими сидениями. Между ними были установлены старинные напольные часы, доставшиеся Джеймсу Коутс от его деда. У противоположной стены стоял коричневый шкаф для бумаг, а за ним пряталась узкая коричневая обитая бордовым бархатом кушетка. Днем в этом углу можно было ненадолго прилечь.

Джейсон без лишних церемоний широко распахнул дверь кабинета и стремительным шагом вошел внутрь. За массивным столом-конторкой сидел мужчина. Белый зимний свет из окна резко очерчивал контуры его головы и плеч, а также форму темных рогов, выступающих из копны густых и блестящих черных волос. Рога – это было первое, что увидел Джейсон. Он совсем забыл об этой особенности "нечистых" и от неожиданности замер на месте. Он растерялся, чувствуя, как его охватывает суеверный, липкий страх. Ему стало физически плохо от того, что с таким трудом укладывалось в его сознании.

Чужестранец поднял от бумаг голову и Джейсон натолкнулся на темный, тяжелый, задумчивый взгляд.

- Добрый день, мистер Марек, - вежливо сказал корнуанец.

Словно находясь под гипнозом, Джейсон наблюдал, как этот кошмарный, высокий и тонкий человек встал, вышел из-за стола, приблизился и протянул ему свою руку.

- Аллен Каландива, - представился он.

Джейсону ничего не оставалось, кроме как пожать его вполне человеческую, теплую и сильную ладонь. Каланди́ва отпустил его руку первым и затем сделал шаг назад. В таком положении Джейсону не нужно было поднимать вверх подбородок, чтобы смотреть чужестранцу в лицо. А ведь он всегда гордился своим немалым ростом.

После знакомства и рукопожатия Джейсон Марек уже не мог сказать чужестранцу то, что он собирался ему сказать, когда в порыве негодования поднимался по лестнице. Некоторое время они стояли и молча смотрели друг на друга. Затем корнуанец произнес:

- Присаживайтесь, мистер Марек. Буквально минуту. Сейчас я закончу, а после мы поговорим.

Джейсону ничего не оставалось, как устроиться на стуле. Стоящие рядом часы громко тикали. Было слышно, как скрипит внутри них старый механизм, как щелкают шестерёнки и вздрагивая, распрямляется стальная пружина – их вечное сердце.

Мареку было нехорошо. Ему казалось, что он видит дурной сон. Этот Каландива вел себя как джентльмен и выглядел как джентльмен. Точно он никогда и не был дикарем, точно он и не жил на каком-то там маленьком змеином острове, очень далеко отсюда, за океаном. Его внешний вид и его поведение, а также его прошлое…, все вместе это выглядело каким-то жутким парадоксом. Джейсону многое, да почти все, было в нем непонятно.

Чужестранец был одет в белую тонкую сорочку, на его шее был повязан черный шелковый галстук, а шерстяной, вышитый темно-синими узорами жилет плотно облегал его грудь. Его сюртук, сшитый по последней столичной моде, висел на спинке стула. Этот человек прекрасно говорил на их языке и был привлекателен внешне. В темном, тяжелом взгляде и в его осанке читались достоинство и гордость. Теперь Джейсон понял, почему Элисон так загадочно и кокетливо вела себя, когда говорила о чужестранце.

Женщины..., - раздраженно думал он, искоса глядя на сидящего за конторкой. -Падкие на блестящее, красивое, необычное. С таким лицом этот бродяга обречен на успех. Вот ведь, роковая страсть в живом виде. Да откуда только он такой взялся? С этой падающей на глаза блестящей черной прядью (конечно, кто бы здесь отважился взять и подстричь эту голову), с этими тонкими черными бровями и гладким, белым подбородком. Да еще и с грациозной, изящной стройностью, которой самому Джейсону никогда было уже не видать. Чужестранец выглядел очень хорошо. Утонченно, но, вместе с тем, уверенно и мужественно. И эта смесь была взрывоопасной.

Джейсон внезапно понял, кого ему напоминает этот рогатый черт. Красивых мужчин страстно обнимающих женщин, с тех особенных, очень дорогих и неприличных открыток, которые он, будучи юношей, тщательно прятал под матрацем в своей убогой студенческой комнате. Он так сильно стеснялся покупать их. Но все же собрал постепенно целую стопку. В шестнадцать лет такая коллекция была почти у каждого мальчишки из его школы. Джейсон почувствовал, как лицо против воли заливается краской смущения.

Самообладание к нему возвращалось постепенно. Он слушал легкий скрип пера и продолжал наблюдать. Мысли сменяли одна другую, и он сам злился на себя за то, что поддался чужому влиянию. А теперь он просто сидит и ждет... его. Это было возмутительно. Почему это произошло? Поразмыслив, Джейсон решил, что дело все-таки в его собственном хорошем воспитании.

Джейсон был близким и давним другом Шерил Коутс. Но он не мог командовать на ее ферме, не имел права увольнять и наказывать ее работников. Он знал, что ей очень сильно не понравится любое его вмешательство. Она привыкла справляться сама и гордилась этим. Она считала себя сильной. Оставалось только догадываться, как этот рогатый за такой короткий срок сумел очаровать всех служащих и занять место самого управляющего. Оставалось только гадать, что сама хозяйка чуть позже скажет по этому поводу. И Джейсон с раздражением подумал о том, что, скорее всего, «нечистому» не достанется ни единого резкого слова.

Каланди́ва закончил писать, аккуратно отложил перо в сторону, на специальную дощечку. Затем промокнул чернила, после чего осторожно закрыл книгу. Джейсон молча следил за ним. Руки чужестранца были тонкими, ухоженными и белыми, а манжеты были ему слегка велики в запястьях.

- Мистер Марек, скажите, как себя чувствует мисс Коутс?

- Пару дней назад Шерил состояние улучшилось, - ответил Джейсон.

- Это очень хорошие новости. Передайте ей, что я заранее прошу меня простить. Мне невольно пришлось занять место управляющего. Но поскольку сложилась такая ситуация, мне не оставалось ничего другого, кроме как взять на себя эту работу. Иначе бы на ферме начался беспорядок. Мистер Уокер в курсе, об этом можете не беспокоиться. Но его дочь тяжело больна, и он должен находиться дома. Мистер Марек, вы можете передать мисс Коутс, что дела идут нормально. В текущем месяце прибыль будет на одиннадцать процентов больше, чем за прошлый и на семь процентов больше, чем за позапрошлый месяцы. Лучше всего сейчас, конечно же, продаются сыры. Люди охотно раскупают их к празднику.

Джейсон слушал все это и с хорошо читаемым раздражением на лице, смотрел на говорящего. Его верхняя губа немного дергалась, как будто он с трудом сдерживал рвущиеся слова.

- Если вы хотите о чем-то спросить меня, то я готов ответить на ваши вопросы, - добавил чужестранец, глядя на Джейсона своими темными, спокойными глазами.

- Значит, тебя зовут Аллен Каландива. - Марек подался вперед, поставив локоть на колено и опершись подбородком о свою руку. На «нечистого» он смотрел исподлобья, пристально, немигающим взглядом.

- Это твое настоящее имя? Я где-то слышал похожее слово.

- Это мое настоящее имя. А на вашем языке похожим словом называется один цветок.

- Значит, цветок? Очень интересно. Так почему ты покинул свое прежнее место, Аллен Каландива? Не очень похоже, чтобы прежде ты где-то рабски трудился.

Чужестранец коротко улыбнулся. Зубы его были сжаты, а глаза холодны. От вида этого оскала Джейсону стало нехорошо на душе. На секунду ему показалось, что перед ним вовсе не человек, а какая-то дикая, опасная сущность. Непонятная, непредсказуемая и темная, как чужой рассерженный бог.

- Простите, мистер Марек. Я не совсем точно выразился. Я имел в виду вопросы, касающиеся фермы мисс Коутс, - раздражающе вежливо уточнил корнуанец.

Джейсон вздернул левую бровь.

- Что касаемо фермы, то я и так вижу, что ты поддерживаешь порядок. Работники слушаются тебя?

- Все хорошо выполняют свои обязанности.

- А как ведут себя коровы? Они здоровы и сыты?

- Все животные здоровы. Четыре дня назад родился первый теленок. Мы временно поместили его в пристройку к дому. Там теплее и нет сквозняка.

- В пристройку?

- Да. Это маленькое помещение, где хранились косы и прочий инструмент. Я отдал распоряжение очистить, утеплить эту комнату и сколотить новые и чистые ясли.

- Пристройка очень маленькая. А как же остальные телята?

- Там хватит места для еще троих. Пока они новорожденные и слабые, им не нужно много пространства. А пока работники, Уилл, Джаред, Мэтью и Фрэнк, готовят новый хлев для новорожденных телят. Старый уже не годится, в нем завелись крысы и почти не держится окно. Там очень холодно. Сейчас хлев я решил соорудить в ближнем сарае, у бойлерной печи. Тепло от печи будет хорошо согревать его в холодное время. Но пока это будет всего лишь временная постройка. Новый хлев придется построить летом.

- А как же доски, камень и прочее?

- Скотники разбирают старую охотничью сторожку, которая стоит на краю участка. Там есть не только доски, но и камень. Утеплить придется соломой.

Каландива продолжал говорить. Джейсон Марек перевел свой взгляд с его раздражающе спокойного лица на окно. Белый редкий снег, падая, чертил на фоне серого неба косые светлые линии. Красиво. Похоже на рисунок на льняной обеденной скатерти, - подумал он. — Значит, в старом хлеву завелись крысы. Никто из работников об этом даже не заикался. Вот, что мне нужно было сделать… Не давать ей клятвы и обещания, а взять и помочь разобраться с текущими проблемами на ферме.

- Мистер Марек, у вас есть свободные деньги?

- Что? – Джейсон очнулся от своего меланхолического размышления и уставился на чужеземца, который в упор смотрел на него своими серьезными, внимательными глазами.

- Мне нужны деньги. Для того, чтобы привести в порядок дела. По крайней мере, купить кое-какое новое оборудование и сделать мелкий ремонт. Нужно развести больше животных. Ферма мисс Коутс едва ли не убыточная. Еще один такой год, и она не сможет покрывать даже собственных расходов.

- Да откуда ты… Как ты вообще можешь что-то в этом понимать?! - раздраженно спросил Джейсон.

- Здесь нечего понимать, мистер Марек. Хороший хозяин вникает в суть всех дел лично. Но вы же понимаете, что для того, чтобы получить хороший результат, вначале нужно как следует вложиться и потрудиться. Ваша экономика устроена не иначе, чем она устроена у нас. Но отличие, а также, сила и одновременно слабость вашего мира в том, что он развивается слишком стремительно. Такому бурному росту требуются ресурсы. Внешние и внутренние. И те, кто не соответствуют текущему уровню развития, станут этим ресурсом. Если вы друг мисс Коутс, то, полагаю, что вы желаете ей добра. Поэтому, я готов поделиться с вами некоторыми своими планами по улучшению ее благосостояния и, в целом, всех дел на ее ферме. Если вы, конечно, готовы меня выслушать.

Он говорил еще долго и исключительно по делу. Он был абсолютно спокоен. Джейсон молча смотрел на него, теряясь, злясь, удивляясь и, наконец, проникаясь его идеями и мыслями. А ведь Шерил упоминала, что этот чужестранец не из простых, - неожиданно вспомнил он. -Черт бы его побрал! Если этот рогатый еще и умен, то его цена не может измеряться деньгами. Тут должно быть что-то большее.

***

Вначале ее сны были сплошным мучительным кошмаром. Они давили на грудь и прижимали голову к подушке, не давая опомниться. Ей попеременно было то очень жарко, то холодно до крупной дрожи. А воздух казался колючим, сухим, каждый вздох был болезненным. Что-то черное и бесформенное, словно огромная живая чернильная клякса колыхалось перед ней, то сжимаясь, то расширяясь и все никуда не уходило. Она не могла даже поднять руки, чтобы оттолкнуть это, никак не могла защитить сама себя от этого живого пульсирующего чудовища.

Так продолжалось несколько тягостных, долгих дней. Затем ее черные кошмары отступили. Вместо них пришла долгая серая плоская пелена, перечеркнутая горизонтальной тонкой линией ровно по центру. Линия казалась бесконечной. Шерил водила по ней глазами и не могла оторваться от нее ни на одно мгновение. Линия издавала неприятный, высокий и режущий слух звук, она двигалась, хотя это и было практически незаметно. Это длилось очень долго и было неприятно, больно и утомительно. Она металась в бреду, пытаясь избавиться от нового тяжелого кошмара. Кто-то хватал ее, удерживая от резких движений. Чужая рука была сильной, твердой. От чужих прикосновений ей было больно. Ее руки и ноги ломило так сильно, как будто были сломаны кости, огнем горела кожа, было трудно дышать, словно кто-то чужой душил ее подушкой.

В комнате было светло. Птица сидела на краю ее постели. Слева, на выступающей из-под покрывала гладкой доске. Ее крылья были плотно прижаты к телу, а голова чуть повернута в бок. Птица была черной, блестящей, большой. Увидев ее, Шерил застыла, задержав дыхание, глядя в блестящие черные неподвижные зрачки. Оказалось, что у птицы человеческие глаза. А также лицо, волосы, руки... Она уже догадалась, кто это. На секунду ей стало жутко от того, что он, на самом деле, умеет летать и что он прилетел к ней в комнату. Вначале он был неподвижен. Но он смотрел на нее таким взглядом, что ей становилось жарко. Она забыла о его крыльях и почувствовала, как ею овладевает жадное безумие. Теперь ей хотелось схватить его за голову, вцепиться пальцами в лицо, сжать до боли, чтобы оставить на коже следы. Все это принадлежало ей, и она была счастлива. Ей нравилось все, что он делал. А он, угадывая ее желания и мысли, прижимался к ней, тяжелый и сильный, крепко сжимал ее руки и ноги, не давая ей даже шевельнуться. И ей было его все время мало.

Проснувшись, Шерил увидела рядом маленькую Алисию. Та спала, свернувшись клубочком, поджав ноги и прислонившись головой к спинке придвинутого к кровати старого зеленого кресла. Шерил обвела взглядом свою комнату.

В камине потрескивал слабый огонь, а за затянутыми морозным узором квадратиками оконных стекол поднималось в небе яркое красное зимнее солнце. Было раннее утро. В ее комнате было непривычно тепло, так, как будто уже наступило лето. Шерил немного приподнялась в постели, откинулась на изголовье. Она осознавала, что только что видела сон, но ее тело все еще как будто не принадлежало ей. Оно казалось чужим и горело самой настоящей, здоровой и жаркой страстью. Ему было мало этого сна. Оно требовало большего, хотело настоящего. И чем скорее ее покидали остатки этого чувственного, дикого видения, тем явственнее проступали его отдельные моменты. Она задумалась, невидящим взглядом глядя прямо перед собой. Затем глубоко вздохнула, на этот раз без боли в груди, вытащила из-под тяжелого одеяла свои руки, приподняла их над головой и посмотрела на них. Чуть позже Шерил привстала и тихо тронула Алисию за платье.

- Эй! Проснись, милая.

Девушка открыла глаза свои круглые, как пятаки, большие белесые глаза.

- Есть у нас дома какая-нибудь еда? – спросила Шерил.

В комнату с подносом ворвался Джейсон. Он принес для нее завтрак. Жареный бекон, яйца всмятку, большой ломоть свежего хлеба с маслом и малиновым вареньем, чай и даже редкий, очень дорогой в их краях фрукт – большой оранжевый апельсин.

- Как же хорошо, Шерил, как же хорошо! – все твердил он, наблюдая как она ест, поставив поднос на одеяло прямо перед собой. -Ты очень скоро поправишься! Знаешь, ведь на улице настоящая зима. Слякоть ушла, и твоя болезнь отступила. Я так рад видеть тебя такой!

Его круглое светлое лицо сияло словно солнце. Шерил протянула ему апельсин.

- Нет! Ты должна его съесть! – запротестовал он, подскакивая в кресле, словно мячик.

- Почисти его мне, - с набитым ртом попросила она.

Джейсон радовался искренне и просто, как ребенок. Он то садился в кресло, то шагал вокруг ее постели, без нужды поправлял одеяло. Пересек комнату и подкинул в и без того ярко пылающий камин торфяной брикет. От исходящей от камина волны жара на окне шевелилась тонкая прозрачная штора, а Шерил казалось, что комната наполнена не жаром огня, а одной только его крепкой, преданной любовью. Он много говорил, но при этом сдерживал свой голос, чтобы не шуметь. Улыбаясь, он смотрел на нее, робко тянул к ней свои большие руки, едва касаясь пальцами ее щеки.

Час спустя Шерил снова спала. На этот раз без сновидений, очень спокойно. Проснулась она следующим утром, уже здоровой.

Глава 5

Сразу после Рождества владелец большой фермы Джейсон Марек собирался отмечать свои именины. Ему исполнялось тридцать лет. В целом, прошедший год был удачным для его хозяйства и отпраздновать он решил пышно. Джейсон пригласил близких друзей. Должны были приехать сестры с мужьями и детьми, а это означало, что его большой и красивый дом с высокими белыми колоннами, будет переполнен.

Шерил вечерами вышивала для него рубашку. Она взялась за это дело вместо того, чтобы шить себе новое платье. Сделать и то, и другое, она бы не успела. Вышивка была очень сложной. Нитки на нее шли шелковые, тонкие, сдержанных, нежных оттенков. По обе стороны ворота должны были быть вышиты олени, а по самому вороту шел замысловатый узор из коричневых и охристых нитей, переплетенный, четкий, напоминающий терновые ветви.

- Как драматично, - заметила Алисия как-то вечером, заглядываясь эту работу.

Шерил, склонившись над пяльцами, рассмеялась. Живя в доме крестной, Алисия пристрастилась к чтению. Романы, хранящиеся в старой библиотеке бывшего хозяина, неожиданно обрели юного, восторженного и жадного поклонника. Пальчики у этого чтеца были маленькими, но цепкими, а глаза зоркими. Алисия охотилась на книги, как кошка на мышей. Вначале долго высматривала, стоя перед книжным шкафом, затаившись, задрав маленький, слабый подбородок и приоткрыв от напряжения рот. А затем, увидев интересное для себя, рывком кидалась к полке и вцеплялась в корешок. Шерил очень нравилось запускать девчонку в кабинет и стоя за ее спиной, наблюдать за этим забавным и немного странным процессом выбора.

Вначале Алисия читала совсем медленно, долго и неподвижно сопя над лежащей перед ней на столе книгой. Шерил, проходя мимо, с подозрением поглядывала на нее. Ей казалось, что девчонка заснула. Но нет, девочка не спала. Ее глаза были широко раскрыты, а губы беззвучно шевелились. В детстве Алисия из-за своей болезни почти не ходила в школу. Первое время отец возил ее туда каждый день, но потом, когда она научилась сносно читать, писать и считать, постепенно бросил это утомительное для себя занятие. И сейчас чудом было то, что этот проснувшийся интерес не угасал, а разгорался все сильнее. Алисия научилась выбирать книги под себя, оценивать и логично пересказывать сюжет. К тому же, у нее развилась забавная привычка вставлять в свою речь всякие мудреные, витиеватые выражения. Этим она очень веселила хозяйку дома.

- Это старинный узор. Таким орнаментом в прошлые века украшали одежду охотников, - объяснила свой выбор Шерил. Она поднесла работу поближе к свету. - Джейсону подойдет. Он же владеет целым стадом животных. И пусть это не олени и не кабаны, а всего лишь пушистенькие овцы, да толстые свиньи, ничего не поделаешь. Такова наша жизнь. Время настоящих охотников прошло.

Шерил работала не покладая рук. За нитки для этой вышивки она отдала немалую сумму, купив их при случае у торговца, проходящего мимо церкви в воскресный день. И теперь она не могла позволить себе даже нового воротничка на праздник. Но ее это не беспокоило. Она знала, что во чтобы она не нарядилась: в сделанное своими руками или же в купленное готовое и подогнанное по ее фигуре платье, она все равно будет выглядеть беднее и проще живущих в городе сестер Джейсона. Да что там! Она будет выглядеть проще, чем даже его маленькие племянницы. Шерил улыбалась своим мыслям, плавно вытягивая длинную шелковую нить. Чего бы ей хотелось, так это выпить шампанского. И еще красивой музыки. В доме Джейсона было старое пианино, на котором в юности обучались его сестры. Шерил надеялась, что музыки на празднике будет много.

***

Одним ранним утром, сразу после быстрого завтрака, хозяйка фермы разложила на кухонном столе подарки. Традиция поздравлять работников не прерывалась ни разу, даже в самые тяжелые годы. Подарки Шерил были не самыми дорогими, но они были нужными. Сейчас на столе лежали мелкие предметы одежды: платки, простые хлопковые чулки, тканевые пояса и мелочи, нужные для работы: нитки, наборы пуговиц, тесьма, бисер – для женщин, а также, ножи, жестяные коробки для сигарет и спичек, кожаные шнурки – для мужчин. К подаркам тех, у кого были дети, прилагались нехитрые сладости.

Шерил, стоя перед столом и подперев рукой подбородок, долго смотрела на разложенные вещи. После той тяжелой и опасной болезни она стала тише и задумчивей. В ее словах и движениях появилась осторожность. Она стала тоньше, бледнее, прозрачнее. И, вместе с тем, она теперь выглядела загадочнее и красивее. Она как будто повзрослела.

Джейсон продолжал навещать ее каждый день. Конечно, он видел все эти перемены. То, как она исхудала, как стали ей велики ее платья и какими прозрачными теперь были ее руки. Порою она замирала сидя в кресле или стоя перед окном, застывала, смотря в одну точку, словно прислушиваясь сама к себе. Ему становилось тревожно. Он никогда не мог догадаться, о чем она думает. В последние годы он привык видеть в ее глазах печать, но только теперь, к этой привычной печали, прибавилось еще и удивление. Шерил как будто искала ответ на сложный вопрос и все никак не находила.

Холодный зимний свет ярко освещал маленькую и тесную кухню через широкое прямоугольное окно. На столе, среди подарков, все еще парил недопитый утренний чай. В доме было тепло. Торфа, который купил Джейсон, должно было хватить до самой весны. Шерил старалась не думать о том, сколько все это стоило. Ей самой такие траты точно были сейчас не по карману.

Она взяла в руки свою чашку и посмотрела на хлопочущую у печи Алисию.

- Твой отец скоро приедет. Нам бы уже пора начать собираться. А я еще хотела украсить к вечеру гостиную.

- Выпечка, мисс Шерил. Вот-вот и будет готова. Хлеба хватит на несколько дней и в праздники можно будет передохнуть.

- Это очень хорошо. Привезем с фермы свежего масла и сыра. А еще наберем муки и яиц. Отличный набор для Рождества. - Шерил вздохнула. - Я поднимусь в кабинет, - добавила она. - Хочу еще кое-что захватить с собой.

Тепло теперь было даже в нежилой части большого дома. Согретый пылающей печью и камином воздух пробирался по воздушным трубам, проникал через запертую резную дверь, и обволакивал теплом старые стены. Внутри большого кабинета теперь пахло книгами и выделанной кожей. Запах сырости почти исчез.

Шерил одернула пыльную портьеру. С нее вспорхнула мелкая светящаяся на фоне светлого окна моль и хаотичными, порывистыми зигзагами полетела куда-то под потолок.

Из окна был виден мирный зимний пейзаж. Луг, а за ним небольшой овраг с протекающим через него ручьем, затем снова травяной луг и дальше – темный густой лес. Все было настолько знакомым, привычным, близким, родным, что ей даже не нужно было выходить из дома, чтобы оказаться там любое время года. И даже сейчас, когда все за окном было покрыто белым, жестким, тонким слоем снега, она все равно могла почувствовать лето. Шерил знала, что ручей холодный и чистый, что он звонко журчит и пахнет перечной мятой. В нем водятся юркие скользкие угри и маленькие зеленые лягушата. Она представляла, как пахнет растущая в поле трава, помнила запах каждого цветка, который можно найти на лугу. Видела очертания куста старого шиповника, сердитого, сурового и становящегося нежным в начале лета, когда он весь покрывался бело-розовыми ароматными цветами. А лес пах всегда одинаково, в любое время года: тяжело, свежо и густо. Старые дубы стояли в нем стеной, точно древние воины на вечном посту. И у их ног она всегда чувствовала себя очень спокойно.

Шерил подошла к дубовому шкафу, почти полностью занимающему собой одну из стен просторного кабинета. Этот книжный шкаф был самым ценным предметом мебели в ее доме. Он был изготовлен по тем чертежам, которые сделал ее отец и с теми узорами на дверцах, которые придумала ее мать. Шерил посмотрела на скопившуюся в резных канавках пыль, провела по ней пальцем, а затем открыла дверцу и взяла два тома. Она пришла сюда именно за ними. Одним из них был сборником исторических рассказов. Это была толстая книга, хранящаяся в библиотеке столько, сколько она сама себя помнила. Второй выбранной книгой было очень дорогое издание ее любимого романа «Айвенго». Эту книгу она приобрела несколько лет назад, на ежегодной ярмарке в Уорентоне.

Час спустя они с Алисией подъехали к ферме. Шерил, легкая, как пушинка, спрыгнула с подножки и затем, вместе с Уокером, помогла Алисии спуститься на землю. Старшая молочница уже распахнула двери, выскочила на дорожку в одном платье. Она бежала навстречу. Широко улыбаясь, Элисон приняла из рук хозяйки большую корзинку, но тут же поставила ее на землю. Элисон хотелось обнять Шерил, она протянула к ней свои полные белые руки с закатанными по локоть рукавами.

- Мисс Шерил! О, как же я рада вас видеть! Как же я рада! Вы выглядите очень хорошо!

Шерил рассмеялась и крепко обняла ее.

- Ох, Элисон, спасибо тебе! Надеюсь, вы все здесь в добром здравии?

- Мы все в абсолютном здравии!

- Замечательно! Значит, сегодня у нас будет праздник! Элис, мне сегодня нужно много-много масла на белом хлебе!

- Больше, чем обычно? – засмеялась Элисон. -Я думаю да. Едва вы только показались на повороте, как я увидела, насколько сильно вы исхудали!

- Я так сильно похудела, что у меня почти исчезла моя грудь. - последние слова Шерил произнесла старшей молочнице уже на ухо, с улыбкой оглядываясь на идущего позади них и ведущего под руку свою старшую дочь, Уокера.

В молочном домике было светло и чисто. Там пахло сладкой выпечкой. Шерил сразу захотелось есть, хотя ее завтрак закончился совсем недавно. Поэтому пока остальные заканчивали утреннюю работу, Шерил, Алисия, Элисон Уокер сели на кухне пить чай.

Стол был грубо сколочен и был таким тяжелым, что одному человеку сдвинуть его было не под силу. Любимое место Шерил находилось у окна. Оттуда можно было видеть всех входящих, смотреть на улицу и заодно наблюдать за работой молочниц, которые возились в рабочей комнате, над погребом.

Нехитрые приборы уже были разложены. Девушки достали из печи горячий свежий хлеб и подали его на стол.

- Чуть позже я посмотрю телят, - сказала Шерил, закидывая щипцами в свою чашку колотый желтоватый сахар.

- О, да, мисс, их уже пятеро! И всего два бычка. Все встают на ноги и все время просят молока.

- Что ж, пока перевес на нашей стороне. Быков продадим по осени. Какие еще новости, Элисон. Хотя Уокер мне и так все рассказал.

Шерил улыбнулась, вскидывая глаза на управляющего. Тот, поставив локти на край стола, с трудом жевал жесткий, толсто нарезанный бекон.

- Все идет неплохо. Зима мягкая в этом году. И, дай Бог, она будет такой до самой весны.

- А уж весной, я надеюсь, мы станем жить еще лучше. Эта чудесная ферма должна процветать, - добавила старшая молочница.

- Жить еще лучше? – повторила Шерил опуская свою чашку на блюдце. -А что такого особенного должно произойти весной?

Элисон замялась и опустила глаза.

- Что такое? Ну говори же?

- Простите меня. Это просто слова. Мы надеемся на лучшее.

- Не отмахивайся, Элисон, - засмеялась Шерил. - Я не тот человек, от которого можно отмахнуться. Ты сама знаешь. Говори, раз начала. Знаешь, само выражение «жить лучше», звучит не так уж плохо. А вот что за ним скрывается – ты мне сейчас и расскажешь.

Элисон обреченно вздохнула. Ее полная, тяжелая грудь на мгновение приподнялась над столом и снова опустилась.

- Люди говорят… Мистер Джейсон Марек сделал вам предложение.

Над столом повисла тишина. Стало слышно, как работницы гремят в погребе кастрюлями и как мычит в сарае какая-то корова.

Шерил перевела взгляд на окно. Маленькие стекла, вставленные в толстые деревянные рамы, чуть искажали унылый дворовой пейзаж. Стекла показались Шерил грязными, и она нахмурилась.

- И кто же распространяет такие слухи? - спросила она.

- Деревенские, конечно. Они говорят, что кобыла Марека протоптала к вашему дому глубокую тропу.

- Тропу, значит... И что с того? Я так сильно болела. Я, наверное, чуть не умерла. И что изменилось? Ко мне, между прочим, приезжал еще и доктор. Так может, я теперь должна выйти замуж на них обоих? Какие же глупые люди. Да и потом. Как замужество может улучшить нашу жизнь? У Джейсона своих хлопот не меньше и ему не хватает времени разобраться с ними со всеми. Там одна его матушка доставляет ему столько забот, что у него голова кругом, а он еще и мне помогает. Святой человек, что и говорить.

- Простите мисс Шерил. Просто ходят слухи, а ведь мы люди простые и, бывает, верим тому, что говорят.

- Это глупо, верить тому, что говорят. Гораздо проще спросить у меня. И я отвечаю - нет. Замуж я не выхожу. Конечно, он гостит у меня каждый день. Но мы друзья. Да к тому же, близкие соседи. Других семей в округе нет. Дальше только поля, лес, фьорды, океан. А нам всем нужно общение, чтобы быть в курсе всех дел и не одичать тут окончательно.

Шерил потянулась к заварочному чайнику, но Уокер опередил ее, привстал и аккуратно добавил чая в ее белую чашку.

- И далее... Неужели, Элисон, ты считаешь, что Джейсон займет мое место здесь? Неужели вы все так этого ждете? Вы считаете, что он станет для этой фермы лучшим хозяином, чем я?

Элисон опустила глаза еще ниже, а Уокер перестал жевать и свел к переносице свои кустистые полуседые брови. При этом он стал очень сильно походить на филина.

- Элисон Уинстон, как тебе не стыдно?! - сказал управляющий. - Я не ожидал от тебя такого глупого поведения. Ты должна извиниться за то, что передаешь мисс Шерил всякие сплетни!

- Простите меня, мисс Шерил! Простите ради Бога! Но ведь в замужестве нет ничего плохого! - Элисон внезапно начала защищаться. Она поставила пухлые локти на стол и, продолжая сидеть на стуле, немного приподнялась. -Все женщины рано или поздно выходят замуж, - безапелляционно заявила она.

- В моем случае, это скорее уже «поздно», - Шерил негромко рассмеялась и подмигнула своей притихшей за столом крестнице.

- Мистер Марек очень хороший мужчина. Он честный и преданный. К тому же он…

- Да угомонись ты! – одернул ее Уокер. - Ну разве так можно обсуждать людей? Зачем ты вообще начала об этом говорить? Оставь мисс Шерил в покое!

-Уокер, не сердись на Элисон, - Шерил похлопала управляющего по плечу. -Элисон говорит чистую правду. Джейсон Грегори прекрасный человек. И никто не будет с этим спорить. А теперь вы все угощайтесь. Нам скоро нужно будет освободить этот стол, чтобы накрыть его для работников. Я надеюсь, пироги подошли?

- Пироги уже в печи, мисс Шерил, - ответила Элисон.

- Так быстро? Тогда нам нужно поскорее доесть наш второй завтрак! Алисия, девочка, не отставай!

Чуть позже, оставив служащих внизу, накрывать стол для работников, хозяйка фермы не спеша поднялась на второй этаж. Шаги ее были такими легкими, что казалось, будто по старым деревянным ступеням шагает не человек, а котенок. Поднявшись наверх, прижимая к груди привезенные из дома книги, Шерил свободной рукой обхватила привычные изгибы холодной и большой металлической дверной ручки. Замерла на секунду, задумавшись, смотря в никуда, покусывая губы и едва заметно качая головой в такт сложному внутреннему диалогу.

Кабинет был светел. Даже несмотря на то, что высокое полуденное солнце было скрыто за слоем толстых зимних облаков, его холодный свет отражался от лежащего повсюду белого свежего снега и щедро вливался в широкое окно. Свет падал на письменный стол туманными, белесыми, как жидкое молоко, линиями. Шерил показалось странным, что письменный стол выглядит так, будто работавший за ним человек только что куда-то ненадолго вышел. Беспорядок на нем был для нее непривычен, ведь ни отец, ни Уокер, ни она сама, такого никогда не допускали.

На столе находились привычные вещи: толстая книга учета, квитанции и мятые чеки, разглаженные и сложенные стопкой, толстая свеча и масляный светильник, а также ровная стопка чистой бумаги на самом краю, рядом с письменными принадлежностями. Беспорядок создавали разбросанные, точно разнесенные сквозняком, листы бумаги. Они были исписаны сверху донизу красивым, витиеватым почерком. Округлые, крупные буквы шли четким строем, все по одной линии, все на одной высоте. Шерил машинально опустила книги на край стола, а затем аккуратно взяла один из этих листков.

"Я потерял счет дням. Иногда боль заставляет меня падать на пол, все лицо у меня из-за этого разбито и покрыто коркой из засохшей крови. Своим видом я пугаю наших мальчиков. Кроме того, у меня очень сильно звенит в ушах, мне постоянно кажется, что сквозь этот звон я слышу чей-то крик. Я будто отравлен. Трюм (это так называется на их языке), тесная коробка из дерева, в ней нет воздуха. Мы все смотрим в темноту, сидим у стены и тихо стучим.

Я понял, что это за крики. Это матросы издеваются над нашими женщинами. Чуть позже мы узнаем, что некоторые маленькие дети, которые были при них, умерли. Времени больше нет, и я сообщаю мужчинам свой план. Он довольно прост. Мы передаем его методом стуков - дальше и дальше, по трюмам. Превратиться в мёртвых - легко. Мертвый груз не будет иметь никакой ценности.

Корабельный врач будит меня, поливает холодной водой мою голову. Сейчас он выступает в роли переводчика. Он должен доставить нас на их землю живыми — это все, что он пытается мне сказать. Я долго смотрю ему в лицо и в тусклом свете вижу перед собой всего лишь маленького и печального, некрасивого человека. Для меня они все на одно лицо. Они все похожи на уродливых больших рыжих обезьян. Хотя именно этот человек не выглядит безжалостным негодяем. Ну и для чего же он сам отправился в этот путь? Ради приобретения богатства или из-за своего больного любопытства? Мне интересно, о чем он думает. Я делаю попытку приподняться ему навстречу, но у меня не хватает на это сил. Темнеет в глазах. После этого я начинаю думать, что в нашем трюме я умру первым. Доктор тоже думает об этом. Он сердится и кричит, а затем хватает мою руку, кладет на свое плечо и рывком сдергивает меня с постели. Мы медленно поднимаемся на палубу.

Я чувствую свежий морской ветер. Глаза болят от ослепительно теплого света. Я смотрю вверх и вижу серые паруса. Они прямо надо мной, близко, как облака в горах. Их много, они огромные и уходят в небо. Весь корабль похож на сильного морского зверя. Мы точно летим над океаном. Паруса – наши крылья. Земли нет. Будто ее нет совсем. Мир и правда, очень, очень большой.

Капитан сидит за большим столом, в очень красивой, светлой каюте. При виде меня он кривит лицо. Он постоянно называет меня "маленьким дикарским царьком" и сообщает, что принял решение расстрелять меня на глазах у наших людей. Но перед этим он обещает выбросить через борт кого-нибудь из наших детей. Я молча стою перед ним. Я подозреваю, что он блефует, ведь на самом деле, никто из нас ему не принадлежит.

Доктор уводит меня к себе и уговаривает принять лекарство. Но мне не становится лучше. Наоборот, боль во мне теперь такая сильная, что из-за нее я падаю на пол прямо в его каюте и на время лишаюсь зрения, и слуха. Но теперь я лучше понимаю себя. Это все не из-за коробки (трюма). То, что я чувствую – на их языке называется - "ненависть". Я действительно ею отравлен, точно в моих жилах теперь не кровь, а сок ядовитого растения. Ненависти во мне столько, что нам с ней тесно в их деревянном трюме и на их корабле. Она размером с океан, и она меня душит. Именно она вызывает эту боль и эти жуткие приступы слепоты.

Прежде чем доктор снова приходит за мной, я успеваю рассказать своим о расстреле и, на всякий случай, назначаю для них нового Хранителя. В случае моей гибели им должен стать Ивер Ламелия. Он немного старше меня, и я ему полностью доверяю. Так же, я прошу их всех оставаться единым целым. Навсегда. Я прошу их не бояться, держаться друг за друга, до конца. Я знаю, что умирать трудно. Мы все сильны и жизнелюбивы. Мы все хотим жить, но я, на всякий случай, со слезами, прощаемся.

Я вижу прекрасное. Корабль сопровождают дельфины. Их черные спинки синхронно взмывают над поверхностью воды. Они совсем близко. Я люблю дельфинов, поэтому улыбаюсь, когда смотрю на них. Доктор сердится. Он хватает меня за шею, склоняет мою голову к себе и что-то шипит. Он называет меня "ребенком". Иногда я и сам забываю о том, насколько я еще молод. Но я думаю, что в этом случае, возраст не имеет никакого значения. Дельфины прекрасны и умны, они священны, как боги. И человеку вполне естественно улыбаться, глядя на них.

Меня встречают двое. Капитан и тот, второй, который мне уже хорошо знаком. Предавший и меня, и всю Визарию, сейчас он спокойно смотрит мне в лицо. Я не могу предугадать его действий, потому что передо мной по-настоящему страшный, холодный, каменный человек. Меня пробирает дрожь при одном взгляде на его крупное, точно вырубленное лицо. Даже капитан этого огромного корабля по сравнению с ним - слаб. Я думаю, если бы я мог убить его, то в этом мире стало бы на порядок меньше зла и хаоса.

Этот человек давит на нас своей волей. Он сильнее капитана, но он отнюдь не сильнее меня. Я уже знаю, в чем его слабость. И это довольно скучно. Он всего лишь безумно жаден. В его глазах я ценный товар. И чем дальше мы уходим от моей разоренной земли, тем дороже становлюсь и я, и все те, кто заперты в их трюмах. Я недолго говорю с ними обоими. Я всеми силами пытаюсь донести, что именно с нами происходит. Капитан злится, бьет меня по лицу. Но он все понимает правильно. Удивительно, но наши жизни спасает жадность одного человека.

К своим меня теперь не допускают. Каюты прослушиваются, и мы больше не можем общаться через стук. Но мне удалось добиться того, чтобы наши люди получали больше питьевой воды и, самое главное, чтобы наших женщин больше никто не трогал.

Доктор забрал меня к себе. Он не спускает с меня глаз. Первые ночи я заперт в кладовке. Чуть позже он понимает, что я для него не опасен. Но он по-прежнему прячет от меня карты, компас и все ножи, что есть в его каюте. Мы с ним часто сидим на корме. В лицо летит соленая морось, солнце жжет макушку, а свежий ветер треплет одежду. Я слушаю чужую речь и учусь языку.

Иногда я замечаю на лице доктора тоску. Мысли легко читаются на его лице. Когда матросов зовут на обед и мы остаемся на палубе одни, я спрашиваю о том, что его так сильно гнетет. Он долго молчит, смотрит вдаль. На линии горизонта собирается гроза, вверху сверкают молнии. Ветер усиливается и волны становятся все выше. Внезапно доктор крепко хватает меня за плечо. Он бормочет что-то неразборчивое. Я вслушиваюсь и понимаю, что он говорит про вину и про то, что, отправляясь в это плавание, он ожидал увидеть совсем другое. Он говорит о том, что восхищен нашим народом, его молчаливой сплоченностью и силой духа. Он восхищен нашими городами, потрясен нашей самобытностью. И что он, как и многие в его стране, считал нас дикарями, почти животными. После этого он смотрит мне в лицо и отчетливо говорит: "Прыгай в воду, если хочешь. Если так тебе будет легче, то уходи. Ты еще слишком молод и мне так сильно жаль тебя. Я не знаю, что ждет тебя впереди, но я уверен, что эта жизнь будет ужасна". Я выслушиваю его и качаю головой. Я отвечаю, что уже давно бы это сделал, если бы только захотел. Но нет. Я очень силен и буду силен до тех пор, пока я буду жив. Я должен позаботиться о тех, кем до отказа забиты трюмы. В этих трюмах находятся мои люди, а я, по-прежнему, их Хранитель".

Шерил дочитала и вернула бумагу на стол. Она не замечала того, как дрожат ее руки. В кабинете было тихо, лишь громко тикали старинные напольные часы. Не было слышно ни человеческой речи, ни стука, ни шороха. Ей стало жутко в этой цокающей одинокой тишине. Она быстро вышла из кабинета и направилась было вниз, к людям… Но услышав с лестницы голоса работниц, остановилась. Все было как обычно. Ее ферма. Люди, знакомые с детства, привычные звуки и запахи.

Шерил вернулась в кабинет и увидела забытые на краю стола книги. Теперь ей все виделось по-другому. Она хотела увлечь его книгами? Эти сочинения, чьи-то многолетние труды меркли перед теми строками, что она только что прочла. Эти строки были живыми, и они как будто отхлестали ее по щекам. Лицо ее горело.

Нужно было просто оставить книги и уйти. Корнуанцы обладают даром, которого нет у жителей материков. Шерил про это уже знала. Она знала, что он поймет, то, что она была в кабинете и трогала его записи. Хотя… если он не прятал эти бумаги, то, возможно, ему действительно все равно кто их увидит. Гадать было бесполезно. Можно было просто спросить.

Шерил решила отнести книги в его комнату. Сердце у нее еще громко колотилось, ладони были влажными и влажный отпечаток остался на глянцевом бумажном корешке «Айвенго», который она опустила на угол узкого, простого, не покрытого скатертью деревянного стола.

В комнате было тепло и сухо. Пахло сухим деревом и немного печным дымом. Видимо сегодня ветер заворачивал дым и задувал его в окна. Шерил осмотрелась. Прежде, не исключая и прошедшего лета, она много раз ночевала в этой комнате. В теплую пору работы на ферме было в разы больше и ей почти каждый день приходилось задерживаться, допоздна заканчивая дела на кухне. В конце дня, сполоснув кастрюли и ведра, уставшие девушки расходились по домам и в Молочном домике сразу становилось тихо, пусто и по-домашнему уютно. Шерил осматривалась, проверяя, закрыта ли заслонка в печи, убраны ли в погреб свежие сыры и сливки, приоткрывала льняные полотенца над подходящими в формах хлебами.

Ближе к ночи, хозяйка фермы шла в кладовку, брала из шкафчика полотенце, кусочек мыла и выходила на улицу. Разбрызгивая вокруг себя воду, она умывалась, стоя у крыльца и черпая горстями прямо из большой старой деревянной бочки. В это время мотыльки над ее головой бесшумно кружили и бились в стекло подвешенного под козырьком светильника, а вокруг была уже глубокая, наполненная звуками, ночь. Шерил приподнимая до колен свои юбки, поливала из ковшика прохладной летней водой уставшие за день, гудящие босые ноги. Сторож в это время уже спускал псов с цепи, и они, бесшумно, серыми пятнами носились друг за другом через двор.

Под крыльцом стрекотал кузнечик, а из ближней рощи доносился глухой и настойчивый сычиный крик. Ей нравились такие темные, безлунные летние ночи. Иногда, перед тем как пойти спать, она садилась на каменное, еще теплое после жаркого дня крыльцо и поднимала голову к небу. Она замирала, одинокая, восхищенная, освеженная этим холодным и далеким чужим светом, легкая и счастливая. Ей нравилась ее жизнь. Нравилось ее незнание. Откуда эти звезды? Зачем? Уж не глаза ли самого Бога смотрят на нее сейчас?

В комнате ничего не изменилось. В ней было так же чисто, сумрачно и пусто. Темный дощатый пол был чисто вымыт. Узкая кровать с кованым изголовьем была аккуратно убрана, и вся постель была спрятана под тонким шерстяным покрывалом. На обшитой деревом стене по-прежнему висел нарисованный акварелью бледный зимний пейзаж. Ей было смешно смотреть на свой неловкий детский рисунок, заботливо убранный отцом в красивую резную рамку, спрятанный для пущей сохранности за стекло. Шерил, глядя на него, улыбалась.

Толстая свеча оплыла до середины, накрепко застыв в литом подсвечнике. Тот стоял на самом краю стола, видимо для того, чтобы маленький огонь можно было потушить, не поднимаясь с постели. Единственное окно этой узкой комнатки выходило на крышу примыкавшего к дому сарая. На черепичной крыше горкой лежали сухие листья, белели островки снега и зеленели пучки пушистого мха. Из-за этой крыши в комнате было сумрачно и из всего деревенского пейзажа был виден только край темного далекого леса, да крохотный кусочек серого неба.

Шерил опустила руку на высокую спинку тяжелого стула, который был плотно придвинут к столу. Она знала, что живущий здесь человек сейчас ее не застанет. Каланди́ва еще утром уехал с Джейсоном до лесопилки Фрезера, чтобы купить там дерево. Как она теперь узнала, этот тот чужестранец был до безобразия смел. Он вел себя так, словно он самый что ни на есть, обычный человек. Общался с местными, перемещался по округе и делал то, что ему было нужно. Правда на голове теперь постоянно носил сделанную для него на заказ широкополую шляпу с массивной жесткой тульей.

Лесопилка находилась довольно далеко и вернуться мужчины должны были только к вечеру. Уокер, по пути на ферму, рассказал ей, что Каланди́ва заметно изменился и даже стал «походить на "нормального" человека». По словам управляющего, этот корнуанец был общительным и вежливым. Уокер удивлялся его способности быстро и точно считать в уме. "И где только этих дикарей такому обучают?" Удивительно, но корнуанец начал нравиться даже Джейсону. Они теперь вели вместе какие-то дела. За время болезни, да и после, выздоравливая, Шерил многое упустила, но эти двое пока не спешили посвящать ее в свои планы, а у нее не было времени во всем разобраться. Кроме того, Уокер доложил, что Каланди́ва, неизменно приветливый со всеми без исключения, между тем, выгнал с фермы нескольких работников. Одного за пьянство, а второго за то, что тот вздумал ему грубить. Он уволил их вежливо и быстро, невзирая ни на мольбы, ни на глупые угрозы.

Внизу стало шумно. С первого этажа доносились топот, хохот и свист. Работники пришли за подарками и угощением. Ей нужно было спускаться к ним и выполнять свой долг.

***

Вдоль низкого парадного крыльца пылали два больших, ярких факела. Неизвестно было, где Джейсон Марек подсмотрел эту идею и как умудрился ее осуществить, но выглядело это впечатляюще. Тени от красно-желтого пламени плясали по светлым, высоким стенам дома и по колоннам, создавая иллюзию танца, огонь умножался и искрил в темных оконных стеклах. А срывавшиеся с неба, легкие и белые крупные снежинки были похожи на перья. На фоне угасающего, темно-фиолетового неба высокий и красивый дом в этот вечер выглядел совсем иным – сказочным, похожим на волшебный замок.

Шерил спустилась с подножки, опираясь на руку своего управляющего и остановилась, залюбовавшись на красоту. Широкая входная дверь, украшенная живыми поздними розами и ветками остролиста, была распахнута. Из окон дома на улицу изливался яркий свет, а также, до ее слуха доносились звуки музыки.

- Ничего не скажешь, Марек неплохо живет. И не подумаешь часом, что он простой фермер. Герцог, не иначе.

- Это просто огонь, свет и музыка, ничего больше. – Шерил накинула на голову широкий капюшон зимнего плаща.

- Такое баловство до добра не доводит, - пробормотал Уокер. - Мотовство и баловство. Того и гляди, сожжет весь дом. С огнем шутки плохи. В каком часу мне вас забрать, мисс Шерил?

- Езжай к себе, - ответила Шерил. - Домой меня отвезет Джейсон.

В это время, словно почувствовав ее появление, из дома выскочил сам хозяин. Он был без пальто и почти бежал к калитке, за которой стояла его гостья.

- Я думаю, я буду танцевать всю ночь, - добавила она. - Поезжай, Уокер и отдохни как следует.

Джейсон, жаркий, пахнущий вином и духами, перехватил Шерил у калитки. Он толкнул кованую дверь, которая со звоном захлопнулась, и тут же, не давая ей ступить и шагу, приобнял и поцеловал ее в щеку.

- Почему ты снова так легко одета? Ты не замерзла? Дай свои руки. Они холодные, Шерил! Пойдем скорее. Как же я рад тебя видеть! Посмотри на дом! Тебе нравится?

- Конечно! Я думаю, твой замок виден сегодня даже из столицы.

Джейсон рассмеялся. Он был взбудоражен, но все стоял на месте и не давал ей пройти. Она вскинула глаза. Джейсон выглядел счастливым и очень красивым. Пожалуй, она еще никогда не видела его таким. Глаза его искрились, а на крупном, мужественном лице, на гладкой чистой коже мерцали медные отсветы. Он был настоящий хозяин своей земли, сильный, надежный, верный и преданный.

- Я почему-то уже подумал, ты не приедешь, - сказал он, все еще не отпуская ее ладоней. Он согревал их в своих больших руках и даже дышал на них.

- Как я могу пропустить твой день рождения? Пожалуйста, не думай обо мне так плохо.

- Я ждал тебя с самого утра. Я собирался бросить гостей и ехать за тобой. Лошадь уже запряжена.

- Ну и что бы я делала здесь днем? Я бы путалась у вас под ногами и всем мешала. У вас столько мастериц для того, чтобы украшать дом и готовить угощения, что я была бы там лишней. И потом, не приедь я сейчас, в сумерках, то я не увидела бы со стороны такого красивого зрелища. Все это выглядит роскошно и торжественно.

- Это все для тебя одной, - глухо сказал он. - Я думал только о тебе.

Шерил улыбнулась и мягко взяла его под руку.

- Пойдем. Хочу пересчитать твоих племянников. Сколько их теперь стало?

- Плюс еще двое за год.

- Двое? Замечательно!

Они не спеша направились к дому. Снег продолжал падать мягкими хлопьями, он цеплялся за шерстяной плащ Шерил и оседал на обтянутых черным фраком плечах ее спутника. Вечер был прекрасным, праздничным, тихим, безветренным и теплым. Под ногами мягко шуршал гравий. Они приблизились ко входу, к ярко освещенной, распахнутой парадной двери и в молчании остановились перед тремя, невысокими широкими ступенями.

Факелы, установленные перед домом, сгорали ярко, с шипением и треском. От них шли волны теплого воздуха и такой же нестабильный, мерцающий, рассыпающийся искрами свет.

- Это разве не опасно? – спросила Шерил, любуясь на высокое, пышущее жаром пламя.

Джейсон хотел было уверить ее, что никакой опасности нет, но промолчал. Он просто смотрел на нее. Пляшущий красный свет делал ее облик ведьмовским. Он высветлял чуть насмешливые, нежные черты лица, ее темные локоны, завитые и опускающиеся на узкие, тонкие плечи. Касался ее нежных рук и высокой, пышной груди. Фигура у нее была все еще девичья, как будто ей по-прежнему было семнадцать лет. Шерил не видела, как хозяин дома сжимал и разжимал свои кулаки, руки Джейсона были спрятаны за спину.

- Я заплатил служащему, чтобы он следил за огнем всю ночь, - ответил, наконец, он. - Не волнуйся. Ох, Шерил, вот бы ты хоть ненадолго перестала беспокоиться обо всем, что видишь вокруг себя.

- И как я должна это сделать? Я живу одна уже почти семь лет. Пойдем в дом. - сказала она. - Ты ведь вышел без пальто. Я совсем не хочу, чтобы ты замерз.

В прихожей Джейсон принял у Шерил ее плащ и она, повернувшись к зеркалу, поправила на груди чуть съехавший в сторону воротничок.

Вся просторная гостиная была ярко освещена и просторна. В честь праздника была вынесена лишняя мебель. Остались лишь диваны, кресла, стулья, несколько столов и пианино, передвинутое под лестницу. Живые растения, которые очень любила старая хозяйка, были расставлены по всем углам и заполняли пространство между высоких темных окон. Почти треть комнаты занимал большой, сервированный стол. Гости были рассредоточены по группам. Сидя на диванах, стоя у камина и возле столика с напитками, они шумно общались. Слышался смех. Здесь присутствовали несколько городских приятелей Джейсона со своими женами, его двоюродные дядя и тетя со своими подросшими детьми и, конечно, же сестры. Самая старшая была взрослее брата на пятнадцать лет. Шерил редко видела ее на родине и почти не помнила, знала только, что у нее уже самой восемь или девять детей. Род Джейсона был крепок корнями и шелестел кронами точно густая тополиная роща. И все это были сильные, красивые, здоровые и счастливые люди.

Дети носились по лестнице и у столов, прятались за стульями, громко смеясь. Маленькие ручонки тянулись, утаскивали с тарелок то, до чего удавалось достать. Торопливая служанка, выносящая из кухни блюда, то и дело шлепала детей по рукам и макушкам.

С улицы заглянул кто-то и служащих и обратился к Джейсону. И пока хозяин дома разговаривал, Шерил осмотрелась в поисках знакомых. Она увидела Меридит под лестницей. Та сидела за пианино, но не играла, а листала ноты и пила шампанское. Шерил сразу направилась к ней, когда-то самой близкой подруге детства, попутно улыбаясь, здороваясь с гостями.

Меридит начала играть. Ее высокий тонкий бокал теперь покоился на верхней крышке инструмента. Она увидела Шерил, улыбнулась ей, не переставая музицировать, а Шерил, склонившись над инструментом по ее знаку, стала переворачивать нотные листы. Таким образом они закончили длинную пьесу до конца и Меридит, остановившись, со вздохом откинулась на спинку стула.

- Я уже устала, а вечер едва начался. Но больше никто не хочет садиться за инструмент. Все здесь собрались только для того, чтобы как можно громче болтать. - сказала она, продолжая сидеть на стуле и глядя на Шерил снизу-вверх.

- Ну, Шерил Коутс, здравствуй. Обними меня. Вот так! Поверь, у меня просто нет сил, чтобы подняться. Хочу тебе сказать, что ты выглядишь потрясающе. Ты с каждым годом становишься все удивительнее. Я не шучу. Твои волосы стали еще гуще и темнее, а эти цветы в них… это что, папоротник?

- Папоротник из зеленого атласа, - ответила Шерил.

- Какая тонкая работа! Ты невероятная красавица. Ты как лесная фея. Ты как будто только что вышла из леса.

- Вообще-то, выход из леса, это мое каждодневное, естественное состояние.

- И ты совсем не изменилась. У тебя те же ирония и теплота в голосе.

Шерил смотрела на подругу с улыбкой.

- Время здесь течет медленнее. Здесь ничего не происходит и поэтому мы застываем и почти стоим на месте. Здесь даже воздух как желе.

Меридит вздохнула.

- По крайней мере, он здесь чистый. А в столице мы живем на холме, в квартире у самого завода, на котором служит Льюис. И, представляешь, после обеда весь дым, который выходит из труб, летит к нам в окна. Чтобы высушить белье, мне приходится сверяться с часами и звать горничную криком. Потому что ей все равно, какого оно будет цвета и как оно потом будет пахнуть.

- Несмотря на эти трудности, ты выглядишь очень счастливой.

- Мой брак пока еще молод, - глубокомысленно изрекла Меридит и бросила короткий взгляд на своего мужа, стройного, моложавого, но уже начинающего лысеть мужчину. Он стоял среди мужской компании на противоположном конце гостиной.

- Твоему Льюису нравится деревня?

- Скорее да, чем нет. Но он предан своей работе. Я с трудом заставила его сюда приехать. Думаю, завтра он уже запросится назад. Да и зимой здесь довольно скучно.

Спустя пару минут к ним подошел именинник с двумя бокалами в руках. Шампанское было ледяное, остро шипящее, колкое и очень ароматное. Его запах так и манил. Шерил взяла бокал и с удовольствием сделала первый глоток. Меридит опрокинула свой бокал и выпила залпом.

- О чем щебечут мои пташки? – с улыбкой во все лицо, спросил Джейсон.

- Ой, братец, не пытайся быть настолько милым. – Меридит поднялась со стула, вернула бокал на крышку инструмента и шутливо толкнула Джейсона в грудь.

- Я люблю тебя, но это все выглядит ужасно. Только не с твоим лицом и не с твоими руками.

- А что не так с моими руками? – искренне изумился Джейсон и вытянул перед собой ладони.

Все трое пристально смотрели на его руки.

- Ну они… очень большие.

- И что с того? Это руки рабочего человека. Я много я тяжело работаю, милая. Я фермер.

- Я знаю, брат. Но ты лучше не пытайся вести себя как городской хлыщ. Они уже давно не в моде. Ты хорош сам по себе, безо всяких комплиментов в нашу сторону.

Джейсон растерянно посмотрел на Шерил. Она лишь расслабленно пожала плечом.

- Все равно ты моя самая любимая сестра, - сказал он Меридит, пытаясь щёлкнуть ее по носу. Меридит ловко от него увернулась. - Самая милая и добрая сестра.

- Он всем сестрам так говорит, - со смехом сказала она. - Когда общается один на один. Подай нам еще шампанского, Джейсон. Выпьем за тебя. Ты лучший брат! И, между прочим, единственный… Единственный мужчина, с такой широкой и доброй душой. Такой широкой, как поля, которые окружают твой дом!

- Благодарю! - Джейсон комично поклонился, прижав левую руку к груди.

Они втроем переместились к столу, выпили еще по бокалу, шутливо беседуя и тихо смеясь.

- Джейсон, а где ваша матушка? - спросила Шерил. - Я бы хотела поздороваться с ней.

- Спустится чуть позже. Она весь день общалась с внуками и страшно устала.

- Не удивительно. Дети подросли и стали очень активны.

- В девять часов они все отправятся по комнатам. И тогда мы все сможем отдохнуть. А пока – пусть резвятся.

Меридит достала атласный розовый веер.

- В доме слишком жарко. Какая мягкая в этом году зима... Шерил, пойдем со мной, поздороваешься теперь с моим мужем. Кажется, со дня нашей свадьбы вы больше ни разу не виделись. А ведь ты по-прежнему моя лучшая подруга!

Меридит улыбнулась брату, обняла Шерил за талию и повела ее к круглому столику с сигарами, который стоял у окна. Молодые мужчины курили, окруженные облаками розоватого дыма и тихо беседовали, не подозревая о том, какая на них готовится атака. Шампанское явно ударило Меридит в голову. Невысокая и очень хорошенькая, Меридит прижалась к подруге и, щекоча лицо Шерил нежными кружевами своего персикового платья, громко шептала ей на ухо.

- Александр Одли, тот невысокий блондин, еще холост. Он управляющий на текстильном производстве, на фабрике Доусонов. Не великая должность, но он имеет перспективы и довольно хорошие. А тот, что покрасивее и повыше – Сомерсет Джон Ферби, банкир. Вот к нему советую присмотреться. У него в квартале Пенсельвиль целый дом! Дом! Представляешь, Шерил?!

- Наверное, дом старый и маленький?

- Да нет же! Огромный, трехэтажный особняк! Очень красивый. С окнами зеленого цвета и кованой черной дверью. Мы с Льюисом бывали у него в гостях.

- Ну…на слух это воспринимается, как нечто довольно безвкусное. Что-то я очень сомневаюсь на счет кованой двери.

Меридит звонко рассмеялась прямо ей в ухо, так что Шерил слегка отпрянула.

- Ох, Шерил, если бы ты знала, как мне тебя не хватает. Они все такие ску-учные. Вся его семья. Такие чопорные и худые и всегда говорят только о делах. Они не умеют шутить. Льюис целыми днями пропадает на заводе, а я совершенно одна. Местное общество такое унылое. Мне трудно. Давай уже, выбери среди этих джентльменов мужа и тоже переезжай в город!

-Когда же ты успела так опьянеть? – только и успела спросить ее Шерил.

- Господа, разрешите представить вас моей подруге! - сказала Меридит, подводя Шерил к группе в черных фраках. - Эта милая девушка - Шерил Коутс! Моя самая дорогая, лучшая подруга детства. Вместе мы гуляли по лугам и воровали в деревенских садах малину!

Меридит по очереди представила всех джентльменов, вынужденных из-за появления дам, потушить свои сигары. Льюис, на правах почти что родственника, легко коснулся руки Шерил губами. Прочие мужчины приветливо улыбнулись и отвесили легкие светские поклоны.

- Так значит, малина, - с улыбкой заметил Джон Ферби.

- Ну вот, собственно, это все, что нужно обо мне знать, - смущенно сказала Шерил.

Мужчин позабавил ее ответ. А сестра Джейсона не унималась.

- Ах, друзья мои. Если бы вы только знали! Шерил Коутс такая умница! Она сама управляет фермой. Сама водит коляску и наряды себе тоже шьет сама! Вы только посмотрите на папоротник в ее волосах!

- Это украшение вы сделали сами? – с улыбкой в голосе спросил Александр.

Шерил не успела ничего ему ответить.

- Такая вещь в лавке будет стоить дорого! Как новые шелковые чулки! Вы ведь даже не представляете, насколько дорого стоят все эти милые вещицы, которые нас украшают, а вам, мужчинам, они кажутся всего лишь незначительным пустяком.

Льюис отделился от своей группы.

-Милая, здесь довольно душно. Пойдем поближе к окну. Ты не против? – он шагнул вперед и аккуратно обнял свою маленькую жену за плечи. Он извинился и не спеша повел Меридит в сторону приоткрытого для притока свежего воздуха окна.

- Вы знаете, что Шерил недавно купила на городском рынке корнуанца! Мужчину! Она спасла его от казни! Разве вы встречали во всем городе хоть одну такую смелую и умную девушку?! – обернувшись в их сторону успела прокричать Меридит.

Шерил почувствовала, как у нее вспыхнуло лицо. Теперь она отчетливо вспомнила, почему особенно то и не жалела, когда ее близкая подруга вышла замуж и покинула их маленький поселок.

- Так это правда, мисс Коутс? Вы действительно купили корнуанца?

Шерил, которая продолжала смотреть в сторону уходящей пары, обернулась на голос.

- Что, простите?

Все джентльмены смотрели на нее теперь с большим интересом.

- Да, это правда. Я купила жителя островов, - тихо сказала она.

- Но как вам это удалось? Рынки запрещены. Да и в любом случае, рано или поздно, их всех сделают свободными. Вы разве не слышали об этом? Вам не кажется, мисс Коутс, что это было немного...неразумно. Наверняка в округе полно деревенских, которые будут готовы работать на вас за любую сумму, которую вы им предложите. Для чего же вы тогда его купили?

- Джон! Ты сейчас довольно невежлив, - Александр Одли с усмешкой на лице прервал своего приятеля. -Какое это все имеет значение? Ты ведешь беседу с мисс Коутс так, как будто перед тобой находится не молодая женщина, а неудачливый делец. Вполне возможно, что у мисс Коутс были свои, особенные причины для покупки этого чужеземца.

Одли глянул на нее без усмешки, но с каким-то странным выражением, которое ей хотелось с себя стряхнуть. Шерил перевела взгляд на Джона Ферби.

- Мистер Одли прав. Этого корнуанца хотели подвергнуть наказанию. Но он не совершил никакого преступления.

- Он взбунтовался?

- Нет. Он просто сбежал.

- Так он еще и беглый?! Удивительная история. Как же вы на это решились? И исходя только из одной жалости? Вы же понимаете, что на самом деле, он может быть опасным преступником? Или, вообще, сумасшедшим? Кто был его предыдущий хозяин?

- Мне об этом неизвестно, - не мигая соврала Шерил. - Но с этим человеком действительно все в абсолютном порядке. Простите, я бы сейчас хотела подойти и поздороваться с остальными гостями.

- Мисс Коутс, пожалуйста, уделите нам еще минуту, - попросил Джон Ферби. - Скажите, ваш новый работник образован? Сколько ему лет?

- Он средних лет. И он образован. Он служит помощником управляющего.

- Невероятно. Даже здесь, в такой глуши...

- Как его зовут?

- Разве его имя имеет какое-то значение? Он всего лишь один из многих.

- Простите за нашу настойчивость, мисс Коутс. А можно ли нам взглянуть на него? – спросил третий, молчавший до этого джентльмен. Этого мужчину Шерил и прежде видела в доме Джейсона. Это был доктор Роберт Арчер, близкий друг Льюиса.

- Мисс Коутс, мы могли бы проехать с вами к вашей ферме и пообщаться с ним?

- Нет! Простите. Но это совершенно невозможно. Я буду очень сильно занята.

- Очень жаль. - Ферби повертел в своих пальцах едва прикуренную толстую сигару, а затем вскинул на Шерил внимательный взгляд. -Ну тогда хотя бы расскажите о нем? Что он умеет? Как выглядит?

- Он выглядит, как и все остальные люди. Ничего особенного в нем нет. Простите, но мне и правда нужно идти.

Шерил вежливо склонила перед ними голову, а затем направилась к столику с закусками.

Мужчины проводили ее поклонами.

- Арчер, ты зачем ее спугнул?

- Ох уж эти деревенские чудаки. Фермы, факела, шампанское... Расстроенное пианино. Ты только посмотри на это все. Должно быть, бедняга Марек целый год копил, чтобы устроить этот прием.

-Это его дело. Но корнуанец на ферме — вот это уже перебор. Я тут подумал, уж не тот ли это рогатый, о котором сейчас в столице не говорит только ленивый.

- Да ну, брось. Такого просто не может быть. Того Хранителя, скорее всего, давно уже прикончили в тюрьме. Он слишком много начал себе позволять.

- Действительно... Вряд ли это он. Но ты посмотри. Они ни в чем не отстают от моды. Я уверен, в следующем году прием будет еще грандиознее, а за столом нам будут прислуживать прекрасные молодые корнуанки.

Шерил ушла не так далеко и до ее слуха частично доносился их разговор. Они уже забыли про нее, а она, стоя над тарелкой с маленькими пирожными, глядела на них так, словно впервые в жизни видит взбитый белковый крем. После выпитого, а может, после этого неприятного и тревожного разговора, во рту она ощущала горечь. Маленький столик прямо перед ней ломился от разнообразных закусок и разлитых по большим чашам теплых напитков. Окинув угощение взглядом, она осторожно, двумя пальцами, взяла с тарелки маленькое круглое пирожное. Вкус его показался невзрачным, но засахаренная малина, положенная сверху, была восхитительна.

Чуть позже, после того как она бесцельно прошлась по гостиной, здороваясь со всеми подряд, хозяин дома нашел ее сам.

- Меридит чувствует себя плохо. Муж отвел ее наверх, - шепнул ей Джейсон.

- Она в порядке? Может быть, мне нужно к ней подняться?

- Не стоит. Она отдохнет и спустится через полчаса. С ней побудет ее Льюис. Но боюсь, мы на какое-то время останемся без музыки.

- Ничего... Гостям и так весело, - сказала Шерил.

- Ты так думаешь? - он рассмеялся. - Что ж, я не удивлен, люди здесь собрались интересные и умные. Таким всегда есть, что обсудить. Довольно часто на таких мероприятиях решаются важные дела и обсуждаются будущие браки. Непринужденная обстановка способствует отличному настроению и укрепляет связи.

- Да, они много говорят, - задумчиво произнесла она, а затем ласково взглянула на него, -Но самое важное, что сегодня собрались все твои сестры. Удивительно, какая у вас большая семья. И при этом, вы так дружны между собой.

- Очень дружны, - с удовольствием подтвердил он. -У всех сестер удачные браки и мои зятья, все, как на подбор. Управляющий на фабрике, владелец доходного дома, среди них есть даже юрист, - он рассмеялся, - Успешные люде, каждый только рад оказать нам с матушкой какую-либо помощь.

- Очень хорошо, что ваши родственные связи из года в год только крепнут. Сейчас это редкость.

Джейсон радостно кивал в ответ на ее слова. Его большая тяжела голова при этом качалась, как маятник. Он выглядел абсолютно счастливым и Шерил заметила, что он уже немного пьян.

- Мне кажется, мы не взрослеем в душе. Особенно это заметно, когда мы собираемся здесь, в этом доме. Мы так же дурачимся и шутим. Вместе нам всегда очень весело.

- Но гостей слишком много. Тебе не кажется, что некоторых можно было бы и не приглашать? - спросила она.

- О, это просто дань уважения. Я прекрасно знаю, что некоторые здесь смотрят на меня свысока. Ты же это имеешь в виду, милая... - Он склонился к Шерил, как для поцелуя, почти касаясь ее лба своими губами. -Не переживай ни о чем. Чтобы ты не услышала здесь, - все это пустое. Никто из них не умнее меня. И никто не богаче. Все эти мужчины, не считая, разве что мужа Аделины, - дельцы средней руки. И то, что они живут в столице, никак не делает их лучше. Послушай, я сегодня уже говорил, как ты красива? - серьезно произнес Джейсон. -Ты настолько отличаешься от всех женщин, и ты даже не догадывается, насколько ты интересна и удивительна. Все эти холостые умники не сводят с тебя глаз. Мне нехорошо и тревожно. Вот уж, действительно, пригласил напрасно...

- Джейсон, я не стремлюсь ни выделяться, ни нравится кому-то. Всему виной мой уединенный и замкнутый образ жизни. Я отстала от моды. Ты только посмотри, какие широкие сейчас на платьях рукава.

- Разве это так важно? - искренне удивился он.

Шерил тихо рассмеялась.

- Мои руки закрыты до самых пальцев. Меридит любит повторять, что такой фасон носили еще во времена рыцарства. Приятели Льюиса смотрели на меня, как на дикарку.

Джейсон ничего не ответил. Он молча поднес руку Шерил к своим губам.

- Прекрасный праздник, Джейсон. И мы серьезно повзрослели. А общество, в целом, действительно изменилось и стало лучше. Ты ведь помнишь те деревенские пляски, какие устаивались на праздники в нашем детстве? А эти огромные бочки с вином? Кто-то обязательно напивался и падал лицом в траву.

- Конечно, я все помню. Но тогда жизнь была другой. А наши родители много трудились для того, чтобы мы сейчас могли наслаждаться всей этой чистотой, музыкой и хорошими напитками.

- Но ты тоже много трудишься. И всю свою жизнь. Это все - твоя заслуга.

- Я делаю это не ради себя, а ради моих будущих детей.

Шерил улыбнулась и взглянула на стол. Она осторожно взяла свой бокал за тонкую ножку.

- Спасибо тебе за приглашение. В этом доме я чувствую себя такой, какой была прежде.

- О, Шерил, если бы только знала... Твои слова значат для меня так много!

Он стоял к ней слишком близко и дышал прямо в лоб. Глаза его были темными и блестящими, и он не сводил с нее тяжелого взгляда. Шерил догадывалась, что многие в этой гостиной наблюдают за ними.

Внезапно большая гостиная наполнилась резкими, нестройными звуками. Кто-то сел за пианино, и вначале, многим показалось, что это балуется ребенок. Джейсон оглянулся.

- Однако же.... Она снова села играть. Мне кажется, ей нужно еще много учиться.

- И кто же это?

- Племянница Льюиса, Агнес Ловуд. Она часто гостит у них. Родители ее из пригорода, а девчонке все никак не сидится на месте. Она стремится попасть в любое общество, в которое только может. Мне кажется, Меридит от нее жутко устала.

Джейсон подлил Шерил шампанского, а затем наполнил второй бокал для себя.

- Твоя сестра сказала, что ей живется скучно. Но ведь рядом с ней есть подруга.

- Да ей всего шестнадцать. Ребенок… И очень навязчивая. Ох, матушка спускается по лестнице. Пожалуйста, Шерил, поставь бокал и давай подойдем к ней.

По слабо освещенной, покрытой в честь праздника бордовым ковром лестнице, скользя правой рукой по перилам, медленно спускалась высокая, сухая старуха с широким, скуластым лицом и колким взглядом, пронзающим окружающих из-под кустистых седых бровей. К празднику матушка Джейсона принарядилась. На ней было черное шелковое платье, сшитое по последней моде, с умеренно пышными рукавами и высоким воротом, украшенным черным кружевом. Ткань, собранная широкими складками, точно черная вода, мрачно переливалась и струилась. Последние пятнадцать лет матушка Джейсона носила траур по ушедшему мужу.

Приближаясь к ней, Шерил испытывала смешанные чувства. Она уважала мать Джейсона за трудолюбие и яростное сопротивление всем бедам, которых на ее веку было немало. Она знала, что эта женщина родила одиннадцать детей. Она пережила пожар, последовавшую затем нищету, и в свои лучшие годы, от рассвета до заката тяжело трудилась на ферме, в те времена, когда их семья еще не могла позволить себе наемных работников. А затем, достигнув, наконец, благополучия, она пережила еще и внезапную смерть мужа. Но ничто не могло ее сломить.

Ну а Шерил, странным образом, несмотря на долголетнюю дружбу с Джейсоном, так и не смогла подружиться с его матерью. Неприязнь в ней зародилась очень давно, еще в детстве, и была скорее ответным, отзеркаленным чувством.

- Матушка, как хорошо, что вы отужинаете с нами. – Джейсон с улыбкой подал матери руку и помог спуститься с последних ступенек.

Шерил знала, что этот выход был обманом. Мать Джейсона почти не поднималась на второй этаж дома. Она уже много лет ютилась в комнате под лестницей, поближе к кухне. И оттуда целыми днями громкими окриками гоняла по разным поручениям двух служанок, которые исполняли в доме обязанности кухарки, прачки и горничной.

Шерил поклонилась хозяйке дома, чувствуя на себе ее тяжелый, проницательный, взгляд.

- Здравствуй. Хорошо выглядишь, Коутс. Для тридцатилетней старой девы у тебя слишком цветущий вид.

- Матушка, пожалуйста…, - едва слышно попросил Джейсон. Голос его изменился, стал тоньше и тише.

Шерил улыбнулась.

- Я стараюсь из всех сил, миссис Марек. Думаю, всему виной свежий воздух с полей.

- А почему платье на тебе такое простое? Откуда взялся такой выцветший фиолетовый цвет? Неужели нельзя было подобрать что-то более яркое на день рождения моего сына?

- Сожалею, что вам пришлось не по вкусу мое скромное платье, - Шерил без тени сожаления на лице уверенно смотрела на нее своим обычным, ироничным и спокойным взглядом.

Миссис Марек дернула сухими, тонкими, мятыми губами.

- Милый, проводи меня к столу. Прошу, Шерил Коутс, проходи следом за нами.

Джейсон церемонно взял мать под руку и через плечо бросил на Шерил умоляющий взгляд. Она улыбнулась ему и, как ей и было велено, не спеша пошла вслед за ними.

Джейсон был единственным сыном. Родители жалели и оберегали его, как наследника, продолжателя рода. Он родился, когда самые тяжелые времена были уже позади и когда за столом было изобилие, а мать могла позволить себе нарядиться и в воскресный день выйти в церковь вместе с соседями. Джейсон был здоровым и красивым ребенком, его любили и баловали все, кто только его видел. Удивительно, но это пошло ему только на пользу, его характер ничуть не испортился. Он с детства был добрым и веселым, отзывчивым мальчишкой, таким он оставался и сейчас.

Шерил со спокойным выражением на лице смотрела в его широкую, крупную спину. Давно ли они забегали в его дом, тогда еще серый, не украшенный ни колоннами, ни плетущимися до самого второго этажа красными розами? Давно ли они, вечно голодные, украдкой хватали на кухне первое, что попадалось под руку? Будь то свежие булочки, еще горячие, только что вытащенные из печи старшей сестрой Джейсона. Или же кусок подсохшего хлебного пудинга, выпеченного с вымоченным в роме изюмом. Давно ли они лазили на высокую дикую грушу, растущую за его домом, чтобы достать самые последние, самые крупные, горько-сладкие плоды? Давно ли они пробирались тайком в овчарню и там ловили маленьких, кротких и нежных ягнят, чтобы затем повязать им на головы цветные платочки? Давно ли они устраивали дикие игры на сеновале, бесстрашно прыгая с высокой лестницы в ароматное, только что привезенное с поля сено? Куда ушло это время?

От воспоминаний Шерил отвлекла Аделина Трисби, старшая сестра Джейсона. Высокая и похожая внешне на мать – с таким же сухим, крупным, выступающим носом – главной достопримечательностью на лице, но при этом с мягким, добрым взглядом, который достался ей от отца. Аделине было за сорок, а ее старшая дочь была уже невестой.

Аделина мягко улыбнулась, только так, как умела она одна – одними глазами. Ей пришлось научиться этой улыбке, потому что, к сожалению, зубы у нее были не совсем в порядке. Она пожала руку Шерил своими мягкими, теплыми пальцами. А затем указала ее место за столом. В итоге, Шерил, как единственная незамужняя женщина, оказалась за столом в компании детей. Компания эта оказалась шумной, цветастой, разновозрастной и уже изрядно голодной. Шерил быстро познакомилась с теми подросшими племянниками Джейсона, которых еще не знала, а также, с племянницей Льюиса, Агнес Ловуд. Девица эта, пухлая и серьезная, на вид казалась куда более зрелой, чем говорил о ней Джейсон. Общество детей ей явно было не по нраву, она стремилась ко взрослым и поэтому сидела за столом с надутыми губами и надменным, унылым лицом.

Гости шумно и весело переговаривались, обменивались улыбками, шутками. Пылал, уютно потрескивая, большой камин. Бокалы на столе искрились, а живые розы в вазах мерцали капельками влаги. Атмосфера благополучия и счастья, казалось, вливалась в гостиную вместе с потоком свежего воздуха из темного зимнего окна. Щедро накрытый большой и длинный стол был ярко освещен, а остальная часть комнаты теперь тонула в темноте. Три девушки, прислуживающие за ужином, наряженные по этому случаю в чепчики и кружевные передники, поспешно задували лишние свечи. Аделина, как самая опытная дама, уверенно вела этот вечер. Выждав непродолжительное время, она подхватила со стола пустой бокал и маленькую серебряную вилку. Раздался мелодичный тихий звон. Шум за столом прекратился, и все гости переключили свое внимание во главу стола, где сидели Джейсон, его мать, а по ее левую руку – Аделина.

Вдова Марек поднялась со стула, опираясь при этом о стол обеими руками. Она величественно и медленно осмотрела всех гостей. В ее запавших глазах не отражалось мерцание пламени. Они тонули в тени. Мать склонила голову и посмотрела на сидящего рядом с ней сына.

Джейсон поднялся и с улыбкой взглянул на мать.

- Дорогой сын. Хочу сказать тебе, что я очень стара.

- О, нет! – послышалось за столом, но этот возглас тут же погасили дружным тихим шиканьем.

- Стара…, - продолжила она. -Вредна и дотошна. И вы все это знаете. Но я была такой не всегда. Жизнь научила меня быть суровой и строгой. К себе, к моему дорогому покойному мужу и, в том числе, и к вам, мои дети. Моя жизнь была трудной. Но. Если бы мне предложили сейчас вернуть мою молодость. Прожить жизнь иначе. Легче, проще, богаче, - то я бы на это не согласилась. Моя жизнь была прекрасной. Я жила ради вас и продолжаю жить только благодаря вам. Вы все желанные, любимые и прекрасные. И я каждый день благодарю за вас Бога. Всегда будьте вместе. Не разлучайтесь. Любите друг друга, своих супругов и своих детей. Уж я за этим прослежу! – под улыбки и сентиментальный, тонкий смех, миссис Марек подняла вверх правую руку со сжатым кулаком. -Джейсон, с днем рождения тебя! Желаю тебе здоровья и счастья. Ты заслуживаешь его как никто другой. Празднуйте!

Джейсон помог матери сесть на стул, а затем принялся принимать шумные поздравления от сестер и их семей. Мужчины начали наполнять бокалы.

Шерил крепко зажмурилась, а затем открыла глаза и глубоко вздохнув, придвинула к себе наполненный розовым игристым вином бокал. К имениннику все гости чинно подходили в порядке очереди, говорили ему пожелания и теплые слова, а затем возвращались на свои места. Шерил все дожидалась, когда придет ее момент. Наверное, он должен был наступить перед всеми этими многочисленными детьми…или же после них, поскольку они были непосредственные его родственники – она точно не знала.

Когда поток поздравляющих начал иссякать, Шерил поднялась со стула, чтобы подойти к довольному и сияющему имениннику. Но он неожиданно поклонился гостям, отпустил руку своей старшей племянницы, которая застенчиво что-то ему говорила, а затем, обойдя стол, сам подошел к тому месту, где находилась Шерил.

Она даже не успела ни о чем догадаться. Джейсон достал из кармана своего жилета серебряную резную коробочку и держа ее в правой руке, глядя при этом в лицо Шерил, своим пронзительным, светлым взглядом, произнес:

- Сегодня я счастлив, как никогда в жизни. Я так рад всех вас видеть! - он коротко взглянул на притихших, замерших в удивлении гостей и снова перевел взгляд на Шерил. -Мне кажется, этот день – особенный и сегодня все, к чему бы я не прикоснулся… все превращается в золото. Этот дом, этот вечер – это какое-то волшебство. Спасибо, мои дорогие сестры за этот праздник, спасибо вам, матушка. Но… простите, родные. Моя волшебница - эта фея… эта тихая, скромная девушка. Необыкновенная и удивительная, чудесная девушка. Такая терпеливая, такая сильная! Если бы вы только знали, насколько она мне дорога! Только она может сделать меня по-настоящему счастливым человеком. Шерил, я ведь так тебя люблю! Я люблю тебя много лет, с самого нашего детства. Ты свет моей жизни! Лишь о тебе я думаю каждый свой день. Ты ведь знаешь… И мечтаю я только об одном – сделать тебя счастливой. Самой счастливой женщиной на свете. Я готов ради этого на все…

Джейсон, протягивая на вытянутых руках коробочку с кольцом, буквально упал перед ней на колени. Он стоял, кротко опустив свою светлую голову, с напряженными плечами, и глядя в пол, словно провинившийся, и теперь ожидающий своей участи. Кольцо в его протянутых руках мерцало, отливая золотом. Это было другое кольцо. Совершенно новое.

В гостиной воцарилась мертвая тишина. Слышно было только потрескивание свечей, стоящих на столе и шипение в наполненных бокалах, к которым пока еще никто не притронулся. Молчали даже самые маленькие дети. Поступок Джейсона был отчаянным и дерзким. Но теперь все гости смотрели только на нее одну, все они ждали... Шерил испугалась и растерялась. Она не посмела отказаться. Поэтому протянула руку и взяла это кольцо.

Глава 6

В доме снова стоял цветочный аромат. Это были чайные розы. Живые розы в конце декабря. На фоне заснеженного, холодного, голубого окна их нежные, хрупкие, маленькие, еще не до конца распустившиеся розовые головки, казались пригревшимися сонными птичками. Шерил, спускаясь со второго этажа вначале почувствовала их нежный запах, затем увидела цветы. Она остановилась, не входя в кухню, рассматривая из узкого темного коридора свежий живой букет. Увидела Алисию, которая радостно напевала, хлопоча у разогретой плиты

- Алисия, который час? – спросила Шерил.

- О, вы проснулись, мисс Шерил! Доброе утро! Сейчас без четверти семь. И уже так светло на улице. Смотрите, какой чудесный вам доставили букет! Какие маленькие у этих роз головки и как их много! А как чудно они пахнут, мисс Шерил!

- Что удивительно, летом они не менее прекрасны, но мы все же не впадаем в экстаз... Человек любит переворачивать все с ног на голову.

- Мы ценим только то, что дается нам дорого, - протянула Алисия.

Хозяйка дома улыбнулась.

- Ты совершенно права. Я даже не представляю, сколько стоит вырастить такие цветы зимой. Алисия, я сейчас выйду, встречу твоего отца, заберу у него корзину. -Я жутко голодная. Чай уже готов?

- Уже почти закипела вода.

Пока Шерил укутывалась в свою шерстяную накидку, надевала пальто и капор, погрустневшая Алисия наблюдала за ней из-за угла. Ее чувствительная, эмпатичная натура считывала чужое настроение и мгновенно подстраивалась под него. К тому же, все эти дни, ей было немного страшно за свое будущее. Велика была вероятность того, что после замужества своей крестной, ей придется возвращаться в тесный и шумный родительский дом.

Шерил не знала о том, что тревожит Алисию. Она шла по узкой каменной дорожке. Под подошвами ее старомодных ботинок хрустели тонкие льдинки. Сад был неподвижен и схвачен холодом. На узловатых серых ветвях кое-где застыл дорожками снег, стволы были покрыты седым инеем. Воздух, чистый, прозрачный, уютно пах дровяным дымом. Небо, несмотря на плотную розовато-серую дымку, было очень высоким и светлым. Шерил остановилась на дорожке и подняла вверх лицо. Крупные, одинокие редкие снежинки падали, кружась по спирали, белые и холодные, они ложились ей на лицо и плечи.

Она зажмурилась, смахнула с лица стаявший снег и посмотрела в сторону калитки. По неровной, изгибающейся дорожке тянулась цепочка следов. Это утренний гость проходил здесь для того, чтобы оставить для нее букет, в то время, пока она еще спала.

Шеки и нос немного щипало. Поднимающийся от земли холод заползал под юбки. Она переступила с ноги на ногу, беспокоясь о том, что опоздала. Но вскоре послышалось цоканье подков, а следом, из-за толстых ивовых стволов показалась черная коляска. Уокер, укутанный и неподвижный, восседая, на козлах, напоминал нахохлившуюся серую галку. Шерил сунула руку в карман и нащупала острый кусочек колотого сахара. Зажав лакомство в кулаке, она быстрым шагом направилась к калитке.

Управляющий остановил кобылу, спрыгнул с козел и поздоровался с хозяйкой.

- Доброе утро, Уокер, - ответила Шерил. - Как там у вас дела?

- Дела идут неплохо, весьма неплохо.

- Все ли коровы здоровы?

- С утра все были здоровы, мисс Шерил.

- А телята?

- С ними тоже полный порядок. Они растут в тепле, сытости и только крепнут.

- Хорошо. Ну а работники? Все ли приходят вовремя?

- Все выполняют свои обязанности. У нас не забалуешь, - ответил он. - Мисс Шерил, Элисон передала тут кое-что для вас. Всего понемногу.

Старик развернулся к коляске, ступил на подножку, с усилием подтянулся и выхватил с сидения плетеную из тонкой лозы, светлую, большую корзину с высокой и жесткой, крепкой ручкой. Агата недовольно фыркнула и дернула своей красивой коричневой головой.

- Стой, стой! Куда это ты собралась? - Шерил быстро схватила кобылу под уздцы, - Дай Уокеру разгрузиться, не спеши. Продукты нам с Алисией совсем не помешают. Вот, возьми сахарок. Ты ведь этого ждешь? Ах ты, хитрая лисица! Красавица! А ты, Уокер, будь добр, не забудь захватить меня на обратном пути.

- Как скажете, - ответил тот, вскарабкиваясь обратно на козлы. - Ах, да... Каландива, мисс Шерил. Может, у вас возникнет какая-нибудь идея? Я-то совсем не знаю, как ему помочь.

Шерил замерла, сжимая в одной руке жестяной бидончик, а в другой большую и тяжелую корзину.

- Что? Что с ним такое? - тревожно спросила она.

Управляющий перебросил поводья в левую руку, потер свой покрасневший нос короткими скрюченными пальцами, а затем раздосадовано пробормотал:

- Он требует меня найти для него эм… парикмахера. Говорит, что в прежнем доме к ним раз в месяц приезжал такой мастер, специально для него. Ну а здесь? Где я найду для него такого слугу в нашей округе?

Хозяйка фермы, выслушав эту жалобу, пожала плечом.

- Ну что за проблема? Не такая уж это великая просьба. Он столько всего делает на ферме, что мы обязаны помогать ему, тем более, в таких мелочах. Передай, что я найду для него парикмахера. Тем более, искать никого не надо. Алисия прекрасно умеет стричь волосы.

- Моя дочь?! – Уокер испуганно уставился на хозяйку. - Вы хотите заставить Алисию стричь эту рогатую голову? Да как же можно, мисс Шерил?

Управляющий жалобно и испуганно смотрел на нее из-под косматых бровей, усы его слегка подергивались. Шерил усмехнулась и совершенно безжалостно ответила:

- У него обычные волосы, как у всех людей. Если она испугается, то я буду стоять с ней рядом, да и ты тоже, если захочешь, тоже постоишь. И хватит уже относиться к нему с подозрением. Третий месяц, как он живет с нами, а ты все никак не перестанешь его бояться.

- Так это не страх, мисс Шерил.

- А что же тогда?

- Это просто очень... неприлично. Чтобы девица стригла голову «нечистому»? Да он же выглядит, как сам черт.

- Не мели ерунды, Уокер. Каландива вовсе не выглядит, как черт. - Шерил бросила на старика строгий и веселый взгляд. - Поезжай уже, торопись.

Домой Шерил вернулась, напевая и Алисия удивилась такой резкой перемене нестроения. Скинув накидку и капор, хозяйка фермы улыбнулась своей крестнице, а затем водрузила на обеденный стол большую, полную продуктов, корзинку.

- Здесь есть и яйца!

- И в это время года? Как же нам повезло!

- Мы – счастливые, - уверенно заявила Шерил, опираясь руками о стол. Она наклонилась, а затем медленно опустила лицо в цветы. - Боже мой, что за запах… Я не чувствую эту зиму, мне все время тепло и, все время кажется, что сейчас весна.

- Это оттого, что вы влюблены, - уверенно заявила Алисия.

- Нет... Никто посторонний не может сделать нас счастливыми. Только мы сами. Каждый человек сам носит в себе свое счастье и свое несчастье тоже.

- Я вас не понимаю, мисс Шерил.

- Жизнь хороша сама по себе. Запах цветов, вкусная еда, тепло от кухонной печи в зимнюю стужу. Должно быть, мне нужно совсем мало..., - Шерил вдруг рассмеялась. - Я не искала ничего больше. Моя жизнь нравится мне и такой.

- Но ведь есть еще и любовь... Чудо! «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею»* - нараспев сказала Алисия и приподняла вверх свой маленький и куцый, детский подбородок. – Мисс Шерил, это все про вас…

Шерил бросила на нее короткий взгляд.

- Красивые слова. Иногда, девочка, ты меня пугаешь. Иногда мне кажется, что ты умеешь видеть больше, чем другие.

Алисия, сидя на стоящем у печи стуле, тихо засмеялась. А затем закрыла глаза и вытянула перед собой руки.

- Я вижу, что теперь ваша жизнь станет куда лучше. Вижу богатство и большой дом, полный веселых и красивых детей. Ох, как бы мне тоже хотелось всего этого..., - добавила она, опуская руки и открывая глаза.

- Что ж… Я тебя понимаю. - сказала Шерил, отодвигая вазу с цветами на край стола.

- Но моя судьба будет совсем другой. И я с ней смирилась. А вы, мисс Шерил… Тут не нужно быть провидицей. Мистер Марек так крепко любит вас, что остается только завидовать!

- Завидовать?! Даже не говори о таком, это очень угнетает. Я хочу есть. Давай скорее выпьем чаю. Нам нужно собираться.

- Куда, мисс Шерил? В церковь? Разве сегодня какой-то праздник?

Хозяйка фермы внимательно посмотрела на свою маленькую крестницу.

- Мы с тобой едем на ферму. Тебе сегодня нужно будет проявить свои умения. Нужно подстричь волосы нашему чужестранцу. И сделать это нужно хорошо, так, чтобы ему понравилось. А то, кто знает, вдруг он сбежал от предыдущего хозяина, потому что его там некрасиво обкорнали?

- Что? Что мне нужно сделать? – пролепетала Алисия, бледнея.

- Ты что, плохо меня слышишь?

- Лучше убейте меня, мисс Шерил! Выкиньте меня на мороз! Или под колеса повозки! Он же меня проклянет! Нет, я не смогу!

Хозяйка фермы тихо вздохнула.

- Он тебя проклянет? Но почему он должен это сделать? Или ты сама желаешь ему зла? Ты ведь только что была такой взрослой. А теперь ведешь себя, как глупый ребенок. Ты хорошо умеешь стричь. У тебя несколько младших братьев и еще отец. И ты всех их прекрасно стрижешь. Он ничего не скажет тебе, ни одного дурного слова.

Видя, что Алисия плачет, Шерил покачала головой, давая ей понять, что отказ она не примет.

- Это моя просьба, Алисия. Я прошу тебя сделать это. Не беспокойся, я не оставлю тебя с ним наедине. И поверь, бояться тебе абсолютно нечего.

- Но мне... так страшно. Будь он хотя бы как те – чернокожим…, а то ведь рога. Настоящие. На человеческой голове… Нет, я не смогу..., - девчонка окончательно раскисла. Слезы, одна за другой, катились по ее бледному, круглому лицу. Алисия судорожно всхлипывала и размазывала их по лицу, шмыгая покрасневшим носом.

Шерил некоторое время молча глядела на нее. Она давно не видела чужих слез. И, кажется, уже очень много лет, не плакала сама, и как будто уже забыла о том, что человек на это способен. Спустя минуту она очнулась, вспомнила, что перед ней всего-навсего испуганный и нездоровый ребенок. Она подошла, придвинула к себе скамью, села рядом и обняла девчонку за плечи.

- Алисия, а ты вообще видела его хоть раз своими глазами? Конечно нет, о чем я спрашиваю? Как бы ты смогла его увидеть? Ты же почти не выходишь из этого дома. Ну тогда все будет гораздо проще. Когда ты его увидишь, то перестанешь бояться. Ты же веришь нашей Элисон? Так вот, она уже три месяца работает с ним. Она видит его каждый божий день и до сих пор говорит о нем только лишь хорошее. - Шерил склонилась к ее уху. -И, более того, Алисия. По секрету я скажу тебе, что этот чужестранец - настоящий джентльмен.

- Как же так? – не поднимая головы, шмыгая носом и всхлипывая, ответила Алисия.

- Возможно, его действительно следует опасаться, - задумчиво глядя прямо перед собой, сказала Шерил, - Но, я все же больше склоняясь к тому, что его гнев нас не коснется. Ты этого не знаешь, но на моей ферме живет настоящий корнуанский Хранитель. Я и сама не могла в это поверить. Но все это правда. Каким-то чудом его занесло на самый край земли. Ты ведь, конечно, же не знаешь, какой смысл несет в себе это слово?

- Нет, -продолжала всхлипывать крестница, уткнувшись Шерил в плечо.

- Чтобы тебе было проще понять, я скажу так - наш чужестранец, он из знати. Понимаешь? В своей стране этот человек занимал очень высокий пост и находился у власти. Я, твой отец, наш доктор, олдермен и мэр нашего города, все мы – стоим по рангу ниже его. У себя на родине он управлял жизнью большого города, а может быть, и нескольких городов сразу.

- Так он что, был королем?

- Нет, - Шерил улыбнулась. - Он не был королем. Но если я правильно понимаю, Хранитель держит перед королем ответ за вверенную ему землю, за тех людей, что на ней живут. Это все, что я знаю. Это все, что сообщил мой дядя. Больше никаких сведений мне получить не удалось. Но вот, что я тебе скажу, Алисия. Этот человек очень образован и умен. Он прекрасно владеет нашим языком, пишет на нем и читает наши книги. Я полагаю, он очень много знает и разбирается во множестве вещей. Сказать по правде, я вовсе не рассчитывала на то, что он станет помогать мне вести дела. Но все это началось с того, что я надолго заболела. А твой отец позволил ему вмешаться. Скорее он даже... не смог с ним совладать. Мне было довольно страшно, когда я об этом узнала, но сейчас... оказалось, что у него получается куда лучше, чем у нас. Поэтому мне кажется, дела наши пойдут на лад, - Шерил перешла на шепот. -Алисия, только я очень прошу тебя. Никогда и никому об этом не говори. Никто не должен знать, что на нашей ферме живет корнуанский Хранитель. Мне кажется, он прибыл сюда, чтобы скрыться от чего-то. И я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. И тем более, я не хочу, чтобы он покинул мою землю.

Алисия вскинула голову.

- Какой кошмар, мисс Шерил. Его жизнь - настоящий кошмар. - пробормотала она.

Шерил ласково смотрела на нее.

- Да. У него нелегкая судьба. Это чудо, что он вообще выжил. Ведь его город был захвачен, а жители были обращены в рабство, а затем привезены сюда, на нашу землю. Он много пережил. Поверь мне, то, что пришлось перенести ему, нам и в кошмарах не снилось. Я вижу, что он абсолютно одинок и понимаю, что он навсегда разлучен со своей семьей. И, конечно же, он никакое не зло во плоти, как говорят здесь многие. Зло… оно другое.

- Это все очень печально. Мы здесь живем так тихо и даже не знаем, что где-то происходят такие страшные вещи.

- Но это и есть жизнь. Она, на самом деле, очень жестока. Но не стоит ее из-за этого бояться.

Шерил улыбнулась, глядя в светлое, чуть заиндевевшее снаружи окно, а затем погладила Алисию по голове.

- Поверь, я бы сделала это сама, но я, к сожалению, совершенно не умею красиво стричь волосы. Я помню, что как-то пыталась подстричь своего отца, но у меня вышло ужасно, - Шерил тихо рассмеялась, -Ему было безразлично, я вот мне - ужасно стыдно. А у тебя такие умелые ручки! Я уверена, что ты сможешь ему угодить. Когда ты его увидишь, то все поймешь и даже не подумаешь о том, чтобы пугаться или плакать.

Воздух был колким. Открытая, холодная, жесткая коляска тряслась на застывших кочках, подскакивала и скрипела. Шерил смотрела вдаль, на туманный, затянутый голубой дымкой горизонт. Старательно заставляя себя ни о чем не думать, не строить догадок о будущем, не поддаваться унынию. Каждое утро, изо дня в день, вот уже какую по счету неделю. Все было правильно. Жизнь текла рекой, менялась. Оставаться, застыв в одном положении навсегда, становилось все сложнее. Но так не хотелось нарушить баланса и удержать это хрупкое равновесие между совестью, долгом и собственными желаниями. Но, кажется, это было невозможно. Для этого она была слишком бедна, слишком зависима. И, к тому же, она была женщиной. А это означало, что долг и честь –для нее должны быть превыше всего.

На макушке серебристого от инея, старого и высокого раскидистого дуба, что рос у самой дороги, восседал черный ворон. В какой-то момент Шерил поймала себя на том, что завидует этой птице. Возможно, абсолютно одинокой, голодной, бездомной, зависимой от прихотей погоды. Но все-таки сильной, смелой и принадлежащей лишь себе самой. Свободной в своем праве жить или умирать, лететь куда вздумается, спать, где придется и не отвечать ни перед кем за свои поступки.

Ферма была красива зимой. Белые гладкие поля, аккуратные низкие каменные ограды и ровные ряды жимолости, чернеющей у дорожки – все казалось милым, мягким, почти игрушечным. Домик, припорошенный снегом, выглядел прянично. Окошки светились желтым теплом.

Не было видно ни грязи, ни навоза. Коровы в стойлах молчали. Кое-где мелькали фигуры работников, но в целом, зимой здесь было довольно тихо и сонно.

Уокер подъехал как можно ближе к дому. Алисии очень трудно было передвигаться по застывшим под тонким слоем снега кочкам и ямкам, оставленным еще по осенней грязи подошвами сапог, копытами животных, колесами повозки. Когда они остановились, Шерил быстро соскочила с подножки и подала Алисии руку. Следом подоспел и Уокер. Вдвоем они помогли девушке сойти на землю.

- Мисс Коутс, я велю распрячь Агату, - сказал управляющий. Нужно покормить и напоить ее. -Позовете меня, когда закончите?

- Я думаю, мы задержимся. Приходи на чай, когда справишься, - ответила Шерил. –Я хочу пробыть здесь до вечера.

- До темноты? Может быть, я успею сходить домой?

- Если тебе нужно, то иди.

- А ты, Алисия? Ты хочешь навестить матушку, сестер и братьев? – спросил ее отец.

- Я здесь по делу, - с наигранной храбростью ответила Алисия. -Так что в другой раз, отец.

- Ну, как скажешь. Будь осторожнее. И не болтай много. – Он погрозил ей пальцем.

Шерил молча дожидалась, пока они договорят. Она немного приплачивала Алисии за ее помощь по хозяйству и этот факт, а также то, что дочь живет теперь в доме хозяйки, до некоторой степени возвысили Алисию в глазах ее семьи. Считавшаяся прежде обузой, она неожиданно сама нашла себе применение и ею теперь все были довольны.

Алисия решила проявить еще больше независимости. Она отпустила локоть Шерил за который держалась и, пока ее крестная забирала с сидения коляски пустые корзинки и бидон, прихрамывая, зашагала по дорожке к дому. Но ушла она недалеко. Поскользнувшись в мелкой, застывшей луже, Алисия упала, завалившись на бок. Юбки ее взметнулись следом, задравшись до самых коленей. Она начала поправлять их, перекатилась на спину.

Шерил услышала ее стоны, охнула и, бросив корзинки, подбежала к ней.

- Ударилась? Больно?

Следом подскочил Уокер.

- Нет! Нет, мне не больно. Ногу свело… Просто помогите встать, - жалобно просила Алисия.

Шерил потянула ее за руки, а Уокер, кряхтя, принялся поднимать дочь, ухватив ее за подмышки.

Все это происходило перед окнами Молочного домика, поэтому было неудивительно, что входная дверь вскоре распахнулась и на пороге показалась высокая фигура в черном.

Чужестранец, очевидно, из окна второго этажа заметил копающуюся в снегу перед домом троицу. Он быстрым шагом приблизился к ним, молча отстранил Уокера и Шерил, а затем легко подхватил Алисию на руки и понес ее в дом.

Хозяйка фермы и управляющий переглянулись.

- Вот видишь? Ступай, - сказала Шерил и махнула Уокеру рукой, давая понять, что дальше они разберутся сами.

Каланди́ва заволок Алисию в дом и опустил ее на кухонный табурет.

- С тобой все в порядке? – спросил он, нависая над ней всем своим ростом.

- Да, сэр, все хорошо, - пробормотала в ответ та, вцепившись в гладкие доски сидения и от смущения не смея поднять на него глаза.

В это время на пороге кухни показалась хозяйка фермы.

- Доброе утро, мисс Коутс, – поприветствовал ее чужестранец.

После этого он ушел. Едва только на втором этаже скрипнула дверь кабинета, как в кухню всей толпой ввалились девушки-работницы. Едва поздоровавшись с хозяйкой, они шумно защебетали, окружили и напали на бедную, сидящую на стуле девочку.

- Алисия, где ты набралась такой хитрости?

- И ведь нарочно не повторишь! Ну, в следующий раз, я подверну себе ногу, когда буду идти из коровника!

- А я тогда упаду с лестницы!

- Ну, знаешь, Джина! Нести тебя на руках ему будет несладко. Придется тащить волоком. Возможно, за волосы. А все из-за того, что ты слишком любишь жирные сливки и сдобу.

- Но ведь это не значит, что я не заслуживаю совсем никакой радости!

- Либо одно, либо другое, милашка! Слишком много счастья – вредит фигуре.

Шерил, слушая болтовню молодых девчонок, рассмеялась.

- Красавицы мои, мне вот прямо жаль, что вас сейчас не слышит пастор. По-моему, вы тут одними своими языками уже нагрешили на хорошую такую проповедь.

- Ну…, будь наш пастор хорош так же, как спаситель Алисии, то мы бы ходили к нему без напоминаний.

- И гораздо чаще, чем раз в неделю.

Девушки прыснули от хохота. Да так звонко, что казалось, стекла в окнах задрожали.

- Мы замерзли, пока ехали. Поставьте чайник! – приказала Шерил.

Пряча улыбку, она вышла из кухни оставив хохочущих девушек и спустилась по скрипучей деревянной лестнице в погреб. Там как раз трудилась Элисон, нарезая на высоком и толстом пне куски сыра, чтобы затем завернуть их по отдельности и перевязать бечевкой.

О, мисс Шерил, доброго дня! Девчонки снова дурачатся?

- Безостановочно. Хохочут и топают как слоны.

- Они скоро поплатятся за это веселье. Я посажу их на хлеб и воду. Совсем потеряли стыд, - рассердилась Элисон. –Теперь их не смущает даже присутствие хозяйки!

- Да, у нас стало весело, - заметила Шерил, водя глазами по каменным стенам погреба. – Так, так… Мне кажется, весной здесь нужно хорошенько побелить. И заменить кое-какие полки.

- Конечно. Небольшой ремонт не помешает. Вот и заставим девчонок трудиться. Сил у каждой из них хоть отбавляй. А сейчас они, так вообще, одна за одной, все посходили с ума. А ведь еще даже весна не пришла.

- Каландива будоражит воображение? - догадалась Шерил.

- Да не то слово! Даже одно его присутствие, наверху, в кабинете – повод для шуточек и веселья. А уж когда он занят чем-то на улице, в кухне или в сарае, то они шепчутся за его спиной и следят за ним из окон. Но он не делает им замечаний и не пытается приструнить, как наших мужчин. Он только смеется. А они – и рады. Только этого и ждут.

- Смеется? – переспросила Шерил.

Элисон кивнула.

- Смеется, и довольно часто. У него веселый и добрый нрав. Кто бы мог подумать?

- И как же он смеется?

- Да так же, как и все люди, - ответила старшая молочница.

Шерил присела на край скамьи, глядя на то, как Элисон разделывается с большой, тяжелой, желтой сырной головой. Нож в ее правой руке был тоже тяжелым, остро наточенным, тонкое широкое лезвие и металлическая рукоять блестели от постоянного использования.

- Скажи…, он теперь ведь гораздо лучше себя чувствует? Он так быстро сегодня ушел, я даже не успела на него посмотреть.

- Элисон бросила на Шерил короткий взгляд. А затем с усилием надавила на рукоять ножа, вгоняя металл глубоко в мягкий, упругий, свежий кусок.

- Теперь - да. Он хотя бы перестал полностью отказываться от еды. Хотя все-таки избирателен до ужаса.

- И что же он любит?

- Как правило, завтрак. Жареный хлеб, сыр и чай. Он очень любит наш чай. И еще мед. Я попросила Уокера купить немного меда, когда он поедет на рынок. А то наш, которого и так было немного, почти весь закончился. Он рассказал, что жители его страны не знают ни сахара, ни меда.

- Как такое может быть? – Шерил схватилась за сидение скамьи, устраиваясь поудобнее. –Неужели в их стране не водятся пчелы? А сахарный тростник? Ведь он растет в южных странах, разве нет?

- Даже не знаю… Пчелы-то, скорее всего, водятся, ведь у них там тепло и много цветов. Он рассказывал, что в его местности люди делают сладкий сироп из фруктов. У них там растет великое множество разных фруктов, о которых мы и знать не знаем. А еще он часто упоминает про шоколад.

- Стало быть, он говорит о своей стране? И что еще он рассказывает?

- Совсем немного. Иногда упоминает что-то из прошлой жизни и сравнивает. Всякие мелочи. Но, мне кажется, это только для того, чтобы поддержать разговор. Или заговорить мне зубы, когда я, как нянька, прибегаю наверх с подносом и пытаюсь накормить его ветчиной.

Рассказывая это, старшая молочница еще яростнее запыхтела над все уменьшающейся головкой.

- Он не любит ветчину? – спросила Шерил.

- Иногда он закрывает передо мной дверь кабинета и отказывается вообще от всего. А иногда спускается к ужину, и мы сидим с ним на кухне перед зажженной свечей. Его настроение меняется, но, думаю, это нормально, пока он все еще привыкает к этой новой жизни.

Шерил задумалась.

- А ведь он оживил это место, - заметила она чуть позже. – Его работа и даже само присутствие меняют все к лучшему.

- Согласна с вами. Я ошибалась, когда говорила, что вы зря выкупили его. Те люди, которые хотели произвести над ним казнь, не понимают, видать, совсем ничего. Да и мы здесь тоже многого еще не понимаем и не знаем о них. Мы не видим дальше того, что видят наши глаза.

- Он так и не сказал, почему ушел из предыдущего дома?

- Нет. Да я и не задавала ему таких вопросов, - ответила Элисон. – Мне кажется, там у него случилась какая-то совсем непростая история. Но раз его до сих пор не разыскали, думаю, что ничего страшного он там не совершил.

- Вообще-то его ищут. – Шерил вздохнула. – Еще перед Рождеством я получила письмо из полицейского участка. Хозяин требует у властей вернуть его назад. А власти Уорентона требуют его у меня.

- Вот же идиоты... Так они же сами вам его и продали! Ну, пусть теперь попробуют забрать! Сделка-то была законной!

- Именно. Сделка была законной, - подтвердила Шерил. - Но я не уверена, что бывший хозяин так просто отступится. Видишь ли, этот человек, он слишком ценен.

Элисон все еще пыхтела, топчась по каменному, покрытому соломой полу.

- Смотрите-ка! Какая важная птица к нам залетела. Сколько суеты из-за него одного. Ну, если кому нравится за ним бегать, то точно не мне. С едой для него не угодишь. В прачечной он развел сырость. Ему удивительно, что у нас нет ванной. Но ведь это и не жилой дом. Ночью он остаётся здесь один. Натаскивает воду, греет ее и купается, сколько хочет. Вот уж, настоящий джентльмен, ничего не скажешь. Ванну ему подавай, - Элисон тихо рассмеялась. -Я-то думала, наши дурочки будут бояться его. Да куда там! Девицы нынче пошли уж больно смелые. Они едва ли не дерутся за право стирать его сорочки.

Услышав это, Шерил уронила лицо в ладони.

- Мужчин у нас тут маловато. А таких красивых, да с умом, умеющих себя держать, и вовсе, днем с огнем не найти. Хоть завози их целыми кораблями. Не будь рогов на его голове, они бы уже его до смерти замучили. А так, хоть что-то их держит в узде. Ох, чудная эта штука, жизнь! Кто бы подумать мог, что так все обернётся? Мисс Шерил, помогите-ка мне сейчас увязать сыры. К вечеру мне еще нужно успеть взбить масло.

Шерил молча поднялась и подойдя к установленному у стены, узкому столу, взялась за работу. Обматывая тонкой чистой тканью и перевязывая бечевкой куски сыра, она едва заметно улыбалась.

Алисия возилась с волосами чужестранца довольно долго. Он сидел перед ней на низком стуле, у окна, одетый в простую светлую рубашку. Она стояла за его спиной. Вначале ее пальцы дрожали, но после того, как он несколько раз пошутил и заставил ее смеяться, она совершенно перестала его бояться.

Больную ногу Алисия ставила коленом на низкий табурет, стоять долго она могла только в таком положении. Ее маленькие, шустрые ручки, привыкшие к гребню и ножницам, ловко перебирали пряди, не касаясь ни кожи, ни рогов чужестранца. Темных волнистых волос было много, они пахли мылом и были жесткими, в них захлебывался и застревал ее тонкий деревянный гребень.

Шерил, устроившись у дальней стены, среди нагроможденных друг на друга больших корзин с чистым бельем и держа перед собой чашку чая, с удовольствием наблюдала за процессом. Они не разговаривали. Чужестранец как будто сторонился хозяйку фермы, и она догадывалась почему. Но, поскольку, изменить что-либо она сама была не в силах, оставалось только оставить его в покое. Это она и сделала. Сидела тихо, как мышь, лишь посматривая иногда на его изящный профиль, выбеленный холодным зимним светом.

Он выглядел все таким же тонким, слишком уж хрупким, по сравнению с коренастыми местными жителями, но вовсе не из-за худобы, а, скорее, из-за высокого роста и особенностей сложения. Осанка его была прекрасной, плечи казались острыми, небольшие кисти рук с длинными белыми пальцами, лежали на коленях. Шерил заметила, что его взгляд изменился. В нем больше не было той безнадежной мрачности, какую она увидела в его глазах еще в те, первые дни их знакомства. Он как будто расслабился, почувствовал себя увереннее и спокойнее. И все окружающие его призраки, казалось, отступили.

Но она понимала, что зависеть от других людей, а тем более, от убийц и поработителей –это очень тяжело. Особенно для человека, родившегося свободным, воспитанного для того и обученного тому, чтобы самому управлять жизнями других. Это все была какая-то замешанная на дикой боли, рвущая душу, чудовищная несправедливость. И ведь они такие же, как мы. С такими же страхами, желаниями и целями, - думала Шерил, смотря на него из своего темного угла. - Он сейчас должен находиться вовсе не здесь, а в своем мире, среди своей семьи и друзей.

Неожиданно чужестранец прервал ее невеселые мысли.

- Мисс Коутс, когда мы закончим, я хотел бы показать вам, какие изменения произошли на ферме. А также, я хотел бы рассказать, что новое я планирую ввести для того, чтобы улучшить состояние коров. Некоторые из них нуждаются в лечении. - произнес он, не глядя на нее, поскольку над его головой в данный момент велась кропотливая работа, и он не мог повернуться. –Стадо нужно увеличить за счет новых пород, а для этого продукты необходимо продавать не в деревенской лавке, а в городе, - добавил чужестранец. -Ферме срочно нужна прибыль.

- Да, конечно, - ответила Шерил. – Я тоже давно уже думаю об этом.

- Мне необходимы кое-какие книги и справочники. Тех, что находятся здесь, недостаточно. Тем более, они уже давно устарели.

- Ах, это еще те справочники, которые выписывал в молодости мой отец. Я напишу тебе адрес городского букиниста, ты можешь заказать у него все, что тебе нужно.

- Благодарю вас. Это очень кстати.

- У вас там… на вашей родине…, сельские жители разводили коров? – осторожно спросила Шерил.

- Конечно, - просто ответил он. - Только они у нас немного другие. Другая порода. Но там мне, правда, никогда не приходилось иметь с ними дела.

Больше он ничего не произнес. Шерил допила свой остывший чай в тишине.

Маленький рыжий теленок тыкался в руку хозяйки лбом и носом. Выстроенный в спешке телятник был небольшим, теплым и белым изнутри. Пол был устлан чистой соломой, а все клети, так же, тщательно выбеленные, были приподняты на деревянных сваях.

- Известь — это фильтр. Она убивает плесень, отгоняет насекомых. В чистых условиях проще сберечь молодняк, - объяснил Каланди́ва.

Он просунул свою узкую руку сквозь шершавые, деревянные прутья и опустил ладонь на пушистую, рыжую, пахнущую молоком макушку. Маленький бычок извернулся, неловко вскинул голову и схватил его губами за рукав пальто. Чужестранец погладил голову теленка и засмеялся, выдергивая пожеванный сырой рукав.

- Красивый, правда? Похоже, из него вырастет здоровенная зверюга. Это будет гроза всей округи и защитник стада. Если правильно кормить и давать ему гулять, то так и будет. И рога у него вырастут куда побольше моих!

Шерил, услышав это, удивленно распахнула глаза, но затем, увидев расслабленно-флегматичное выражение на чужом лице, рассмеялась. Она уже час ходила следом за ним и теперь видела свою ферму чужими глазами. Запущенность и беспорядок, на которые он указал, вогнали ее в краску. Она была пристыжена и огорчена, бормоча и сетуя на свои отсталость и невнимательность. Однако же, чужестранец спокойно сообщил ей, что все не так плохо, как кажется. Ферме всего лишь нужна добросовестная работа, как, впрочем, и в любом деле, - добавил он.

Каландива говорил обо всем что его волновало и интересовало прямолинейно и честно. То хмурясь, то переходя на смех и сверкая своими зубами. Его речь была плавной, чистой, лишенной междометий и лишних слов. Шерил особенно поразилась тому, что он до настоящего момента сохранил свое своеобразное, легкое чувство юмора. К самому себе он относился с изрядной долей иронии. Однако же, было заметно, что он, как и большинство привлекательных людей, отнюдь не лишен тщеславия. Весь его внешний вид: лицо, руки, одежда, манера себя держать и требовательность к себе, говорили об этом. Но Шерил это только позабавило, потому что теперь она видела, что перед ней находится очень любознательный и трудолюбивый человек, открытый всему новому, да к тому же, с легким и великодушным характером. Это был человек другой культуры, другой породы, другой веры. И ей было очень интересно: остальные похожи на него хоть немного? Или он такой один? Каким образом он умудряется сочетать в себе легкость, подчас даже детскость, проницательность, гибкость и глубокий, критический и ясный взгляд на окружающий мир? Разговаривать с ним было одно удовольствие, потому что он был очень умен, но, при этом, шутил и смеялся открыто, почти как ребенок.

Не торопясь и тихо беседуя, они обошли всю ферму, а затем спустились к нижнему полю, вспаханному по осени, а сейчас покрытому похожим на смятую простынь, сухим, тонким слоем снега. К вечеру стало холодать. Закат за дальним серым лесом окрасил небо в розово-голубой, нежный цвет. Длинные косые лучи ненадолго пробились сквозь рваные застывшие облака и коснулись замершего поля, очерчивая кочки и бугры, а затем ярко сверкнули в узком, ледяном темном ручье.

Некоторое время они молча смотрели на этот красочный закат. Ветер утих. В неподвижном, прозрачном воздухе витал легкий запах дыма.

- Становится холодно, мисс Коутс. Вам нужно идти в дом.

Шерил обернулась через плечо и бросила короткий взгляд в сторону дома. На фоне стремительного темнеющего неба, окрашенный ярким закатным светом дом казался розовым.

- Уокер, наверное, уже ждет нас. Но время еще есть. Можно пригласить тебя на чай, Каландива?

-Спасибо, - ответил тот. - И еще, спасибо за книги, мисс Коутс.

- Тебе понравился роман?

Чужестранец ответил не сразу. Некоторое время он стоял неподвижно и молча смотрел на горизонт. В его застывших глазах, как в черном зеркале, отражалось розовеющее небо. Шерил подумала о том, что вблизи этот человек не выглядит таким уж юным. Особенно когда он вот так задумчиво молчит, погруженный в себя, одинокий и чужой. Возможно, он тщательно скрывал свои чувства, выдавая лишь то, что хотелось видеть хозяйке. Ей стало неловко от таких мыслей.

- Это правдивая история? – наконец спросил он. - У меня было ощущение, что я прожил в этой книге отдельную жизнь. Книга великолепна. Поэтому, читая ее, я все время задавался вопросом – выдумал ли все это один человек или же это и есть ваша история?

Каландива улыбнулся. Уголки его тонких губ дрогнули, а глаза потеплели. Шерил внимательно смотрела на него, пытаясь заглянуть дальше того, что видела. Но у нее ничего не вышло.

- В итоге, я пришел к выводу, что, скорее всего, эти события действительно происходили. Слишком уж все жестоко.

- Это исторический роман и положенная в его основу история – реальна, - ответила Шерил. - В нашей истории много жестоких моментов. Но среди нас есть разные люди. Самые разные…, - добавила она. - О них не напишут книг, но они тоже существуют.

- Ребекка напомнила мне вас, - заметил чужестранец и с улыбкой взглянул на нее.

- Ребекка - мой любимый персонаж. Мне нравится ее сила и твердость духа.

- На таких людях держится этот мир.

Он развернулся по направлению к дому, шагнул вперед и слегка склонил голову, следя за тем, чтобы Шерил не отставала. К тому времени, когда они вернулись, на землю уже опускались сумерки.

В остывающей кухне их ожидали только отец и дочь. Элисон и девушки уже разошлись по домам. Шерил подбросила углей в печь, проверила на плите разогретый чайник, а затем стала сама накрывать на стол. Уокер, сидя на стуле у плиты, все сетовал на то, что кобыла ждет во дворе, что уже слишком поздно и скоро наступит ночь.

- Джон, возвращайся домой, если так хочешь, - ответил управляющему спустившийся со второго этажа чужестранец, – Я сам отвезу мисс Коутс и Алисию домой.

Уокер покосился на него, а затем со вздохом поднялся.

- Смотри, не застуди девушек. Тут тебе не юг с пальмами. И у нас бывает самая настоящая зима! Да и в доме – то у вас, мисс Коутс, сейчас будет очень холодно.

- Грейс в моем доме до вечера топила в кухне печь, а в комнате камин. Мы не замерзнем.

- И все-таки, вам лучше отправиться домой прямо сейчас, - настаивал Уокер, натягивая на себя поношенный стеганый зимний сюртук. – Это просто неприлично, что вы будете возвращаться домой так поздно.

Шерил в раздражении бросила на стол ложки, которые жалобно звякнули, и выпрямилась, грозно глянув на него.

- Уокер, если ты не забыл — это моя ферма! Я сама буду решать, что и когда мне здесь делать!

- Это все ровно до тех пор, пока вы не вышли замуж, - с довольно улыбкой парировал управляющий. И вышел, застегивая свои пуговицы уже на ходу.

- Ты посмотри-ка. Да у меня здесь прав меньше, чем у курицы! – возмутилась Шерил. – Каждый мужчина норовит указать мне мое место!

- Увольте этого умника, и дело с концом, - расслабленно бросил корнуанец, отодвигая для себя тяжелый деревянный стул.

Шерил молча покосилась на него. Затем вздохнула и обернулась к растерянной Алисии, забившейся в углу, между жестяными ведрами с водой и обширной посудной полкой.

- Не переживай, Алисия. Мы просто шутим. Давай, подходи к столу. А вы, господин Каландива, разлейте нам, пожалуйста, чай.

- А ведь на улице, действительно, становится холоднее, - произнес чужестранец, аккуратно беря в руки фарфоровый заварочный чайник. Круглые, гладкие ногти на его пальцах блестели. - Я принесу вам пару одеял, чтобы вы не замерзли в коляске. В моей комнате их слишком много. И кто-то постоянно приносит мне новые.

Шерил выдохнула и на секунду закрыла глаза. Его голос, казалось, звучал у нее в голове. Она спохватилась – не больна ли она снова? Но, кажется, нет. Сегодняшние ее ощущения были совершенно другими. Она молча села на стул и придвинула к себе масляный светильник, чтобы увеличить яркость. Каланди́ва закончил разливать чай, подошел к Алисии и подал ей руку, помогая доковылять до стола.

Они пили чай недолго и в молчании. День выдался насыщенным и все изрядно устали. За окном воцарилась кромешная темнота и стало очень тихо. Лишь в печи иногда еле слышно, сонно потрескивали угли.

Возвращаться домой было весело и страшно. Вечер уже перешел в ночь, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Небо было черным, черным казался даже воздух. Каланди́ва повел Агату под уздцы, неся в другой руке взятый из дома светильник и освещая им крохотный участок дороги впереди, а Шерил и Алисия, притаившиеся в коляске, тихо шептались. Снег на полях вспыхивал белыми клочьями, то тут, то там. Было ощущение, что их окружает целый сонм призраков, неподвижно стоящих и провожающих путников долгими взглядами.

Шерил не хотелось возвращаться домой. В отличие он Алисии, она чувствовала в темноте свободу, а не страх. Страха не было вовсе. С такой защитой… она то и дело поглядывала на прямую фигуру, ярко очерченную желтым теплым светом. В этот вечер была уверена в нем больше, чем в себе. Такое с ней было впервые. Можно было не бояться отправиться хоть на край света. Хоть через океан, до островной страны, до самого выжженного дотла, умершего чужого города.

- Каландива, разве тебе не холодно? – спросила Шерил.

Чужестранец, медленно шагая, повернул голову и глянул на сидящих в коляске женщин. В окружении глубоких сумерек и при тусклом желтом свете, внешность этого странного мужчины была абсолютно демонической. Глаза казались совсем черными, а по рогам скользили желтые блики от фонаря. Кожа мерцала, а плавная, чистая линия профиля светилась, точно нарисованная тонким световым лучом. Шерил подумала о том, что именно сейчас он меньше всего походит на человека.

- Я уже давно привык к зиме, мисс Коутс.

- Почему ты снова без шляпы? – мягко продолжила она. – Пожалуйста, не покидай пределы фермы без головного убора. Ведь в нем ты хотя бы в относительной безопасности.

- Если вам так угодно. Но, думаю, что ночью я представляюсь для окружающих куда более опасным, чем они для меня.

- Думаешь, что люди тебя боятся? Это не так. Разве тебя не задержали на дороге?

- Нет.

Коляска медленно поскрипывала, Агата глухо топала по застывшей от ночного заморозка дороге. Тьма, окружающая их маленький, едва светящийся островок стала плотной, как толстая шерстяная материя. Она глушила звуки и поглощала свет. Неожиданно прямо перед ними на дороге заметалась чья-то легкая, быстрая тень. Чужестранец мягко остановил лошадь и приподнял светильник.

- Что это? – спросила Шерил.

- Кажется, лисица. Убежала в поля, испугалась. Вам страшно, мисс Коутс?

- Конечно нет, - ответила она.

Он дернул Агату за поводья, и они продолжили свой медленный путь.

- Я знаю, вы не задаете мне вопросы лишь из-за деликатности и вежливости. Я это ценю. Но вы должны знать, чтобы не додумывать все причины и обстоятельства. Поэтому я лучше расскажу все сам. Этой осенью, когда я покинул свой прежний дом, я не взял с собой оттуда совершенно ничего. Только кое-какую, сшитую по моим меркам, одежду. Это было очень неразумно, но у меня не было другого выхода, ведь иначе меня бы обвинили не только в побеге от хозяина, но еще и в грабеже. До того момента, как меня задержали, я провел в пути четыре дня. На ночь я останавливался в маленьких гостиницах, там, где с меня не спрашивали никаких документов. Я не мог нигде задерживаться надолго. Железная дорога не проложена дальше Уорентона, брать внаем экипаж не имело смысла. И поэтому я решил дойти до фьордов пешком. Я шел по дороге и свернул к одинокому дому, на окраине. Было слишком жарко. Я свернул туда только потому, что хотел пить. У меня закончилась вода.

Каландива замолчал, делая короткую передышку, как будто говорить ему стоило больших усилий. Шерил и Алисия притихли, сидя в коляске за его спиной и внимательно слушали его.

- Хозяин этого дома увидел меня раньше, чем я подошел к колодцу. Он уже шел ко мне, с топором в руках, а его сын – с огромной собакой, которая рвалась с поводка. Собственно, на этом, мой путь был окончен.

- Но ведь ты с ними говорил?

- Конечно. Только они меня не поняли. Все были напуганы и отчего-то очень злы. А я испугался их огромной собаки. Они связали мне руки и очень убедительно пообещали переломать мне ноги, если я вдруг вздумаю бежать. Я думаю, они надеялись получить за меня что-то у властей. Но приехавший из города констебль пригрозил им наказанием, да велел помалкивать. Так я попал в тюрьму Уорентона. За побег. Мисс Коутс, это калитка вашего сада? – задал вопрос чужестранец, ни на йоту изменив своей спокойной, размеренной интонации.

- Мы приехали, - ответила Шерил. - Нужно найти ворота. Пройди, пожалуйста, еще немного вперед.

Он поднял на вытянутой руке фонарь, освещая справа от себя покрытую инеем чугунную ограду. Причудливые, холодные тени отскочили от витой калитки и ближних деревьев и заплясали по дороге и по саду, точно живые.

Когда они приблизились к парадному крыльцу, Каланди́ва остановил Агату, и все так же держа светильник, подал руку Шерил, помогая ей спуститься. Затем он передал ей светильник и протянул обе руки Алисии, которая, завернувшись в толстое одеяло, почти заснула, пригревшись в самом углу коляски. Он высадил Алисию, как есть, обернутую в одеяло, причем она теперь вполне охотно и совершенно безбоязненно опиралась о его руки.

- Почему вас никто не встречает? Дом черен, как скала. Не светится ни одно окно. Неужели все ваши слуги уже спят, в то время как хозяйки все еще нет дома?

В его голосе слышались удивление и возмущение. Шерил тихо засмеялась.

- В доме никого нет, Каландива, - ответила она. - Моя единственная служанка – приходящая.

- Вы ночуете в этом доме только вдвоем?

- Дом очень крепкий и надежный. Бояться нам нечего. Главное - следить, чтобы на ночь были закрыты все оконные задвижки и все двери.

- Прежде мисс Шерил вообще жила в доме одна, - подала голос Алисия. - До тех пор, пока не забрала меня к себе.

- В деревне меня, кажется, зовут ведьмой, - со смехом добавила Шерил. - Должно быть, боятся. Я нарушаю слишком много правил и ничего не боюсь.

- Идите в дом и запирайте дверь тщательнее, мисс Коутс, - сказал чужестранец. - Но это неправильно. Вас должен кто-то охранять. Особенно по ночам.

- Может, я заведу собаку, - ответила Шерил. - А может даже две. Там им будет веселее. Ступай Каландива, ведь уже действительно очень поздно. Береги себя и не заблудись по дороге. Доброй тебе ночи и спасибо за все.

***

Платье было тяжелым, сырым и холодным. Должно быть, опять выгорел весь уголь и печь погасла посередине ночи. Из-за этого одежда не просохла, а, наоборот, напиталась влагой, которая теперь обильно оседала на кухонных окнах и задувалась под дверную щель сквозняком из прихожей.

Церковь тоже плохо отапливалась. Женщины, сидя на скамьях, кутались в шали, дети дышали на свои руки, и было видно, как из их ртов идет пар. Казалось, что на улице стоит оттепель, но на самом деле, это дул сырой ветер с побережья, очень сильный и холодный.

Проповедь была долгой. Пастор надрывно и трудно говорил, усыпляя и еще больше замораживая. Одеяние этому маленькому человеку было велико, его худые, бледные руки нервно жестикулировали, напоминая движения сломанной механической куклы. В свое время этот священник отпевал обоих родителей Шерил, а также ее новорожденного младшего брата, но она почти не запомнила эти моменты.

В церкви было сумрачно. Толстые настенные свечи зажигались только по праздникам, а дневного света из глубоких, маленьких окон было недостаточно. Шерил вскинул глаза и посмотрела на белый, сводчатый потолок. Он казался пустым. Облупившаяся кое-где штукатурка свернулась и отяжелев от сырости грозила вот-вот отвалиться.

Она все время ощущала на себе тяжелый взгляд. Мать Джейсона следила за ней, не поворачивая головы. Скамья ближайших соседей, Мареков, была напротив – через проход. В начале, в таком же почетном ряду зажиточных фермеров, помогающих церкви. Хотя Шерил, на самом деле, не помнила, когда она в последний раз делала какие-либо пожертвования. Это было давно. Но скамья все еще сохранялась за ней. Она каждый раз сидела на ней, иногда вместе с Алисией.

- Потерпи, скоро закончится, - шепнула она своей крестнице, которую тоже трясло от озноба на холодной деревянной лавке.

Чужой взгляд создавал дополнительные неудобства. Холодный, колкий, требовательный. Верхняя половина лица старой женщины была скрыта под черной траурной вуалью. Но у Шерил было хорошее зрение, и она видела, как сквозь вуаль ходят влево-вправо белки ее глаз. Миссис Марек была сурова и к себе, и своим дочерям. Никто не ожидал от нее того, что она станет ласковой и заботливой по отношению к будущей жене своего единственного сына. Шерил поняла, что напрасно обманывала себя, надеясь в будущем видеться с ней как можно меньше. Это было невозможно. Джейсон заботился о матери, водил ее под руку, усаживал за стол и каждый вечер желала ей спокойной ночи. Он был ее отрадой, продолжением ее долгой жизни, ее правой рукой, ее смыслом. Без него от нее осталась бы только пустая, высохшая черная оболочка.

В конце проповеди, как и положено, пастор объявил помолвки, где среди прочих, не особо известных имен деревенских жителей прозвучало: Джейсон Грегори Марек и Шерил Ринна Коутс.

По заполненным рядам разнесся приглушенный шум, платья и ленты зашуршали, головы повернулись, все взгляды устремились в сторону будущих новобрачных, сидящих по обе стороны от центрального прохода. Джейсон, весь в светлом, красивый, моложавый, улыбающийся, с благодарностью смотрел на закрывающего Библию отца Николаса. Шерил замерла, опустив глаза. Усилием воли она удерживала себя на скамье до самого окончания службы.

Когда Шерил и Алисия покинули церковный дворик и вышли на дорогу, Джейсон, который шел следом, негромко окликнул их, привлекая к себе без того излишнее внимание.

- Доброе утро, мои милые дамы, - с улыбкой произнес он. - Я предлагаю вам прокатиться со мной и матушкой до дома и зайти на утренний чай. Погода сегодня прохладная, не для дальних прогулок. А мы прекрасно поместимся в коляске вчетвером. Я смею надеяться, вы не будете против нашей компании?

- Спасибо. С удовольствием, - мягко ответила Шерил.

Джейсон улыбнулся ей. Его голубые, нежные глаза светились счастьем и смотрел он ими только на нее одну. Руки его нервно подергивались, уголки губ то поднимались вверх, то опускались вниз.

- Я только схожу за коляской. Матушка, Шерил, подождите меня здесь, - в спешке сказал он.

Шерил провожала взглядом его высокую, сильную фигуру до тех пор, пока он не скрылся за высоким серым деревянным забором, отделяющим крохотную территорию церкви от загона, где вся почва была взрыта копытами.

-Холодно сегодня. Такая сырая погода вредна для здоровья. Хотя прежде я не припомню, чтобы молодежь так сильно куталась. Не было в моей молодости столько тряпок. Столько накидок и платков. Что же ты, Коутс? Ты счастлива? Стоило ли так долго тянуть с ответом?

Вуаль на объёмной и старомодной черной шелковой шляпке миссис Марек была теперь приподнята. Властный, колючий, строгий взгляд выцветших глаз заставил Алисию плотнее прижаться и почти повиснуть на руке Шерил. Однако же, миссис Марек и внимания не обращала на маленькую испуганную девчонку. Она испытующе смотрела на молодую женщину.

- Ты молчишь? Ты ведь вынудила его сделать это прилюдное признание. Все это было настолько неприлично, что соседям стыдно рассказать. Хотя, все и так уже все знают. Неужели стоило доводить до такого? Или тебе настолько хотелось оказаться в центре внимания?

Шерил молча смотрела в сторону церкви. Это почти уже двухсотлетнее маленькое каменное сооружение лепилось к подножию невысокого холма, поросшего лиственным лесом. Лес нависал над кровлей образуя естественную живую стену. В детстве ей часто хотелось залезть на этот каменный холм и посмотреть, что находится за ним. Но каждый раз, из года в год, ей это не удавалось. Холм был очень крутым, высоким, камни на его склоне были слишком скользкими и острыми, а ее выходной, праздничный наряд – слишком дорогим и неподходящим для этого.

- Ты поняла, что лучшей партии тебе все равно уже не дождаться и поэтому приняла его предложение? – продолжала допрос мать Джейсона. - Не молчи, это невежливо. Я же знаю тебя с детства. Да и ты меня знаешь тоже.

Какая-то деревенская женщина, в коричневом тонком чепчике и запачканной грязью юбке, с грудным младенцем на руках, удивленно глянула в их сторону.

- Сейчас по дороге поедут повозки. Миссис Марек, давайте отойдем в сторону.

Шерил, ведя Алисию под руку, первой шагнула на покрытую тающим грязным снегом, с истоптанной прошлогодней травой лужайку.

- Извините, нам нужно дождаться Уокера, чтобы предупредить его о том, что я не поеду не с ним, - добавила она.

Матушка Джейсона, не дождавшись от Шерил ответа, сменила тему.

- Продукты с фермы продаются плохо? Прежде Уокер ездил мимо нашего дома каждый день, а теперь всего лишь раза два-три в неделю. Торговля совсем не идет?

- Сейчас не лучший период, - уклончиво ответила Шерил.

- Это все из-за твоих сентиментальных глупостей. Люди много говорят о тебе. Ты ведешь себя неразумно и вызывающе.

- О чем вы говорите?

- О том, что ты купила «нечистого»! О чем же еще? А он хозяйничает на ферме твоих родителей. Он выгоняет людей, а они потом разносят сплетни о тебе по всей округе. Ты погубишь ферму, Коутс. Будь ты рассудительнее и умнее, ты и сама бы поняла, что нельзя так себя вести.

- На самом деле, все не так плохо. Уволенные работники были обижены. Но мой помощник уволил их за непослушание и лень.

Миссис Марек раздраженно дернула верхней губой, на которой топорщился ряд редких, жестких темных волосков. Лицо ее было темным, покрытым сеткой мелких сухих морщин. Видневшиеся из-под шляпки завитые волосы были тщательно уложены мелкими кольцами. Волосы ее были полуседые, серого оттенка, а острые широкие брови все еще оставались черными, как смоль. В молодости она, кажется, была очень красива. Но сейчас на ее лице проступал только лишь ее характер.

- Коутс, не делай глупостей. Подумай о своих покойных родителях, и о том, как ты будешь выглядеть в глазах общества. По твоему поведению будут судить и о нашей семье. Нужно держать лицо, Коутс. Нужно всегда думать о том, какие последствия повлечет за собой каждый твой шаг. Ты понимаешь меня?

- Я понимаю, миссис Марек.

- Ты должна изменить свои привычки. Держаться скромнее, быть тише и отныне каждую неделю посещать церковь. От этого зависит ваше будущее. И ваших детей, и всего нашего рода. Мой сын – единственный кто унаследует нашу фамилию, дом, землю. Ты сама знаешь, каким трудом нам все это досталось. И ты тоже несешь за все это ответственность.

- Я знаю, - ответила Шерил.

- Он очень сильно любит тебя. Всю свою жизнь. Это правда, которую я вынуждена принять. Он заслуживает счастья. Джейсон – прекрасный человек. Но я не уверена в тебе, - тихо добавила пожилая женщина.

- Почему? – так же тихо спросила Шерил, смотря мимо собеседницы на проезжавшие мимо них по дороге повозки деревенских жителей.

- Ты и сама знаешь почему.

Миссис Марек скосила взгляд на Алисию и та, потупив глаза, буквально влипла в бок своей крестной.

- Подумай над этим, Коутс, и дай мне обещание. Что ты примешь решение и будешь верна этому решению всю жизнь. Отбросишь свои сомнения, фантазии, страхи и станешь моему сыну лучшей женой. Такой, которой он заслуживает.

- Я обещаю… подумать, - едва слышно произнесла Шерил.

Алисия подняла голову и посмотрела на ее застывшее, точно остекленевшее лицо.

- Наша коляска подъезжает. Мне нужно подойти к Уокеру. Извините, миссис Марек. Алисия, пойдем.

Когда они с Алисией доковыляли до своей коляски, управляющий уже соскочил на землю и распахнул перед ними черную дверцу.

- Алисия поедет одна, Уокер, - сказала Шерил, - Отвези ее домой. Я приеду сама, чуть позже. Садись, детка, давай я тебе помогу.

Чуть позже Шерил вернулась назад, к уже ожидающим ее матери и сыну.

Глава 7

Воскресные службы и чаепития в доме жениха стали ритуалом. Спустя три недели, так же, как и в первый раз после оглашения, Джейсон вез Шерил к себе домой после службы.

- Придет день, когда я повезу тебя этой дорогой уже в качестве своей жены.

Шерил улыбнулась и пожала его большую теплую руку.

Зима заканчивалась. Снег больше не держался на земле, стаивал, едва выпадая. Вдоль дороги, на садовых лужайках бурыми кучами лежали сметенные ветром прошлогодние яблоневые и дубовые листья. Небо светлело с каждым днем. Облака стали выше и быстрее, а ветер, дующий с океана, приносил резкие запахи йода и соли.

Отъехав от деревни Джейсон остановил коляску. В это воскресенье они поехали на службу только вдвоем. Матушке нездоровилось, а Алисия, для которой каждая такая поездка была испытанием, тоже осталась дома.

Дорога была совершенно пуста. Скользкая от грязи, сырая и серая. Серыми были спящие поля, а высокая жимолость, служившая полю оградой и тянувшая ровной, аккуратно подстриженной лентой далеко вперед, казалась мертвой. Они были здесь совершенно одни. В выходные дни в сторону двух, стоящих в отдалении, у самого леса, ферм, почти никто не ездил.

Шерил подняла голову вверх. Прямо над ними раскинул в разные стороны узловатые ветви крепкий вековой дуб. Летом он напоминал своей густой и мощной кроной огромный шатер. Но даже сейчас, когда его ветви были голы, они все равно создавали иллюзию защиты и безопасности.

Джейсон любил целоваться с ней под этим дубом. Вся его нерастраченная страсть каждый раз обрушивалась на невесту в этой чистой, новенькой коляске, за поднятой задней стенкой, легко превращавшейся в полукруглую крышу.

Она закрывала глаза и почти не дышала, не пытаясь ни отстраниться, ни сделать движение в ответ. Он наваливался всем телом и вжимая ее в сидение, почти душил своей любовью. Откровенно говоря, в свои почти что тридцать лет, она не знала, до какой степени ей можно было позволить ему делать все это. В первый раз такое поведение ее испугало, но она, как обычно, быстро справилась с собой, не подав и виду. Затем привыкла. От долгих и глубоких поцелуев у нее болело лицо и распухали губы. Кожу до красноты царапала жесткая мужская щетина. Большие, сильные руки без остановки гладили ее по плечам и по спине. Больше он ничего не касался.

- От тебя пахнет земляникой, - шептал ей Джейсон. - Как в детстве. Помнишь, как мы в детстве собирали на лугах землянику?

Шерил помнила. Более того, она до сих пор ходила летом в дальние луга у леса, и топча там предназначенную для сенокоса траву, собирала сказочные, крупные и ароматные ягоды, которые, кажется, стали с тех пор еще крупнее и слаще. По правде говоря, она больше ела, чем собирала. А когда уставала, то опускалась на колени либо падала прямо в высокую, густую траву и лежала на спине, наблюдая за небом, окаймленным светлыми травяными метелками, за жизнью маленьких насекомых, которые скакали, ползали, хрустели, стрекотали, порхали над ней. Слушала пение птиц, доносящееся из леса, и ощущала на себе нежные прикосновения солнца и мягкого, теплого, ароматного ветра.

Летом она всегда жила на ферме. И ночевала в той крохотной, узкой комнате с выходящим на крышу сарая окном. Теперь эта единственная жилая комната напротив кабинета ее отца была занята. Да и ей теперь будет не до того. Прошлое лето было последним свободным летом в ее жизни.

Шерил закрыла глаза и отдаваясь жадным поцелуям в пахнущей новеньким лаком коляске, рассеянно думала о том человеке, который занял ее любимую когда-то комнату. Она вспоминала, как он сидел перед ней за маленьким, непокрытым деревянным столом тем единственным вечером, когда они вместе пили на ферме чай. Они тогда молчали. На его лице плясали тени от горящего рядом светильника. Она тайком следила за тем, какую еду он берет. Слава богу, теперь он спокойно брал то, что было на столе. Руки его, тонкие и изящные, казалось были предназначены только для тонкой, ювелирной работы. Он держал чайную ложку двумя пальцами, едва касаясь ее и, размешивая сахар, ни разу не дотронулся ложкой до фарфоровых стенок. Его движения были легки, спокойны и совершенно бесшумны. Темные волосы на его голове были хорошо и ровно сострижены и больше не закрывали ему лоб и глаза. Лицо его было теперь открытым и его можно было рассматривать снова и снова.

Это лицо… Совершенно нездешнее. Удлинённой формы, идеально симметричное, с высоким гладким лбом и темными, тонкими бровями вразлет. Большие внимательные глаза. Но веки над ними опущены. На щеках лежат тонкие тени от ресниц. Тонкие губы неподвижны, и под нижней, на скульптурно гладком подбородке, тоже пролегла тень. В темноте, в тени, при тусклом комнатном свете с этими своими рожками он похож не на человека, а на ожившее произведение искусства или на героя старинных сказок. Фавн, падший ангел, демон… существо, живущее в чужой среде. И это был ее собственный пленник.

Шерил ответила на горячий, жадный поцелуй. Джейсон застонал от восторга прижимая ее к себе. Ей стало больно. Но она, из-за внезапного осознания, и вспыхнувшего затем, все нарастающего чувства тревоги, почти не чувствовала своих сдавленных до предела, ноющих ребер.

Ей было тревожно всю дорогу до его красивого высокого белого дома с двумя колоннами на входе, с большими светлыми окнами увитыми спящими розами. Дома, стоящего на краю света, слишком красивого для их глубинки. Дома с большой, светлой, праздничной гостиной и зимним садом с южной стороны, в котором висели на зеленых ветках желтые крупные лимоны. Она видела перед собой этот дом наяву, но все равно, точно спала, плавая в этой тянущей тревоге и все никак не могла проснуться. Время замедлилось, словно мельничное колесо в иссякающей, умирающей реке, вода в которой стала липкой и густой, точно смола. Вот-вот и колесо остановится, замрет и тогда начнется новый отчёт времени – на исход, на окончание ее жизни.

Наверное, я снова больна, - успокаивала себя Шерил, прекрасно понимая, что обманывается этими мыслями. Тело ее было здорово. А вот душа болела. И она знала эту боль слишком хорошо. Ей много раз приходилось переживать ее, пропускать ее через свое сердце как долгую, режущую нить. Она проходила этот путь умирания с каждым из членов своей семьи, а теперь ей некого было провожать. Но душа болела, и она с тревогой думала о том, что теперь настал и ее черед. Это было предчувствие, усиливающееся с каждым днем, лишающее сил, радости и мыслей о будущем.

Маленькая коляска свернула с общей дороги на дорогу, ведущую к ферме Джейсона. По обеим сторонам раскинулись землисто-серые луга, неровные, плавно перетекающие в неглубокие низины и холмы, похожие на морские, играющие друг с другом, волны. Совсем скоро этот луг покроется яркой зеленой травой и на нем вспыхнут тысячи желтых цветов. А над всем этим зелено-желтым прольется ярко-голубое, бесконечное, вечное. Луга уже затаились в ожидании весны. Она равнодушно осматривала родные, знакомые каждой ямкой и кочкой, каждым кустом и деревом окрестности. Она не радовалась скорому приходу весны.

- Шерил, Каландива хорошо справляется со своей работой? Ты им довольна? – спросил Джейсон. Он всю дорогу ехал, повернувшись к ней и почти не глядя на дорогу. Поводья в его руках свободно висели, и светлая крупная кобыла шла под горку удобным ей, ленивым и неспешным шагом.

- Уокер теперь у него на посылках, ведь так? – продолжал спрашивать Джейсон. - Этот чужестранец хитер, как сатана. И да, он отлично знает язык, говорит чисто, а в этой странной шляпе, которую он теперь носит, его не отличишь от наших. Настоящий хамелеон. Он ладит с местными. Не будь рогов на его голове, то он бы, как делец, пошел очень далеко. Я думаю, что он, скорее всего, разбогател бы и стал, годам к пятидесяти, членом какого-нибудь модного столичного клуба. Он очень быстро и хорошо соображает. Ты бы видела, как ловко он убедил Джона Пирси продать нам сухие и самые ровные доски. Да еще и рассрочку растянул почти до самой следующей осени. Пирси только голову чесал, но отказать ему не смог.

- Обаяния ему не занимать. Если ему выгодно, то он на него не скупится, - заметила Шерил. –Они с Уокером работают вместе. Каландива учится работе с животными. Но с финансами он справляется, конечно, куда лучше нашего старика. Этой зимой мы почти рассчитались с долгами. И это несмотря на то, что прибыли не так много.

- Ты настолько ему доверяешь? – искренне удивился Джейсон. - Нет, я бы на твоем месте не допускал такого. Подумай, Шерил. Ведь пользуясь такой свободой, он может сотворить что угодно.

- Я вижу результат, - уклончиво ответила она. - И к тому же, он постоянно передает мне записки, где указывает все свои действия: доходы, расходы, покупки. Мне этого достаточно.

- Уокер, в итоге, превратился в простого развозчика, - Джейсон засмеялся. -Его самого это не смущает?

- Его жалованье не уменьшилось, а забот стало куда меньше. А амбиций у него и так никогда не было.

- Зато у «нечистого» их навалом! – заметил Джейсон. - А планов на твою ферму и того больше. Но мне все же кажется, что это становится опасным.

Шерил бросила на жениха короткий взгляд.

- Не называй его так. У него явно обостренное самолюбие. Он хоть и шутит, но я вижу, что он с трудом выносит бессмысленные и глупые унижения.

- Глупые унижения? Но их все так называют... Да и что с того, в конце концов? Какое самолюбие может быть у купленного человека?

- Такое же, как и у всех прочих людей, Джейсон. Тем более, когда человек знает себе цену, и на многое способен, и многое пережил.

- Многое пережил? Они ведь сами сдавали солдатам свои города. Ты знала об этом, Шерил? Они боялись осады и оружия. И даже не думали защищаться. Возможно, жилось им не так уж и хорошо, раз они сотворили такое со своими людьми.

- Джейсон, но ведь мы тоже не стреляем по заходящим в наши гавани чужим кораблям. Независимо от того насколько трудно или легко нам живется. Мы принимаем гостей, ведем цивилизованную торговлю. Скорее всего, они рассчитывали именно на это. На мир, на переговоры, но не на войну…

Джейсон задумался.

- Ты ведь общался с ним, - продолжила Шерил. - Разве этого недостаточно для того, чтобы понять ход его мыслей?

Марек покачал головой.

- Шерил, зачастую он мыслит так же, как мы. Но он научился всему уже здесь. Он долго прожил в столице и условия его жизни очень сильно отличались от тех условий, в которых живут его соплеменники. Ты просто не видела этого, Шерил, ведь ты не бывала на улицах Локторна. Там десятки, а то и сотни таких же как он, рогатых мужчин и женщин. И многие из них совсем не такие образованные и ухоженные как этот распрекрасный Каланди́ва. Некоторые из них действительно похожи на дикарей.

- Они не виноваты в этом. То, как с ними обходятся, это вина их хозяев. Если любого из нас поставить в те же рабские условия, то не станем ли мы такими же дикарями? Любой ребенок развивается благодаря тому, что видит вокруг себя. Окажись маленький человек в стае собак, разве не станет он вести себя так же, как собака?

Джейсон улыбнулся ей, но на этот раз грустно.

- Только не говори такие речи на людях, Шерил. Никто не поймет тебя.

- Что же здесь непонятного? Отними у человека одежду, и он останется нагим, отними у него воду, и он не сможет смыть грязь, лиши его дома, и он станет жить на улице. Не давай ему возможности заработать на все это, и он станет жить как дикарь. Не хмурься, Джейсон, это правда.

- Милая... я даже не подозревал, что в тебе столько христианского милосердия и всепрощения.

- Разве я кого-то жалею? Это правда жизни, не более, – спокойно ответила Шерил.

В молчании они подъехали к дому. Джейсон остановил коляску и помогая невесте сойти с высокой ступеньки, приобнял ее за талию, а затем прижал к себе и закружил в воздухе. Шерил только охнула.

- В последнее время ты выглядишь грустной, - сказал он, опуская ее на ровную, усыпанную мелким камнем дорожку. –Я это вижу. У тебя грустные глаза и ты говоришь грустные вещи. Шерил, милая, я очень счастлив, но не ослеплен счастьем. Я вижу твою грусть и задумчивость. И мне страшно спрашивать тебя : почему? Но, думаю, мне придется это сделать.

- Почему? – Шерил растерянно посмотрела на него. – Потому что мне страшно.

- Чего ты боишься?

- Будущего, - спокойно ответила она.

Джейсон покачал головой.

- Будущее очевидно. Будут перемены, но не такие уж серьезные. Мы будем вместе и придет лето…и вообще…наша жизнь будет такой, какой ты захочешь ее прожить. Мне кажется, я могу сделать все, если ты будешь рядом. – Он вздохнул. – Ты привыкла быть одна. Ты потеряла всех близких. Может быть, поэтому ты настолько остерегаешься сблизиться с кем-то? Из-за страха его потерять?

Шерил молчала. Лицо ее было неподвижно. Джейсон ждал ответа, и она кивнула.

- Возможно.

- У нас все будет по-другому! – с готовностью ответил он. – Мои сестры станут твоими сестрами, я всегда буду рядом с тобой, ты забудешь об одиночестве. А потом, когда у нас с тобой родятся дети, ты и вовсе забудешь о своем прошлом.

- Дети? - пробормотала она. – Ну, до этого еще далеко… Мне холодно, Джейсон, давай войдем в дом.

- Конечно, пойдем скорее! Не стоит вести такие разговоры стоя на крыльце.

В отдалении, у угла дома уже давно дежурил конюх. Увидев подаваемый хозяином знак, он подошел и взял кобылу за поводья чтобы увести ее.

Большой дом казался пустым. Стол был накрыт ко второму завтраку, но за ним никто не сидел. Угли в камине тихо потрескивали, а по деревянному, начищенному полу гулял сквозняк. Сырой, промозглый ветер с океана добрался даже сюда. От него отяжелели портьеры и скатерти, застыл в комнатах воздух и даже огонь в камине как будто озяб.

- Снова дует с океана, - заметил Джейсон дергая металлическую задвижку на оконной раме в безуспешной попытке закрыть окно поплотнее. - С каждым годом зима становится все более сырой и промозглой. Нужно утеплять дом.

Девушка, служившая в доме Мареков горничной, выглянула из-за кухонной двери и заметив вернувшихся молодых людей, скрылась.

- Надеюсь в этот раз чай будет горячим, - снова пробормотал Джейсон. – А не как в прошлый раз. Холодный чай после прогулки на холодном ветру просто ужасен.

Шерил улыбнулась. Привычка Джейсона бормотать себе под нос делала его милым. Из-за нее он порою он напоминал большого, доброго и старательного, но сильно озадаченного ребенка.

Из кухни тянуло свежим хлебом и отсыревшим углем. Шерил прошла мимо стола, приблизившись к вечнозеленому тропическому растению с огромными темно-зелеными листьями. Эта лиана росла из большой деревянной бочки и находилась в гостиной уже много лет. Она занимала всю стену между двух окон и, кажется, стремилась захватить еще больше пространства. Зеленый толстый ствол изгибался, опираясь на крепкую гладкую палку, к которой был привязан в нескольких местах, резные листья смело раскинулись. Прежде Шерил не обращала на это экзотическое, чужое растение особого внимания. Оно здесь было, кажется, всегда, как будто шло в одном комплекте с красивой и дорогой обстановкой дома.

- Откуда у вас эта лиана? - Она коснулась пальцами прохладного, глянцевого листа.

- Лиана? Ее нам привез Фернанд Трисби, муж Аделины. Из очередного своего плавания.

- И куда же он плавал? – снова спросила Шерил.

- В Индию. И в разные другие страны. Чего они только не привозили тогда. За пятнадцать лет он много где успел побывать

- Я помню, он привозил попугаев.

- Да, маленьких попугаев в клетках и морских свинок тоже, - подтвердил Джейсон подбрасывая в камин побольше угля. - Мари! – громко крикнул он в сторону кухни. - Готов ли чай?! Мы ужасно замерзли.

- А вот и я!

Звонкий женский голос встряхнул весь дом. Джейсон уронил угли на пол, а на кухне жалобно звякнули тарелки. Младшая сестра Джейсона ворвалась в комнату.

- Сюрприз!

- Сестра! Ты как здесь оказалась?

Игнорируя брата, Меридит бросилась обнимать подругу.

- Я так соскучилась!

Джейсон вздохнул, покачал головой и присел на корточки, чтобы собрать рассыпанный уголь. Часть камешков откатилась дальше. Попав на светлый, чистый ковер, они оставили на нем черные дорожки.

- Ты здесь! Я так рада! Я тебя не брошу, Коутс! Я приехала ради этого! Платье, фата, букет невесты! Ты же знаешь, у меня прекрасный вкус! Я привезла столько журналов!

Меридит оглянулась в поисках своего чемодана.

- Ах, да, его сейчас принесет Льюис! Так вот. Я купила рулон кружев! Мы закажем самое модное! Эх, живи ты в городе, ты стала бы популярна как Энн Листер! У тебя же потрясающая фигура! Очень жаль! Очень жаль, что ты хоронишь себя в этой глуши. Ну посмотри на него? Зачем он тебе нужен с этими своими овцами?! Хотя я знаю, ты любишь деревню и тебе здесь хорошо! Ты станешь мне сестрой, и мы будем вместе растить наших детей, которые тоже будут братьями и сестрами. Смотри!

Меридит схватила руку Шерил и прижала ее к своему животу, давая ощутить сквозь платье его упругую выступающую часть в самом низу.

- Льюис все-таки умудрился это сделать, - прошептала она, склоняясь к уху Шерил. - Ах, как он старался, как старался. Иногда это было просто невыносимо. Но теперь все получилось, и он доволен.

- А ты? – так же тихо спросила Шерил осторожно убирая свою ладонь.

- А я надеюсь, что я не умру, - Меридит звонко рассмеялась.

Она отстранилась, а затем снова обняла подругу. Руки у нее, кажется, слегка дрожали.

- А ведь я на два года младше тебя. И замужем уже почти три года. Хорошо, что ты согласилась стать женой этого увальня. Иначе он бы высох от тоски по тебе. Мы все этого ждали, и, если быть откровенной, как-то вы слишком затянули. Так что теперь – вперед. Посмотри на меня. И ничего не бойся.

- Я не боюсь.

- Тогда почему у тебя такой испуганный вид?

- Ты приехала надолго? – спросил Джейсон из другого угла комнаты. - И где твой муж?

- Льюис скоро придет. А я останусь настолько, насколько смогу. А ты как будто недоволен, что я приехала. Не дуйся. Ах, Шерил, ты останешься сегодня здесь, в той комнате? Мы обо всем поговорим. У нас столько дел!

- Да уж, дел действительно невпроворот, - усмехнулся Джейсон.

- Много ты понимаешь, брат! Коутс тебе еще не жена. Так что не спеши ехидничать и смеяться над нами!

Джейсон пожал плечами и отвернулся.

- Нет, мне до сих пор не верится… Еще с того вечера. И знаешь, выражение твоего лица не изменилось с тех пор. Ты выглядишь так, как будто тебя застали врасплох.

- Меридит! Это ты! – громкий надтреснутый голос донесся из-под лестницы.

- Матушка! Да, я приехала. Я бегу к вам, мама! – Меридит оставила Шерил и бодрым шагом пересекла гостиную.

Шерил подошла к окну. Она увидела мужа Меридит, худого и тонкого мужчину в высоком черном цилиндре. Никто из слуг ему не встретился, поэтому он сам нес к дому два огромных, обитых коричневой кожей чемодана.

- Джейсон, Льюису нужна помощь, - сказала Шерил.

Джейсон вышел. Оставшись одна, Шерил огляделась, быстро оторвала от лианы маленький листок, который приметила еще раньше. Она быстро спрятала его в висящей на поясе тканевой сумочке.

Уставшая с дороги Меридит после завтрака почувствовала слабость. Все члены семьи стали кружиться вокруг нее, ругать ее за необдуманное решение приехать. А Шерил, поскольку ничем не могла помочь, тихо отправилась домой.

Пешком, если не по дороге, а через поля, идти ей было недалеко. Она шагала не спеша, наслаждаясь свободой и тишиной. Сырой ветер пах морем. Он шевелил высохшие травы: легкие, мягкие, как детские волосы, пепельно-серые, качал прошлогодние, длинные, одинокие стебли. Она шла по чужой земле. Вот уже тридцать лет, как эти пологие, плодородные луга принадлежали Джейсону Мареку. Но она всегда помнила, о том, что сто лет назад эта земля была пожалована ее прадеду самим королем.

Шерил думала о своей давней подруге. Меридит не была глупа, но, к сожалению, была очень прямолинейна и болтлива. И неприятнее всего была ее дикая прозорливость. Она мгновенно считывала любые знаки: вздохи, взгляда, молчание. Меридит делала из этого всего очень точные выводы. В юности эти ее способности не особенно тревожили Шерил, но сейчас все изменилось. Слишком много тайн, двойных смыслов - они стали взрослыми. Меридит, в некоторой мере, все еще могла позволить себе непосредственность, легкую общительность и беззаботность. Но Шерил – нет. Да это и не было в ее характере. Но она не обижалась на сестру Джейсона. Она привыкла принимать людей такими, какие они есть. Она искренне жалела подругу, потому что чувствовала ее страх. Привычный ей самой, одинокий, растерянный женский страх перед суровой и равнодушной жизнью.

Дорога ее взбодрила. Мрачные мысли рассеивались. Погода менялась: сквозь мутные, рваные светлые тучи пробивались редкие солнечные лучи, оживляя серые, еще неживые, уходящие вдаль луга. В детстве конец зимы казался ей долгим, почти бесконечным и очень однообразным. Но сейчас она замечала малейшее изменение в природе. Сырость – по потемневшим стволам деревьев, смену ветра – по собственным ощущениям на коже и по его запаху, приближение солнечного дня – по ставшему высоким, посветлевшему небу.

Ботинки ее были все грязи. Земля оттаяла, покрылась мелкими землистыми лужами, и прошлогодняя редкая трава, выросшая на муравьиных кочках, развевалась на ветру. Дом Шерил был уже близко. Он располагался в низине. Одинокий, не окруженный с восточной стороны ни деревьями, ни постройками, он выглядел беззащитно. Серая крыша, серые каменные стены, старые узкие окна. Разбитый перед фасадом сад казался с полей очень маленьким, а тропинка, ведущая от дома к старым толстым ивам у дороги, вилась тонкой ниткой.

На дороге, у калитки что-то чернело. Шерил пристально всматриваясь, по очертаниям угадала, что за ивами стоит коляска. Она ускорила шаг. Возможно, это был всего лишь Уокер, приехавший по какому-то делу, но в любом случае, ей стоило поторопиться.

Подходя к дому, она запыхалась и раскраснелась. Еще прежде она поняла, что коляска была не с фермы. Перед входной дверью ее дома дожидался констебль.

- Мисс Коутс! - выкрикнул он, едва завидев ее. – Это вы? Наконец-то!

Перед ней был еще довольно еще молодой человек с серьезным, свежим и гладко выбритым лицом. Его серые глаза выглядели уставшими.

Добрый день. Меня зовут Питер Винтер. – Представился он. – Я констебль из Уорентона. Вы же мисс Шерил Коутс, правильно?

- Да, это я, - ответила она, поправляя сбившийся капор и приглаживая выбившиеся из-под него волосы.

- Вы живете одна, мисс Шерил? Мне никто не открыл.

- Нет. Я живу с компаньонкой и прислугой. Прошу вас, пройдемте в дом.

Дом был заперт изнутри. Шерил безнадежно дергала витую черную ручку.

Спустя несколько минут дверь так никто и не открыл. Тогда хозяйке дома пришлось идти мимо кухонных окон к кладовке, где Алисия любила прикорнуть на деревянной лавке после своих немногочисленных обязанностей. Шерил, едва дотянувшись, постучала кулаком в высоко расположенное прямоугольное окно.

- Алисия! Я вернулась! Ты слышишь?! Открой дверь! – прокричала она.

Им пришлось ждать, пока заспанная Алисия впустит их в дом. Шерил пригласила констебля в гостиную, а сама ненадолго скрылась в кухне. Подбросила дров в печь, велела Алисии подготовить чайный поднос. С пол минуты она переводила дыхание. Пригладила волосы и сполоснула лицо холодной водой перед крохотным, висящим на стене зеркальцем. Затем Шерил отыскала на верхней посудной полке уже запылившееся письмо и только после этого вернулась в гостиную.

- Извините за такой прием. Я была на церковной службе со своим женихом и задержалась по дороге домой. А моя компаньонка – калека. Ей сегодня нехорошо, она крепко заснула и не слышала, что кто-то пришел. Я знаю, вы приехали издалека. Если позволите, чуть позже я смогу угостить вас чаем.

- Благодарю, мисс Коутс. Я приехал к вам по одному важному делу, - произнес он, смотря на нее со спокойным, серьезным видом.

Шерил, до этого стоявшая за спинкой дивана, обошла его и присела напротив.

- Я хочу поговорить с вами по поводу вашего корнуанца. Наше письмо, я вижу, вы уже получили.

- Да, - Шерил взглянула на бумагу в своей руке. – Письмо я получила.

- Мисс Коутс, я вынужден повторно, теперь уже лично сообщить вам, что Аллен Каландива должен вернуться по требованию своего хозяина, мистера Голсуори, обратно, на свое прежнее место жительства. Я приехал затем, чтобы забрать его и перевезти в Уорентон, чтобы оттуда уже передать его мистеру Голсуори. Как и было указано в письме, городская управа вернет вам все заплаченные за него деньги. Вы не понесете совершенно никаких потерь.

- Извините. Я вынуждена отказать, - быстро и четко ответила Шерил смотря на констебля немигающим, пристальным взглядом. -Этот человек принадлежит мне, и я совершенно не намерена его возвращать. Все бумаги на сделку, а также паспорт Аллена Каландивы, находятся у меня.

- Сожалею, но сделка не совсем незаконной, мисс Коутс.

- Сделка была совершена между мной и управлением города законно. А незаконной она была признана без моего участия. В чем же ее незаконность, позвольте узнать?

- В письме это четко обозначено. Мистер Питерс Голсуори обратился в полицию по поводу сбежавшего корнуанца в тот же день, как только обнаружил его исчезновение. Мистер Голсуори несет ответственность за свою собственность.

- Насколько я знаю, мистера Голсуори в те дни не было в городе. Мистер Питерс Голсуори был в отъезде и вернулся домой уже после исчезновения Каландивы. К тому времени, тот уже успел побывать в заточении у семьи фермеров, потом в тюрьме, потом побывать на площади, где его собирались прилюдно наказать. И все это время мистер Голсуори не знал, где находится Каланди́ва и не предпринимал никаких попыток его отыскать. Каланди́ва был пленен повторно. Но поскольку его хозяин не объявился, он был продан как принадлежащее городу имущество. Это означает, что Голсуори лишился на него всех прав. Насколько я знаю, кроме побега, никаких других преступлений за Алленом Каландивой не замечено. Или я ошибаюсь?

Констебль, если и был удивлен ее словам, то не подал вида. Однако же, взгляд его изменился. Он ненадолго задумался, глядя на сидящую перед ним женщину. То, какой свободной и стремительной походкой она приближалась к дому, говорило о многом. Речь ее была такой же: уверенной, смелой, прямой.

- Кроме побега, никаких преступлений на нем нет. Но все же….

- Я так и думала, - сухо произнесла Шерил. -Этот человек ни в чем не виновен. Оставьте его в покое.

- Мисс Коутс, я полагаю, этот корнуанец, так или иначе, намерен осуществить то, что он задумал. Я думаю, вы уже и сами поняли, что он Хранитель. Он сбежит и отсюда. Тем более отсюда, уж извините меня. За такими как он, нужен особый надзор, но и посадить его на цепь - невозможно. Вы же понимаете?

- Я понимаю то, что закон защищает хозяина от преступлений, совершенных его собственностью. Соверши сбежавший слуга грабеж, убийство или же насилие, хозяин отказывается от него и уже не несет никакой ответственности за его поступки и дальнейшую судьбу. Я полагаю, мистеру Голсуори потребовалось время, чтобы убедиться в том, что его корнуанец не пролил чьей-то крови и не совершил никакого иного преступления.

- Это верно. Но мистер Голсуори не отказывался от своих прав.

- Как и я от своих. Ведь перед законом равны все, не правда ли? Я купила его не зная, чисты ли его руки, не запятнаны ли они чьей-то кровью. Я слепо приняла на себя ответственность за этого человека.

Шерил пристально смотрела на собеседника. Она была готова к этому разговору. И ее дядя – единственный оставшийся у нее родственник, был не против помочь племяннице в том, чтобы собрать для нее всю возможную информацию о Питерсе Голсуори, его образе жизни, а также о том, как закон регулирует продажу и покупку в их стране рогатого народа.

- Но время мистером Голсуори было упущено. Каландива был захвачен и продан. Он стал собственностью другого дома. Мистеру Голсуори нужно было более внимательно следить за своим имуществом.

Констебль опустил глаза в пол. Вздохнул и покачал головой.

- Я понимаю, вы по какой-то причине не хотите его отдавать. Он так сильно вам нужен? Скажите, он здесь? Вы же не продали его?

- Каландива живет и работает на моей ферме. Он служащий на должности помощника управляющего.

- Стало быть, он находится на ферме. Это хорошо. Насколько я знаю, он образован. И может выполнять любую работу. Это очень ценный… экземпляр. Его цена гораздо выше, чем вы за него заплатили, мисс Коутс.

- Цену назначала не я, а члены городского управления. И если уж на то пошло, то для меня эта цена была очень высокой, мистер Винтер. Поэтому здесь мне не о чем говорить с вами. Каланди́ва останется на моей ферме.

- Хорошо, я понял вас, мисс Коутс. Но могу я посмотреть документы?

Шерил не двинулась с места. Констебль теперь уже был явно был удивлен ее решительностью и осведомленностью. Кажущаяся беззащитной и даже дикой, в этой своей глуши, эта молодая женщина произвела на него сильное впечатление.

- Вы, несомненно, можете мне доверять, - с некоторой долей иронии в голосе проговорил он. -Я не представляю интересов мистера Голсуори. Я всего лишь исполняю свой долг перед законом. Проверив документы, я покину ваш дом. Но вы должны знать, что после вашего отказа вернуть Каландиву прежнему владельцу, с вами будет общаться его адвокат. Вполне возможно, вам придется решать этот вопрос в мировом суде.

- Как скажете, мистер Винтер, - ответила Шерил. - Так, может быть, все-таки чаю? Дорога до Уорнетона занимает не меньше часа. Я часто бываю в городе, и поэтому знаю, как утомителен этот путь.

- С удовольствием, мисс Коутс. Так вы... держите в городе лавку? – спросил он.

- Еще нет, но я собираюсь ее там открыть.

- И кто же занимается этим? Неужели вы сами?

- У меня есть помощники. Подождите немного, я сейчас вернусь.

Минут через десять Шерил пришла в свою маленькую гостиную с подносом в руках и с бумагами, спрятанными в карман коричневого домашнего передника. Она вела себя как гостеприимная хозяйка и очень вежливо общалась со своим гостем. Через полчаса, напившийся крепкого горячего чаю констебль покинул ее дом. Шерил провожала его взглядом, стоя у окна и крепко сжимая в руке бумаги. Констебль с такой красивой фамилией действительно ничего не мог здесь поделать, но вот адвокат… Это было уже куда серьезнее.

***

Начало весны выдалось холодным. Сырые ветра и дожди сменялись ночными заморозками, покрытая коркой льда земля по утрам становилась похожей на каток. А одним утром деревья в саду все, до самой маленькой веточки, обледенели и затем несколько дней стояли, точно закованные в хрусталь. Это выглядело сказочно, волшебно, но, в то же время, вызывало ноющую тревогу. Особенно когда из-за низких, тяжелых серых туч на короткий миг выскакивало точно рассерженное, желто-серое солнце. Сад, весь заколдованный, вспыхивал, переливался на свету.

Дневной свет в доме был тусклым, холодным, каким-то выцветшим, неживым. Из-за этого все предметы в комнате казались блеклыми, даже принесенные Джейсоном зимние розы. Бессмысленно дорогие и невероятно нежные, они как будто изменили свой цвет с дымчато-розового на серый.

Всему виной был дующий с Арктики ветер, приносящий сырость. Ледяной дождь все не прекращался. Ночами было слышно, как твердые капли громко бьются в тонкие оконные стекла, да потрескивают в камине раскаленные угли.

Шерил смотрела прямо перед собой. Кушетка в ее комнате была тесной, узкой. Желтый бархат вытерся с краю и теперь ткань лоснилась пятнами, отливая коричневым. Эта кушетка принадлежала ей еще с детства и была заказана именно для нее. Родители ставили ее в своей спальне, подкладывая с краю подушки, чтобы маленькая боязливая девочка, или же просто маленькая хитрая девочка, не упала во сне на пол.

От неудобного положения у нее ныла шея, а деревянная гладкая боковая ручка, вырезанная в виде львиной лапы, больно врезалась ей в бок. Джейсон точно сошел с ума. Руки у него были шершавые и большие, губы мокрые и горячие. Он был нарядно одет, но от него все-равно немного пахло овчарней. Этот мягкий, теплый овечий запах она очень любила. Но, к несчастью, он напоминал ей детство и то время, когда Джейсон был ей другом и даже больше - старшим братом и защитником. Возможно это, а возможно, что-то другое мешало ей радоваться тому, как сильно и страстно он ее любит. Она не отвечала на поцелуи, не закрывала глаза, не обнимала его в ответ. В его руках она была теплой, но как будто неживой.

Но Джейсон в своем исступленном желании не замечал этого. Он наслаждался моментом и, жарко дыша, крепко прижимался то к ее губам, то к нежной шее, то к груди, к тому месту, где по вырезу платья шла светло-зеленая полоска из плотного, узкого жесткого кружева.

Шерил сидела с напряженными плечами, откинув голову и думала о красоте. О том, какой будет эта весна и как скоро она придет. Иногда ей казалось, что она могла бы стать художницей, потому что догадывалась о том, что она, как и старые великие мастера, умеет видеть красоту во всем, что ее окружает и во всем, что ей нравится. В старом доме, в его скрипучих половицах и облупившихся белых стенах. В маленьком старом саду с низкой, поросшей мхом каменной оградой, в молодой, ярко-зеленой траве, покрытой утренней росой. В выпеченной краюхе хлеба, парящей, еще горячей. В коровьих глазах, в которых отражается покрытое желтыми цветами одуванчиков летнее поле. В падающем дожде, тающем на камнях снеге, в солнечных бликах черного лесного ручья, в травянистом болотце на краю поля и рое стрекоз, в холодном морском ветре, треплющем серые волны. Везде: в небе, на земле, в людях – она видела частички этой божественной красоты, и мир, благодаря этому, в каждом моменте ее жизни был для нее и прекрасен и дорог.

Но случалось и такое, что красоты было слишком много… И тогда ей начинало казаться, что она не может дышать. Ей было страшно, почти больно смотреть, но и оторваться было невозможно. Такое случалось редко, и она всегда боялась того, что внутри красоты может быть еще больше, чем на поверхности. И именно в эти дни, когда она стала невестой, и когда заканчивалась, казалось, самая долгая зима в ее жизни... даже воспоминание об этом было невыносимо. Это было нечто дикое, опасное, вдохновляющее, невозможное. Оно будоражило сознание, вызывало тревогу, приковывало к себе и причиняло душевную боль.

Вот уже две недели подряд каждый вечер она, не покладая руки, до рези в глазах, мастерила красивые рубашки из самой тонкой и белоснежной ткани, какую только смогла найти в своих запасах. Это помогало ей отвлечься. Рубашки она шила по старинным выкройкам, бережно хранимым еще со времен молодости ее родителей. И они все выходили очень красивыми: с широкими рукавами, собранными у узких манжет в мелкую, частую складку, с усиленными дополнительным слоем ткани плечами, с узким, жестким, полукруглым воротом. На груди, в вышитом травяным узором разрезе, она крепко пришивала маленькие плоские пуговицы из сине-розового перламутра.

А Джейсон все никак не мог напиться. Он не оставлял ее в покое. Руки его скользили по ее груди и животу. Он больше ничего не боялся. Он смял ей подол платья, давно сорвал шейный платок. Он его шумного дыхания и от сильного жара из камина, ей было душно. Она знала, что ему нужно, но при одной мысли об этом, у нее внутри все холодело. И чем дальше он заходил, тем сильнее ей хотелось вырваться. Наконец она не выдержала. Схватив Джейсона за запястья, Шерил с усилием отвела его руки.

- Стой, хватит. Пойдем…вниз. Пора пить чай, - проговорила она, глядя в его покрасневшее, налившееся жаром лицо.

- Нет, - шепотом ответил он. - Еще слишком рано. Сейчас еще только три часа, не больше.

- А мне кажется, что больше, - возразила она.

Он суетливо полез во внутренний кармашек своего узкого блестящего бежевого жилета. Достал серебряные часы, отщелкнул круглую крышку и посмотрел на темный циферблат.

Шерил посмотрела вниз и увидела рядом его круглые бедра, плотно обтянутые светлой тканью. Ноги его были плотно прижаты к ее ногам. Она сделала попытку подняться с кушетки.

Он схватил ее за ткань на юбке, дернул вниз и усадил обратно. Лицо его было в поту, ко лбу прилипли светлые пряди, а глаза казались темными.

- Еще рано, правда. Останемся здесь.

Он снова потянулся к ней всем телом.

- Отпусти меня, Джейсон - попросила она.

- Я не могу, прости, милая... Ты же все равно скоро выйдешь за меня. Я так долго ждал. Ты и представить себе не можешь, как это все тяжело для мужчины. Видеть тебя рядом и не прикасаться. Это невыносимо.

Джейсон положил руку на ее талию и крепко поцеловал в шею. В этот миг Шери поняла, что по-прежнему одинока. И только она в ответе за саму себя. Но слабость и стремление угодить — это не для нее.

- Джейсон, отпусти меня.

Он как будто ее не слышал. Ползущая вверх по колену рука вызвала у нее болезненный спазм. Она зашипела, точно разъяренная кошка. Пальцы у нее стали колкими, как когти. И она впилась ими в его плечи. Джейсон опешил и тут же расслабил руки. Шерил вскочила так резко, так что затрещала ткань юбки, которая была зажата под его ногами.

Сидя на кушетке, он ошеломленно смотрел на нее. Он точно сквозь туман видел, как она прошла через комнату, остановилась на пороге, у самой двери и только затем обернулась. Из ее прически выбилась прядь и теперь темной змеей вилась по узкой стройной спине.

- Шерил, ты же не передумала выходить за меня? – быстро спросил он.

- Конечно, нет. Я ведь дала тебе слово.

- Так почему ты уходишь?

- Потому что, пока я тебе еще не жена. - Ответила она, четко проговаривая каждое слово. - Ты должен понимать это.

- Я.…, я понимаю. Прости, - пробормотал он, опуская голову.

Она кивнула ему, а затем ушла. Мягкая и тяжелая ткань ее старомодного простого платья бесшумно взметнулась и исчезла. Это ее платье, как и все остальные, было очень скромным, но тем удивительнее было то, насколько ярко оно подчеркивало природную красоту и грациозность хозяйки. Никогда на ней не бывало пышного, шуршащего, модного платья. Она не носила нарядов из дорогих, переливающихся тканей. Ее главными украшениями были ее характер, смелость, сила духа и уверенность в самой себе. Шерил была неповторима. Джейсон еще некоторое время смотрел в оставшуюся приоткрытой дверь, затем снова достал свои часы, бездумно посмотрел на них, после чего швырнул на кушетку и в изнеможении опустил лицо в свои раскрытые ладони.

***

Мэридит очень скучала. Муж ее быстро уехал в город, а мать постоянно хворала, из-за чего ее характер становился лишь хуже. Старуха донимала придирками слуг, дочь, да и сына, порою, тоже. Из-за этого они норовили сбежать, и бывали вечера, когда оба, и брат, и сестра, дожидались Шерил в гостиной ее дома, в то время как она, измученная работой, только возвращалась с фермы.

Ее дом был тих и темен. В нем царил покой. Но приезжала молодая хозяйка, приветливая и веселая, пропахшая сладким молоком, уставшая и слегка растрепанная. Она быстро приводила себя в порядок, затем усаживала гостей за обеденный стол, где они пили чай и кофе, много разговаривали, шутили и смеялись, как, бывало, в прежние времена. Джейсон каждый раз что-то привозил из Уорентона: цветы, конфеты, бисквитные пирожные, мед, вино или же переспелые зимние груши. Он изо всех сил пытался угодить, из-за чего Меридит и Шерил подшучивали над ним, а он, похудевший, измученный, счастливый, весь вечер не сводил глаз со своей невесты. Привязанность его стала почти болезненной и это было заметно. Шерил опускала глаза под его жадным взглядом, ей не льстила такая любовь, она ее утомляла. Работы стало слишком много, поэтому хозяйка фермы перестала посещать воскресные службы и больше не ездила с женихом в одной коляске. Джейсон чувствовал, что она его избегает, душил в себе обиду и страх, а она порою уставала так сильно, что мечтала только об одном - лечь в постель и не шевелиться до самого утра.

Не только Джейсон, но и прочие, окружающие ее люди, заметили, что Шерил Коутс стала другой. Более зрелой, разумной, серьезной. Внешне она не менялась. Фигура ее оставалась по девичьи стройной, тонкой, нежной, но взгляд стал тяжелее, а в выражении лица появилась смелость. Она стала вести себя увереннее, стала спокойнее. В ее больших серых глазах все так же часто плясали искры, казалось, что ей хочется рассмеяться, но теперь она все чаще сдерживалась. Темные, алые маленькие губы оставались неподвижны, она улыбалась, но не смеялась, рассуждала, а не рассказывала.

Когда погода наладилась, чуть просохла земля и наконец-то сменился ветер, у всех земледельцев и фермеров началась спешная подготовка к посевным работам. Дел на фермах было невпроворот и поскольку управляющего Джейсон так и не нанял, ему приходилось заниматься всем самому. Привозя Меридит к Шерил, он жаловался, что оставленный на посадку картофель оказался поражен какой-то болезнью. Теперь, кроме всего прочему, ему придется еще и искать новые семена. А кроме того, мыши попортили много сена и мешков. Зерно из дыр так и сыплется на землю. У него тоже начались тяжелые будни и поэтому их веселые вечерние посиделки закончились. Теперь Джейсон работал с утра до вечера, а в перерывах привозил Меридит в гости к Шерил и уезжал от них, вздыхая с сожалением и тоской.

Шерил целовала его в щеку, закрывала за ним дверь и провожала Меридит в гостиную.

- Несмотря на то, что в твоих комнатах нет и намека на роскошь и в них все время довольно темно, они все-равно очень уютные, - часто повторяла сестра Джейсона. -Даже кухня у тебя такая чистенькая и теплая, что хочется там задержаться. После той небольшой переделки, которую ты затеяла, в доме стало гораздо лучше.

- Ты хочешь сказать, что я живу не хуже других?

- Я восхищаюсь совершенно искренне. В этих маленьких комнатках находиться очень приятно.

- Тебе на тяжело приезжать сюда так часто?

- Воздух теплеет с каждым днем. И мне нужно им дышать. Пусть и в небольших количествах. Да и чувствую я себя прекрасно. Скоро придет настоящая весна. А я так мечтала встретить ее в наших родных краях, послушать птиц и посмотреть, как распускается наш сад. Город меня утомляет, особенно сейчас.

- Но там, должно быть, интересно, - заметила Шерил раскладывая на коленях шитье. –Больше общения, магазинов и вообще – есть на что посмотреть.

- Там есть красивые улицы и набережная. Но они довольно далеко от того места, где мы живем. Ох… иногда я так скучаю по нашей уютной квартирке, выходящей окнами на заводские трубы и уродливые соседние окна, - Меридит рассмеялась.

- Я очень хочу побывать в столице. Это прогрессивный город. В нем есть музеи и выставки, в которых собрано много диковинок со всего мира. Чучела зверей, минералы, растения, национальные одежды других народов, музыкальные инструменты, украшения…

- Откуда ты про это знаешь?

Шерил мягко улыбнулась.

- Мой дядя живет в столице. Я веду с ним переписку. Он много чего мне рассказывает в своих письмах. Он любит посещать картинные галереи, выставки, любит гулять в порту. Он очень любознательный и разносторонний человек. В свое время он много путешествовал и много чего повидал.

- Ты могла бы съездить к нему и погостить в его доме пару недель? У него большой дом? Тебе будет где разместиться? Конечно, ехать одной так далеко нельзя. Но ты можешь взять с собой кого-нибудь из друзей. Да хотя бы поехать туда с Джейсоном!

Шерил покачала головой.

- Он ни разу не приглашал меня к себе. И сам был здесь в последний раз, когда болел отец, да и то, совсем недолго. Я не думаю, что он будет рад такому нашествию.

- Тогда он странный человек. И у него что, нет семьи?

- Нет. Совершенно никого. Он брат моего отца и больше из их семьи никого не осталось. Жены у него тоже нет. Он одиночка, как и я.

- Нет, ты вовсе не одиночка, Шерил! Тебе просто не повезло. Так бывает и даже чаще, чем кажется. Родители слишком рано ушли, а замуж ты сама не хотела выходить слишком долго. Да и сейчас ты не особенно торопишься. Ты привыкла жить одна, ведь так?

- Именно так, - ответила с улыбкой Шерил. - Думаешь, мне уже нужно торопиться?

- Я не знаю. Только если ты любишь его. Потому что это все слишком коротко.

- Коротко? Что именно коротко?

- Любовь, - Меридит спокойно взглянула на подругу. – Муж не всегда будет любить тебя так, как любит в первые годы брака, да и ты его тоже. Ваши отношения будут меняться, но все-таки, если ты любишь, то лучше выходи за моего брата поскорее. Он так измучился, ожидая тебя, что даже начал худеть. Иногда он сидит и смотрит в одну точку не двигаясь. Выглядит это все ужасно.

- Я думаю, он слишком устает от работы. У меня тоже такое бывает и довольно часто. -Шерил усмехнулась.

- Напрасно ты смеешься. Это правда. Мне больно на него смотреть. Он и счастлив, и несчастлив одновременно.

- Но ты же сама говорила, что страсть проходит. Или я должна как можно скорее постараться помочь ему ее утолить? Пожертвовать собой, чтобы облегчить его жажду? Но не должна ли женщина думать, в первую очередь, о себе самой?

- Шерил, но как же так? Разве ты не хочешь того же самого, чего хочет он? Ведь так и должно быть! Люди женятся именно поэтому: когда их увлекают общие цели, мысли, идеи, желания. Когда поодиночке им плохо, а хорошо только вместе. Тогда они идут навстречу друг-другу и заботятся друг о друге.

Шерил задумалась, затем вскинула глаза и молча посмотрела на затихшую Меридит. Та, действительно, позабыв про шитье, ждала от нее ответа. Ее голубые глаза казались почти что круглыми, а светлые, завитые волосы придавали ее образу игрушечный, кукольный вид.

- Мне нечего тебе сказать, - спокойно ответила Шерил. – Наверное, так сильно я люблю только себя саму.

Меридит вся вспыхнула и от души рассмеялась.

- Знаешь, это очень даже хороший выбор! Ты очень необычно мыслишь и Джейсон любит тебя именно за это. За твой характер.

Шерил улыбнулась, немного удивленная тем, что обычно прозорливая и прямолинейная подруга на этот раз спокойно приняла ее шуточный ответ.

- В любом случае, брак — это лотерея. Повезет – не повезет... Особенно для женщины. Особенно для той, которая знает своего жениха не так долго.

- Ты считаешь, тебе повезло в этой лотерее? – спросила Шерил.

- Мне повезло. И тебе тоже. Ты знаешь Джейсона много лет. Все его недостатки и его прошлое. Я думаю, тебе не придется привыкать к нему так, как мне к Льюису. Это очень хорошо. Тебе не придется кардинально менять образ жизни, к которому ты привыкла и который тебе нравится. К тому же ты всегда будешь жить в достатке и спокойствии. Джейсон позаботится о тебе. Он сделает ради тебя все, в этом можешь не сомневаться. Мой брат – однолюб и он выбрал тебя, Шерил. Еще в вашем детстве.

Алисия, жадно слушала болтовню двух взрослых женщин устроившись на низкой скамейке у камина. Она сидела, обхватив руками колени и поджав под себя ноги, распахнув глаза и рот, ловя каждое слово. Вот уж где была благодатная почва для поучительных речей. Вот только замужество бедняжке не светило.

С улицы донесся шум, шорох мелких камней на дорожке. К дому со скрипом и грохотом подъезжала коляска. Шерил встала и приблизилась к окну

- Алисия, твой отец приехал, - сказала он. – Посмотри-ка, он не один... Нужно напоить их чаем. Видимо, в лавке стало совсем пусто, и они решили свезти товар пораньше. Меридит, ты ведь хотела увидеть моего корнуанца? - спросила Шерил оборачиваясь к подруге.

- Неужели он здесь? – притворно испугалась Меридит. - Не знаю, готова ли я к такому. Я ведь и одета неподобающе… слишком просто для таких особых персон. А что, ты пустишь его в дом?

- А как же иначе? Он мой служащий. И он очень хороший служащий.

- Если ты и упоминаешь его, то постоянно при этом хвалишь. Неужели он действительно настолько хорош? Но ведь ты, Шерил, не из тех, кто бросается словами впустую. Ну что ж, придется мне заняться чаем пока ты будешь заниматься гостями. Слуг у тебя здесь нет. У тебя вообще их нет. И как ты умудряешься так жить?

Меридит поднялась с кресла. За пышными кружевами и юбкой ее живот совсем не был заметен. Она направилась на кухню, бросив по пути Алисии:

- Поздороваешься с отцом и иди помогать мне, девочка.

Уокер громко топал ногами у крыльца, сбивая с сапог липкую серую грязь. Тяжелый сырой ветер ворвался в дом и хлопнул отсыревшей дверью. Управляющий поприветствовал хозяйку и сразу же пошел на кухню, прогибаясь набок под весом большой продуктовой корзинки. Шерил осталась стоять в прихожей, дожидаясь, пока второй ее гость позаботится о лошади. Она стояла неподвижно, застыв и глядя на темную старую дверь перед собой. В ее доме чужестранец не был еще ни разу. Спустя время ей показалось, что его нет слишком долго. Она уже собиралась выйти на крыльцо, но тут он распахнул дверь и появился на пороге.

Его макушка почти что задевала верхнюю часть дверного проема. Шерил вскинула голову.

-Вы сильно замерзли? И, наверное, увязли в грязи? Агата в порядке? У нее начинаются проблемы с копытами, если они все время в грязи. Нужно вовремя мыть ей ноги. Но вообще, Эмиль знает об этом. Проходи в гостиную, Каландива, не стой тут. Ах, да, положи шляпу вот сюда, на полку. И пальто на вешалку. У меня сегодня очень тепло.

Пока она торопливо говорила, он успел снять с головы шляпу и убрать со лба прижатые ею волосы.

-Добрый день, мисс Коутс, – сказал он, когда Шерил, наконец, замолчала. - Простите, что заставил вас волноваться. Дорога до деревни разбита, ехать было тяжело. Это была ужасная зима, а весна еще ужаснее. В ваших краях вообще бывает тепло и сухо?

- Это все из-за близости к океану. В это время года обычно дует очень сырой ветер. Мы уже привыкли. Если ты заметил, почти у всех домов в наших краях северная стена – глухая. Впрочем, такая погода ненадолго. Скоро станет тепло, ты сам увидишь. Летом с океана к нам придут теплые ветра.

Пока они шли через прихожую и коридор, Шерил несколько раз обернулась, чтобы посмотреть на него. Корнуанец выглядел так же, как обычно. Разве что щеки его были чуть розовее, должно быть, из-за ветра.

- Как идет торговля?

- Все мясо раскупили. И почти весь сыр. К весне у людей заканчиваются свои запасы, и они тянутся в лавку, - ответил он.

- А цены?

- Мы подняли их. Но незначительно. При мелких покупках для посетителей лавки повышение почти неощутимо.

- Очень хорошо. Мне так приятно слышать, что торговля идет.

В гостиной никого не было. Шерил села на старое красное кресло и указала ему на место напротив себя. Каланди́ва устроился в углу дивана и посмотрел в сторону широкой распахнутой кухонной двери, откуда одновременно доносились голоса Алисии, Меридит, и отчего-то бранящегося на дочь Уокера.

Шерил заметила, что под глазами у него пролегли тени. Пока он не смотрел на нее, она впилась в него взглядом, стараясь рассмотреть в его внешности хоть какой-нибудь недостаток. И снова не смогла ничего увидеть. Уставший и замерзший, он выглядел естественно и гармонично, как сама природа, спокойно принимающая каждый свой новый сезон. Даже его покрасневший от холода нос, сухие губы, а также длинные пальцы, были прекрасны. Он ходил без шарфа, поэтому была видна вся его длинная шея с мягкой линией кадыка, четко очерченные, плавные линии подбородка и острой нижней челюсти.

Ее охватила смутная досада. Но лишь ненадолго, ровно до того момента, как он повернул к ней свое лицо и добродушно улыбнулся.

- Бумага и ленты, мисс Коутс, - сказал он.

- Бумага и ленты?

- Я купил в городе промасленной упаковочной бумаги. Элисон научилась ловко упаковывать нарезанный на куски сыр. А еще она использует куски ленты для перевязки.

- Но ведь это так дорого!

- Мы закладываем стоимость ленты и бумаги в стоимость покупки. Но вы бы видели, как охотно берут аккуратно и красиво упакованный товар. Многие деревенские дамы уже запомнили, под какого цвета летной находится нужный им сорт сыра. Им нравится то, как красиво он выглядит в их корзинке. Сегодня, разгружая товар, я познакомился с некоторыми из них, и знаете, мне кажется, они изменили свое мнение обо мне. В любом случае, вашу лавку они больше не будут обходить стороной.

Шерил пристально смотрела на него. Еще бы, - думала она. - Глядя на тебя и слушая тебя, невольно можно купить целую корову. Наши добродушные деревенские женщины, сплетницы, любопытные и лишенные возможности лицезреть настоящую мужскую воспитанность, обходительность и красоту – они все будут от тебя в восторге. Интересно только, понимаешь ли ты это сам?

Почему-то ей казалось, что он все понимает, более того, откровенно начинает пользоваться этим своим преимуществом. Но тут ее осенила новая мысль.

- Постой… Ты что, ездил в Уорентон? – спросила она. - И покупал там бумагу? Прямо в лавке?

- Мне запрещено это делать, мисс Коутс? – спокойно спросил он.

- Конечно нет! Но разве это не опасно?

- Почему это может быть опасно?

- Ты ведь не знаешь… - Шерил нахмурилась. - Ко мне неделю назад приезжал констебль. Мы говорили с ним. Твой прежний хозяин пытается вернуть тебя назад.

- Что ж… Понятно, - ответил чужестранец. Спокойное выражение его лица при этом не изменилось. - Я что, снова нахожусь вне закона?

- Я так не думаю. Но я бы не хотела, чтобы тебя видели в одиночестве, ведь это может спровоцировать полицию. Извини, Каланди́ва, - Шерил смягчилась, - Я не ограничиваю твоей свободы. Но я хочу, чтобы ты оставался здесь, на этой земле и жил спокойно. Для этого нужно соблюдать некоторые правила.

- Для того, чтобы я мог свободно и без последствий перемещаться по окрестностям, мне нужен мой паспорт. И еще – ваше доверие, мисс Коутс. Потому что для того, чтобы я смог успешно работать, я должен иногда совершать недолгие поездки. Сидя на одном месте многого не сделаешь. К тому же это очень тоскливо.

Шерил сидела с прямой спиной, положив ладони на свои колени и внимательно слушала его. Понимание давалось ей с трудом. Слова воспринимались с опозданием, разум как будто застилала странная, тягучая пелена. Пока он говорил, она рассмотрела, что на нем, под сюртуком и жилетом, надета сшитая ею рубашка. Верхняя пуговица была расстегнута. Должно быть, петля была для нее слишком широка, и пуговица выскальзывала. Это была ее недоработка. Может быть теперь, кто-то из девушек на ферме возьмет его рубашку и затянет эту петлю на вороте. Она снова ощутила волну тянущего, тоскливого негодования, направленного неизвестно на кого.

- Шерил, чай готов! - пропела Меридит, входя в гостиную.

Следом за ней с подносом в руках шел, пошатываясь от усталости, Уокер. Алисия, опираясь о костыль, ковыляла следом за отцом. Шерил встала и быстро убрала жестяную коробочку с нитками и иголками, освободив для подноса низкий маленький чайный столик.

- Ставьте его сюда, мистер Уокер. Прошу вас, все угощайтесь, - сказала она.

Чужестранец, при появлении Меридит и Алисии, поднялся. И так же, как и перед Шерил, он вежливо склонил перед вошедшими дамами голову. Сестра Джейсона молчала, явно растерянная.

- Меридит, познакомься, это мистер Аллен Каландива, помощник мистера Уокера. – сказала Шерил. -Аллен, это Меридит Фарелл - моя близкая подруга и сестра Джейсона Марека.

- Добрый день, миссис Фарелл, - произнес тот. -Надеюсь, мы не очень помешали вам своим визитом?

Меридит была невысокого роста. Она подняла подбородок, чтобы посмотреть ему в лицо, затем перевела взгляд на его макушку, вздернула брови и пару раз моргнула.

- Добрый день, мистер Каландива, - тихо сказала она. - Честно говоря, я так вас и представляла. Среди ваших людей большинство: высокие, темноволосые и стройные. Простите, – от неловкости она засмеялась. - И как… Как вам нравится наша Лесная долина?

- Прекрасное место, миссис Фарелл, - он улыбнулся. - Мне очень нравится здешняя природа. Дома в деревне ухоженные, поля очень чистые. Конечно, мне довелось видеть эти окрестности только в зимнее время, но, надеюсь, весной я тоже смогу любоваться ими во всей красе.

- О, не сомневайтесь! Расцветут сады, цветы на полях, полетят пчелы и бабочки. Вы и не узнаете эти унылые луга весной! Но, должно быть, это вас не сильно удивит. На вашей родине, скорее всего, вечная весна? Ведь там очень тепло и просторно?

- Наши земли - всего лишь малая часть материка и группа из тысяч островов в океане. Они тянутся очень далеко, с востока на запад. И климат не везде одинаков. Но там, откуда я ром, всегда тепло и солнечно. Круглый год в горах и у побережья пышная зелень. Но это не похоже на вашу весну, это больше похоже на ваше лето. Так, если бы оно никогда не заканчивалось. У нас много цветов, фруктов и красивых, ярких птиц. И все это – совершенно другое, не такое как здесь. Кроме того, там много опасностей: змей, пауков и ядовитых лягушек. На материке водятся тигры, пантеры и другие дикие хищники. А в пресной воде – крокодилы. У всякой красоты есть обратная сторона. Так же и ваша весна, она прекрасна, она приходит к вам как спасение. Но не будь зимы, ее прелесть не ощущалась бы так остро.

В гостиной стало тихо. Все стояли неподвижно и смотрели на чужестранца.

- Невероятно интересно. И вы родились там? На одном их этих островов?

- Именно так, - ответил он.

- Мистер Каландива, у вас грустный голос. Я вас не расстроила? Возможно, мне не стоило упоминать вашу родину?

- Миссис Фарелл, вы очень внимательны и добры. Но, прошу, не беспокойтесь об этом. Я, обычно, никогда не грущу.

Меридит прошла через комнату и села в облюбованное ею за прошедшие недели кресло. Каланди́ва проследил за ней взглядом, а затем снова поклонился.

- Простите меня. Скорее, это я вас расстроил.

- Нет, нет, все в порядке… Я просто слишком эмоциональна и неосмотрительна. И слишком много говорю. Я очень рада познакомиться с таким необычным человеком как вы. Просто все это настолько странно..., порой не знаешь, что и думать.

- Каландива, пожалуйста, присядь и выпей чаю. – Потребовала Шерил. - А то, когда ты стоишь, вот так, возвышаясь над всеми нами - это вызывает тревогу.

Пока пили чай, Шерил недолго поговорила с Уокером о делах. Но управляющий чувствовал себя ужасно уставшим. Спустя полчаса, когда чай был выпит, Уокер объявил, что им пора уезжать. После этого Шерил встала и потребовала, чтобы Каландива пошел следом за ней.

Бывший кабинет ее отца находился на втором этаже дома. По старой, узкой темной деревянной лестнице чужестранец не спеша поднимался следом за хозяйкой. Шерил, на пару секунд остановившись, обернулась и задумчиво посмотрела на него сверху вниз. Но когда встретила его удивленный взгляд, то ничего не сказала, отвернулась и продолжила путь.

-Это старая комната. И у нее нежилой вид. Но прежде она была очень уютной, - сказала хозяйка дома, когда они остановились перед широкой и темной дверью кабинета.

- Отцу нравилось, что из окон видны поля. Собственно, поля тут видны из окон любой комнаты.

С этими словами она распахнула дверь.

- Здесь отец проводил много времени. Он, вообще, любил одиночество.

- А ваша матушка, мисс Коутс?

- Матушка была сильной и смелой женщиной. Но она… она всегда делала так, как лучше для семьи.

- Ваших родителей давно нет в живых?

- Я живу одна уже почти семь лет. Матушка надорвалась, работая, и не перенесла вторых, поздних родов. Отец не смог жить без нее.

- Стало быть, вы были еще совсем молоды, когда остались одни.

- Да, но все-равно, я была уже достаточно взрослой.

Шерил подошла к стоящему у окна громоздкому письменному столу, отыскала в бряцающей связке маленький позеленевший ключ и отперла очередной замок. Руки у нее мелко дрожали.

Вовсе не обязательно было вести его сюда. Вовсе не обязательно было отдавать ему его паспорт. Кроме того, была вероятность, что он может увидеть купчую, куда было вписано его имя. Этот документ казался ей отвратительным, и она старалась держать его на самом дне, поглубже.

Шерил достала бумаги из ящика и обернулась.

Корнуанца не волновало, чем она была занята. Он стоял неподвижно, перед окном, сцепив руки за спиной, слегка откинувшись назад и расправив плечи. Свою рогатую голову он всегда держал очень гордо. Глядя на него, она не могла представить, о чем он думает, такой спокойный и молчаливый. Но как же ей хотелось знать... И ей хотелось, чтобы он остался. Хотелось разговаривать с ним и слушать его голос. Она понимала, что теряется, становится сама не своя и почти грубит ему, пытаясь им командовать даже в мелочах. Он, конечно, беспрекословно подчинялся, но все же, в его послушании было что-то великодушно - снисходительное. К ней, как к женщине, как к более слабому человеку, которому простительно многое. Ее приказы больше походили на игру. И она сама это понимала.

Он размышлял о чем-то своем. Он знает, что делает, он умеет находить себя в самых сложных обстоятельствах, он постоянно учится и стремится созидать. Несмотря ни на что. Он делает все для того, чтобы выжить и пока у него получается. Но жива ли его ненависть? Что на самом деле он думает людях, которые его сейчас окружают? Ведь вполне возможно, что все совсем не то, каким кажется. Ведь вполне возможно, что он очень и очень хороший актер, мастер притворства и маскировки.

Шерил тихо откашлялась в крепко сжатый кулак и глубоко вздохнула.

- Каландива, возьми пожалуйста.

Корнуанец обернулся, взглянул на нее через плечо. Затем не спеша приблизился, взял бумагу и свернул ее пополам.

Шерил следила за его руками усталым взглядом.

- Ты знаешь, этот документ дает тебе право разъезжать по окрестностям, посещать город, магазины и всякие учреждения. Но я все равно прошу тебя быть осторожнее. Бери с собой в поездки Уокера. Не попадайся на глаза полиции. Носи на голове эту уродливую шляпу. И не сбегай отсюда, ради всего святого.

- Мне некуда бежать, мисс Коутс. Я и так на краю света. Ведь дальше за этими полями и рощами– океан?

- Так и есть.

- Не так уж и плохо. Мисс Коутс, спасибо за ваше доверие. Я знаю, будь в мире больше таких людей как вы, он стал бы намного лучше, чем он есть сейчас.

Говоря это, корнуанец приложил правую ладонь к груди. Шерил улыбнулась.

- Спасибо тебе. Ты должен знать, что если когда-нибудь у тебя появится возможность и ты захочешь вернуться обратно, то я отпущу тебя.

- Нет, мисс Коутс. Спасибо, но я не хочу никуда возвращаться. Если вы имеете в виду мою родину, но там я больше жить не смогу.

- Но почему ты не сможешь там жить? Из-за того, что ваши города разрушены? Или из-за того, что там погибли все твои близкие?

- Я про них ничего не знаю. Все это в прошлом. Вся эта жизнь была очень давно и к ней нет возврата. Изменились времена. Мисс Коутс… знаете, на мне сейчас такая красивая рубашка. Как вы узнали мои мерки? - с улыбкой спросил он.

- Я их не знаю, - просто ответила она, - Но фигурой ты похож на моего отца. Такой же высокий. Он был самым высоким мужчиной в округе.

- Поэтому его зимнее пальто подошло мне так хорошо. Так значит, вы действительно сами сшили для меня эту рубашку, мисс Коутс?

Она все поняла, тихо засмеялась и покачала головой.

- Каландива… Это ужасно. Ты ведь не только хорошо воспитан, образован и любезен, но ты еще и хитер, словно старая лисица.

Он широко улыбнулся. Лицо его вмиг посветлело.

-Это такая мелочь. Я думаю, ты должен знать, что живешь среди людей, которые тебя ценят. Которые понимают, кто ты такой на самом деле. Каландива..., честно сказать, я не знаю, как еще могу отблагодарить тебя за помощь. Я уже и забыла - каково это, когда на плечах не лежит такой огромный груз нерешенных проблем.

- Проблем нет, мисс Шерил. И вам нужно меньше работать. Я вижу, как вы с раннего утра до позднего вечера таскаете через двор ведра и кастрюли. Наймите в помощь еще одну женщину и разделите вашу работу между ними всеми.

- Хорошую работницу найти нелегко. Да и от тех, что есть, уже тесно в доме. Я справлюсь, я уже привыкла. -Она тихо вздохнула. - Уокер заждался, пойдем. Чем ты так измучил старика, что он еле держится на ногах?

- Он сам себя измучил. Кажется, он сватает одну из своих дочерей и намерен выдать ее замуж как можно скорее.

- Уокер сватает дочь? Кого там можно выдавать замуж? Алисия старшая, и ей всего семнадцать! – возмутилась Шерил. - Ради чего нужно выходить замуж так рано?

Они вышли из кабинета и не спеша направились к лестнице. Лестничная площадка второго этажа, обшитая деревом, была освещена единственным высоким окном, расположенным чуть дальше, а в коридоре между кабинетом и спальнями, обычно царил приятный глазу полумрак.

- Другие дочери Уокера гораздо взрослее и объемнее Алисии. У него дома целая толпа бодрых и смешливых девиц. Я видел их всех, когда заезжал к нему по делу. Некоторые из его дочерей выглядят куда старше своего возраста. И я подозреваю, этот цветник обходится ему слишком дорого. Он даже предлагал отдать одну из них мне.

- Что он тебе предлагал? – Шерил, услышав это, вскинула голову и изумленно уставилась на него.

Чужестранец рассмеялся.

- На перевоспитание, мисс Коутс. Со своими дочерями он очень строг. А они не слушаются его и тянут из него последние силы. В последнее время он совсем не справляется с ними.

- Нет, это какое-то безумие! Я даже не знала, что между вами ходят такие разговоры. Да как он вообще вздумал сказать тебе такую глупость?

- Мисс Коутс, это была шутка, - повторил корнуанец. - Мы иногда шутим. На разные темы. Не стоит быть всегда серьезным. Это скучно.

Чужестранец смотрел на нее приветливым и веселым взглядом. Они все еще стояли в темном коридоре, так и не дойдя до лестницы. Он находился к Шерил настолько близко в этом ограниченном пространстве, что она впервые почувствовала запах, исходящий от его волос и кожи. Природный, чистый, едва уловимый. От него пахло горькими луговыми травами и немного миндалем.

Увидев ее растерянность, он скрестил руки на груди, помолчал немного, а затем произнес:

- Мисс Коутс, на нашей родине мы точно так же живем семьями, как живут здесь. И точно так же воспитываем своих детей, заботимся о стариках. Что еще я могу вам сказать? Я никогда не был женат. Я не знаю, что это такое. Хотел бы я этого? Да. Ведь любой человек желает себе счастья, не так ли, мисс Коутс?

- Думаешь, твое счастье - глупенькая деревенская девица?

- В молоденькой и глупенькой девице, если она хорошенькая и веселая, есть своя особенная прелесть. Да и в дамах постарше есть тоже много чего хорошего. В вашей стране женщины, вообще, гораздо милее и приветливее мужчин.

Шерил непонимающе смотрела на него.

- О чем ты говоришь?

- Я думаю, сейчас нам пора спускаться, мисс Коутс.

Она не двинулась с места.

- Что случилось? - тихо спросил он. - Я ведь вас не оскорбил? Надеюсь, что нет. Не думайте обо мне слишком плохо. Впрочем, - он пожал плечом, - Слишком хорошо тоже думать не нужно.

Она молчала. Звук его тихого голоса, отражаясь от толстых стен, был сейчас низким и глухим. И она в нем как будто тонула.

- Простите меня. - Он коротко ей поклонился. - Я уже жалею обо всем, что здесь наговорил. Повторю еще раз – все это глупая шутка. Нам нужно идти, мисс Коутс. Ваши друзья внизу заждались.

Шерил точно очнулась и вспомнила, что в доме они не одни. Сделала шаг в сторону, открыв ему путь. Чужестранец оттолкнулся от стены и прошел мимо. Она не стала спускаться следом за ним, а ненадолго вошла в свою спальню, где освежила лицо водой из кувшина. Отдышалась, слегка успокоилась и лишь затем спустилась вниз.

В гостиной царила тишина. Алисия хлопотала на кухне, сестра Джейсона была занята шитьем, а Уокер уже задремал, сидя в уютном и удобном кресле, придвинутом к камину. Чужестранца в комнате не было, видимо, он уже отправился за коляской.

Увидев ее, Меридит нахмурилась.

- Шерил, что случилось?

- Извини, дорогая. Мы и правда задержались. Нужно было кое-что обсудить.

Шерил подошла к управляющему и тронула его за плечо.

- Уокер, просыпайся. Теперь вы можете ехать. Каландива, я думаю, уже вывел Агату. Я считаю, вам стоит отправиться домой и как следует отдохнуть.

- Так не хочется выходить из тепла, - расслабленно пробормотал управляющий и прикрыл ладонью долгий зевок. - Скорей бы уже пришла весна...

Сумерки стремительно сгущались. Воздух был тих и свеж. Из сада тянуло преющей прошлогодней листвой, а с крыши - печным дымом. Ей не хотелось уходить с крыльца. Она смотрела на темнеющую дорогу, скрытую за толстыми старыми ивами, вслед недавно уехавшей на ферму коляске, прислушивалась к вечерней холодной тишине вокруг. Он обернулся, когда коляска тронулась. Он бросил на нее один короткий взгляд и лицо его было задумчивым и серьезным

Шерил, улыбалась, вспоминая о том, как по-доброму он провел ее в разговоре про сшитую рубашку. Все-таки вести беседы с ним было приятно. Она чувствовала в нем душевную доброту и отзывчивость – несмотря ни на что, в нем, кажется, еще был жив забавный, проказливый ребенок.

За ивами, с другой стороны сада, послышался топот, а затем мелькнула громоздкая кабинка. Хозяйка дома плотнее запахнула на себе толстый, подбитый мехом, старый плащ, вдохнула холодный воздух. Но затем решила не дожидаться Джейсона на улице, а пройти на кухню и еще раз подать в гостиной чай.

- Джейсон едет за тобой, - с улыбкой сказала Шерил подруге, когда вернулась в дом. – Сейчас мы угостим его чаем. Вы ведь задержитесь у меня еще ненадолго?

Меридит уже сложила шитье в коробку, потому что свет в гостиной стал тусклым. Теперь она просто сидела, откинувшись на спинку кресла и сложив руки над животом.

- Шерил, скажи, о чем вы с Каландивой так долго беседовали наверху? На самом деле, мне не особо нужно это знать. Но я думаю о том, что будет, если Джейсон узнает, о том, что ты проводишь столько времени наедине с чужим мужчиной? Ему это не понравится.

- А он об этом узнает? – с усмешкой в голосе спросила Шерил.

Сестра Джейсона возмущенно взмахнула руками.

- Ох… Шерил, ты как будто нарочно желаешь поссориться!

- Я этого не желаю. Но, Меридит, не забывай, что я хозяйка фермы. Я должна решать вопросы и общаться с работниками. Иначе как же мне вести все дела? Я не могу прятаться в доме и сторониться всех мужчин, потому что мужчины исполняют на ферме очень много обязанностей. Без них я никак не справлюсь.

Меридит покачала головой.

- Да, конечно, я все время забываю, что ты уже давно живешь в одиночестве и поэтому ты привыкла к другому поведению. Но все равно… мне было очень странно видеть то, как ты повела его наверх.

- Внизу нет подходящей комнаты для кабинета. Только и всего. Твой брат знает меня. Если он готов мне верить и принимает мой характер, но у нас с ним не будет споров.

- Будут, - со вздохом ответила Меридит. – Уж поверь. Никакой мужчина не потерпит рядом со своей женщиной другого.

- Другого? – спокойно переспросила Шерил. – О чем ты говоришь?

- Другого, достаточно молодого, красивого и умного. В особенности такого, который служит верой и правдой, но при этом совершенно не выглядит, и не ведет себя как слуга. И я сейчас говорю не об Уокере.

- Так что же мне делать? – с улыбкой спросила Шерил. – Избавиться от него? Выгнать? Заставить его таскать навоз и запретить приближаться ко мне? И все ради того, чтобы твоего брата не коснулась даже тень огорчения?

Меридит молчала, недовольно хмурясь.

- Можешь говорить ему, что хочешь. Может он и передумает жениться на мне. Сбережет свое хорошее настроение и не будет ревновать. А у меня, знаешь ли, впервые этой зимой не болит голова о том, чем мне кормить коров до появления новой травы. И о том, почему снова погибла треть молодняка, и о том, где взять денег на ремонт хлева и крыши старых сараев. Потому что теперь у меня есть помощник, который взял на себя заботу обо всем этом. Более того, он умудряется еще и зарабатывать на этой крохотной ферме, поэтому у меня впервые появились хоть какие-то свободные деньги. Меридит, в этой жизни не все измеряется категориями «любовь» и «ревность». Иногда люди действительно только и делают, что работают.

- Шерил, почему ты так сердито это все говоришь?

- Потому, что я слишком взрослая, чтобы играть в такие глупые игры. А еще потому, что я сама себе и защита, и опора. И я никому не позволю распоряжаться собой. Тем, кто хотят быть рядом со мной, придется это принять.

В прихожей послышались тяжелые, торопливые шаги. Шерил холодно улыбнулась подруге и ушла на кухню.

Джейсон снова принес ей зимние розы. Она сидела на корточках у печки, склонившись и раздувая уже угасшее пламя. Он подкрался со спины, тихо, на носочках приблизился и сунул ей в лицо букет. Она рассмеялась и приняла цветы. После уличного мороза бутоны и листья всегда становились ломкими и жили недолго, но сегодня они были невредимы, пахли свежестью и были лишь слегка прохладными.

- Джейсон, кажется, дело идет к теплу, - сказала она, наливая в глиняную вазу воду. - Цветы пахнут весной.

- Конечно, я тоже это заметил. У нас во дворике начали петь птицы. Это будет самая счастливая весна! Ты скучаешь по мне, Шерил? Я целыми днями жду того момента, когда смогу увидеть тебя. Я уже подумываю нанять на ферму управляющего и передать ему часть дел…, а может, ты одолжишь мне Каландиву? Я уверен, он справится. И точно, не станет мошенничать в делах. Деваться-то ему все равно некуда.

Сказав это, Джейсон поймал ее в объятия. Обхватил за талию и приподнял, прижавшись своим, холодным лицом к ее груди. От него пахло новыми кожаными перчатками, которые он только что стянул со своих рук.

Шерил схватила его за плечи.

- Ну уж нет, Джейсон! Ваше с матушкой хозяйство больше в два раза и дел там, соответственно, тоже гораздо больше. Если мой помощник начнет заниматься еще и этим, тогда на моей собственной ферме снова начнется хаос.

- Ну тогда хотя бы на пару дней в неделю… пусть я буду свободен. Ведь он может следить за приказчиками и контролировать работу по дому? Я устал от всех этих мелких задач, мысли обо всем этом целыми днями вьются у меня в голове. В моей голове словно поселился рой пчел.

- Ты просишь у меня управляющего для того, чтобы контролировать работу по дому? Ты смеешься, Джейсон? Найми для дома опытную женщину, - посоветовала Шерил.

Джейсон вздохнул:

- Мне бы не хотелось видеть в своем доме чужую женщину. Да и матушка с ней ладить не будет, так что это бесполезно. Матушке кажется, что она справляется, но самом деле, ей пора отдыхать от всех трудов. Когда в доме нет строгой и разумной хозяйки, в нем все идет наперекосяк. Вот буквально вчера, когда мы с сестрой сели утром завтракать, нам подали прокисшие сливки. И мы пили пустой чай, потому что свежих сливок собрать еще не успели.

- Это все действительно ужасно! - с чувством произнесла она.

Жених Шерил рассмеялся, весело глядя ей в лицо.

- Какие глупости я несу. Милая моя… давай поженимся летом. В середине лета. Как ты думаешь, это хорошее время? А затем мы можем съездить к морю, хотя бы на неделю. К этому времени уже будут закончены переделки в доме. Я уже купил посуду, ткани на постельное белье, скатерти и белые занавеси на окна. И куплю ткани на платья для тебя, какие захочешь. Я ведь знаю, как сильно ты любишь шить.

- Джейсон, мне ведь не восемнадцать лет, - Шерил усмехнулась, смотря мимо него, через в кухонное окно на край тонущей в сумерках подъездной дорожки. - Мне не нужно ничего лишнего. Лишние вещи только захламляют комнаты. Твой дом и так хорош. Он даже слишком хорош для меня.

- А чего ты хочешь? Скажи!

- Пожалуй, я бы съездила к морю.

- Как скажешь, милая! - сказав это, Джейсон осторожно обхватил ее за голову и крепко прижался своими жаркими губами к ее рту. - Как жаль, что Меридит здесь, - прошептал он чуть позже. - И зачем она только приехала?

Шерил закрыла глаза и обняла его в ответ. Ей очень сильно хотелось сделать это искреннее, щедро, ласково, открыто.

Из гостиной подала голос Мередит. В доме совсем стемнело и ей надоело сидеть в одиночестве. Да и чайник уже вскипел, пора было готовиться к вечернему чаепитию.

В этот долгий вечер Шерил чувствовала себя странно. Из-за прилива непонятно откуда взявшихся сил она стала оживленной и веселой, много шутила. Гости задержались, и Меридит, видя, как Шерил внимательна и заботлива, по отношению к ее брату, тоже успокоилась. Они долго вспоминали детство, свои проказы и приключения, вспоминали своих друзей. И у всех троих возникло, как в детстве, ощущение свободы, легкости, и, вслед за этим, ожидание прекрасного будущего, что их ждет. Шерил принесла из кладовой бутылку вина, а Джейсон жарко натопил комнату. Дрова громко трещали. Камин в уютной, обшитой темным деревом гостиной, так ярко пылал, что по всей небольшой комнате, по потолку и по высоким окнам, плясали крупные, подвижные, жутковатые и веселые тени.

Джейсон то и дело повторял, как под стать Шерил ее дом. Он – словно продолжение ее самой. Такой же таинственный, темный, лесной, дикий. Шерил смеялась над этим, но в душе она была с согласна с Джейсоном.

Глава 8

Черная земля дышала туманом, пробудившаяся, сырая, умытая. Лес, живой и призрачно-белый от висящей в воздухе влаги, был полон птиц. Птицы звонко тенькали и звенели, перелетая между веток, сновали по влажным стволам. Тонкие верхние ветви на макушках леса, на фоне высокого светлого неба, были похожи на серое кружево. В чащобе мелькали зеленые пятна мха, росшего у корней и на гниющих поваленных стволах.

Коричневый, гладкий бок лошади весь был в крупных прозрачных каплях. Лошадь взмахнула черным хвостом, смахнула их. Она чихала и недовольно фыркала. Туман забивался ей в нос и щекотал, Агата дело крутила своей головой. Из-под копыт летела черная грязь. Дорога была расхлябана, разбита проехавшими за утро повозками. Холод уже не схватывал землю по ночам. Но так всегда было по весне и люди к этому привыкли, стараясь проехать до города в рыночный день как можно раньше.

Весной Уорентон оживал. Наполнялся жизнью, шумом, движением, суетой. К началу теплого сезона в провинциальный городок съезжались семьи с детьми, путешественники, торговцы и просто бродяги, заселяя все свободные квартиры и углы. Открывались лавки и уличные кафе. В рыночный день в кофейнях было не протолкнуться. Центральная улица была полна народу, кухарки распахивали двери и выскакивали за мелкими покупками налегке. Дети, продающие первую зелень, звонко кричали. По щербатой старинной брусчатке грохотали повозки и коляски. Нарядные дамы и девушки украшая собой серые улицы, неспешно прогуливались, задерживаясь на мостиках, что были перекинуты над протекавшим через город ручьем.

В крохотной лавке, уместившейся на центральной улице между скобяными и бакалейными товарами, было ослепительно чисто. На полу лежали стопкой и пахли смолой новенькие светло-желтые доски. Кремовые шторы в голубой цветочек плавно колыхались от притока свежего теплого воздуха с улицы, поступающего через узкую форточку. Окна давали достаточно света, который умножался, отражаясь от светлых стен. На деревянных резных сосновых полках был разложен всякий товар: варенье, орехи, сушеные фрукты и ягоды, свежие яйца, твердые сыры и кофе в жестяных банках. Кроме того, Элисон додумалась смешивать и упаковывать в вышитые льняные мешочки ароматные травяные чаи. Дочери Уокера, хорошие мастерицы, за зиму нашили для этих нужд целую корзину таких мешочков. Основной товар: молоко, сливки, масло и прочие сыры, хранился под прилавком и в маленькой подсобке, где было гораздо прохладнее.

Джейсон высадил Шерил у лавки и подгоняемый едущими по дороге телегами, помчался дальше. Она постояла немного на тротуаре, глядя на выкрашенную в травяной зеленый деревянную вывеску, недавно подвешенную над высокими и узкими окнами.

Платье на ней было под стать этой весне. Темно-серое, с белоснежным воротничком из плотного кружева и белыми манжетами на узких запястьях. На ее плечи был накинут черно-серый клетчатый плащ из шерсти, а на голове был обитый мехом белки маленький капор с жемчужно-розовыми лентами.

Две дамы в стеганых накидках, проходящие мимо лавок и заглядывающиеся на витрины, вежливо поздоровались с Шерил. Она ответила на приветствие и удивилась, поскольку не была знакома с ними. Она была удивлена тому, что люди вообще замечают ее. Сама она обычно мало смотрела на других, а уединенный образ жизни не давал ей возможности общаться и узнавать новых людей, выслушивать сплетни и городские истории. Ей вообще было невдомек, что она сама уже является городской историей. С тех самых пор, как прошлой осенью на центральной городской площади отдала свое родовое право «вето» за спасение беглого корнуанца.

Шерил потянула на себя тяжелую, обитую железными пластинами дверь и вошла в лавку. Маленький звонкий колокольчик тренькнул, отчего дремавшая в углу на табурете рыженькая девица подскочила.

- Доброе утро, мисс Коутс!

- Доброе, Мари. Как у вас дела? – с улыбкой спросила Шерил осматривая чистый, еще не затоптанный посетителями, натертый до блеска пол. – Какая здесь у вас чистота! – добавила она. -Приятно посмотреть.

- У нас все хорошо, мисс Коутс. Сливки и яйца привезли вовремя. Мы готовы к новому дню. – Мери указала взглядом на кладовую. - Анна и мистер Каландива внизу. Сегодня привезли доски для новых полок.

Действительно, из кладовой доносился громкий стук. Шерил обошла прилавок и заглянула в подвальную комнату, которая располагалась почти под мостовой, утопленная в земле самим временем. Но она увидела лишь шершавый угол и желтые, до блеска вытертые за прошедшие столетия ступени, которые отражали колеблющийся искусственный свет.

- Каландива, – негромко позвала она. А затем, не дожидаясь ответа, спустилась вниз.

Чужестранец не мог ответить ей, потому что приколачивал доску. Он стоял на табурете с молотком в руке, почти упираясь головой в потолок, а Анна держала перед ним на вытянутой вверх руке светильник. Они оба обернулись при ее появлении, а Шерил, взглянув на корнуанца, увидела, что изо рта у него торчит длинный гвоздь.

- Что ты делаешь? Боже мой…, - она быстрым движением стянула с головы капор и бросила его на деревянный ящик в углу, а затем схватила в кулак лежащую там же кучу гвоздей и подошла к ним.

- Давай, я буду подавать их тебе.

Чужестранец одним движением вогнал гвоздь в дерево и взял в руку тот, который держал во рту.

- Здравствуйте, мисс Коутс. Как вам новые полки? – спросил он.

- Выглядят очень надежно, - ответила она.

- Это самое важное. Работа проделана грубо, но в кладовке нам не до красот. Правда, Анна?

- Именно так, - весело ответила девушка. – Нам нужно как можно больше полок, чтобы было где размещать товар.

В это время наверху тренькнул колокольчик. Затем послышались оживленные женские голоса. Каланди́ва бросил свою работу, чтобы не мешать посетителям громким стуком.

Он спрыгнул со стула, положил молоток на полку, а затем обернулся к Шерил. Он хотел что-то сказать ей, но в этот момент к ним заглянула Мари.

- Мисс Коутс, простите… покупательницы хотят, чтобы сыр им продал ваш кор.. корнуанец, - она с трудом выговорила непривычное для нее слово.

Каландива поднялся наверх. Хозяйка лавки взглянула на оставшуюся девушку-помощницу, стоящую рядом с ней. Та, со своим коротким тупым носиком, темными глазами-бусинками и выступающими вперед передними зубами до смешного походила на белку.

- Они всегда хотят видеть его и бывают недовольны и разочарованы, когда в лавке находимся только мы, - заметила Анна.

- Что ж, понятно.

Шерил вздохнула и осмотрелась. В тесной каменной кладовке пахло гарью от светильника, хвойной смолой и немного сыростью. Места было маловато.

Колокольчик наверху снова звякнул.

-П ора. Пошли покупатели, - сказала Анна. - Простите, мисс Коутс, мне тоже нужно идти.

-Конечно, милая, ступай. Дай мне светильник, я осмотрюсь и поднимусь чуть позже. Интересно… действительно ли покупателям так нравится наш сыр, - пробормотала про себя Шерил.

- Ну что вы, мисс Коутс! Покупатели возвращаются. Значит, все в порядке.

- Хотелось бы верить, - неуверенно проговорила Шерил. - Ведь не может же лавка держаться долго лишь на одном обаянии ее управляющего.

Когда девушка ушла, Шерил присела на стоящий у стены табурет и задумалась. Каландива был нужен везде. Каким-то неуловимым образом он умудрился стать незаменимым помощником, причем не только для нее, но и для Джейсона тоже. Везде, где появлялся этот корнуанец, начинались перемены и бурная деятельность. На ферме, в полях, в деревенской лавке, в городской лавке... Он уставал. Порою так сильно, что бледнел до синевы, а под глазами у него пролегали черные тени. Тогда он неохотно разговаривал и выглядел мрачным. Видя это, Шерил предложила ему несколько ночей в неделю проводить в городе. Ночевал он в крохотной комнатке над лавкой, такой тесной, что в ней едва только помещалась одна кровать. За комнату эту они платили хозяину дома отдельно. Но все-таки, так ему было легче, чем каждый день ездить из города до фермы и обратно.

Шерил провела в лавке все утро. Помогла упаковать куски сыра, продала несколько банок земляничного варенья. К обеду хозяйка дома, в котором находилась их лавка, узнала, что мисс Коутс здесь и велела одной из своих служанок снести в лавку чайный сервиз. Измотавшиеся за утро Шерил, чужестранец и две их помощницы спрятались за прилавком, чтобы насладиться внезапным угощением.

Им было весело. Торговля шла хорошо. Забегавшие в лавку новые посетители получали свою долю удивления, увидев того, кто распоряжается и служит в ней. И удивление это было приятным, поскольку Каландива был вежлив, обходителен, нарядно одет и красив. Две девушки, вившиеся возле корнуанца и едва доходившие ростом ему до плеча, подчинялись каждому его жесту, а все вместе, втроем, они выглядели весьма забавно и мило. Это нравилось людям. Горожане возвращались в лавку, прихватив с собою знакомых и друзей.

Шерил видела, как ради нужного дела он умело и разумно использует свои знания, свое обаяние и свою удивительную, неизвестно каким богом данную внешность. Эта дикая, хмельная смесь окутывала и притягивала к нему окружающих. Он умел расположить к себе людей и ему нравилось это делать. Он словно отдавал им часть себя и так постепенно вливался в этот новый для него мир. Шерил внимательно и, как ей казалось, незаметно, наблюдала за ним стараясь понять, для чего он делает это все. Но, кажется, он просто не мог жить иначе: тихо, скромно, незаметно. Это было не для него. Ведь рожден он был совсем для другой жизни.

- Вы много переживали по поводу аренды этой лавки, мисс Коутс, - сказал Каландива, проводив последних утренних покупателей и присев, наконец, за стол. - Но вы волновались напрасно. Мы не будем в убытке.

- Да…, скорее всего ты прав. Теперь я уже не волнуюсь так сильно. Покупатели будут, ведь людям всегда нужна еда. И еще… я считаю, тебе не нужно так стараться, - заметила Шерил. - Я думаю, для них достаточно будет одного сыра и сливок. А за улыбками и прочими любезностями пусть идут в другое место.

- Это все только ради дела, - быстро ответил он. - Нам нужно создать себе доброе имя, мисс Коутс, и на это нужно время. Мы пока еще в самом начале. Мне бы хотелось видеть эту лавку спустя несколько лет приносящей хорошую прибыль, с затёртым прилавком и сбитым порогом. А что касается меня, то вы и сами знаете, кому я принадлежу. Не волнуйтесь. За прошедшие годы я набрался достаточно ума.

Он произнес это, глядя ей в глаза. Шерил растерялась, быстро взглянула на девушек помощниц, но они, конечно же, ничего не поняли, больше, чем их разговором, поглощенные поеданием маленьких сахарных булочек. Кажется, эта его фраза прозвучала многозначительно только для нее одной. Ей стало не по себе. Он улыбался и шутил с покупательницами ради выгоды, но это ей было неприятно. И невольно она дала ему это понять.

Он сидел напротив нее, спиной к окну. Высоко поднявшееся весеннее солнце ярко светило в окно и бликовало на кончиках его рогов, путалось в темных волосах.

- Я хочу большего. Но понимаю, что иногда обстоятельства бывают сильнее. Однако же, несмотря ни на что, было и есть то, что приносит человеку радость.

Шерил не понимала, о чем он говорит. И не успела спросить, потому что колокольчик снова зазвонил. Корнуанец поставил свою полную чашку на поднос и поднялся навстречу покупателям. Шерил, спрятавшись от чужих глаз за высоким новеньким прилавком, смотрела в его спину. Она чувствовала себя так, словно по жилам у нее течет не кровь, а самый душистый и сладкий мед. Она и сама не понимала почему, но было в этом всем что-то невообразимо свежее, чистое, вдохновляющее, радостное. Ей казалось, что сейчас она готова обнять весь мир. Будущее казалось светлым и радостным. Если бы так было всегда…И он был рядом. Такой же веселый, довольный, занятый хорошим и нужным делом. И если бы люди любили его, приняли его как равного, хотя, по многим признакам, он был выше большинства из них.

Каков же ваш бог? – впервые подумала Шерил наблюдая за ним. -Кто он такой? Похож ли он на тебя? И как он мог допустить такое с тобой? Со всеми вами? И в очередной раз она подумала о том – как же хорошо, что она в тот день поддалась порыву и спасла его. Этот человек с рогами, которому было запрещено входить в их церковь, нес в мир больше света и добра, чем большинство обычных прихожан этой же самой церкви.

Спустя час перед окнами остановилась светлая коляска, основательно забрызганная уже подсыхающей грязью. Сидение в ней было завалено коричневыми коробками и цветными свертками. Шерил видела в окно, как Джейсон неуклюже слез и, бросив и коляску, и вещи в ней, на произвол судьбы, поспешил в лавку.

- Добрый, добрый день, господа молочники! – весело зашумел он. - Шерил, милая, я столько всего купил! Тебе едва ли осталось место, где сидеть!

Джейсон протянул ей маленький букет первоцветов. Крохотные белые цветочки и узкие зеленые листья блестели от влаги.

- Как же хорошо они идут к твоему скромному наряду! – воскликнул он. - Невообразимо. Ты самая красивая женщина в округе. Твое лицо просто светится.

Стоя перед прилавком с цветами в руках, сжав губы, легким движением головы она попросила Джейсона остановиться. Ей было неловко. В ответ Джейсон лишь улыбнулся и подмигнул ей. А затем подошел к чужестранцу, который уже устроился у окна с книгой в руках.

- Каландива, дружище, брось-ка свою книжку! - сказал ему Джейсон. - Мне нужно с тобой кое-о-чем поговорить.

Шерил положила букет на прилавок. Но затем взглянула на цветы и пожалела их. В кладовой стояла бочка с холодной водой. Она взяла чашку и спустилась вниз.

Девушки, сидя в углу, перекладывали яйца из большой корзины. Мужчины о чем-то негромко беседовали. Точнее, говорил Джейсон, а чужестранец слушал его. Шерил опустила букетик в чашку с водой и застыла у прилавка, чувствуя себя бесполезной. Невольно она стала прислушиваться к чужой беседе. Ее жених давал корнуанцу поручения все чаще и чаще, а она все меньше вникала в их дела. Джейсону нравился Каланди́ва. А все потому, что он отлично справлялся со всем, что ему доверяли, с любым делом. Чужестранец разбирался в торговле, строительстве, умел торговаться, быстро считал в уме и был дальновиден. Его было невозможно обмануть. Да к тому же, он не требовал оплаты своих трудов. Соблазн облегчить свою жизнь за счет такого толкового помощника был для Джейсона слишком велик. Шерил почти смирилась, прекрасно понимая и то, как нелегко достается Джейсону его нынешнее благосостояние. Но все же сейчас, послушав их беседу всего пару минут, поняв, о чем идет речь, она подошла к ним ближе и строго посмотрела на своего жениха. Он мгновенно почувствовал ее настроение.

- Всего на пару дней, Шерил. Ты даже не заметишь, как пройдет это время. - сказал Марек. -Я уверен, что девушки справятся здесь сами в эти два дня. В конце концов, можно пригласить сюда Уокера. А мы выедем в понедельник, с рассветом. К ночи доберемся до гостиницы в Тренсоме и там заночуем. А к обеду следующего дня уже прибудем на место.

- Когда ты это решил? - быстро спросила она.

- Не так давно. Мой зять написал, что дело улажено и на фабрике примут всю шерсть, причем то той цене, по какой я и хотел им ее продать. Но для того, чтобы их производство не простаивало, мне нужно поторопиться. Поставщиков вокруг и так слишком много.

- Я понимаю, - ответила Шерил. - Но почему ты прежде не спросил об этом меня?

Джейсон, слегка уязвленный ее тоном, бросил косой взгляд на чужестранца. Но тот, точно придворный дворецкий, стоял между ними с невозмутимым и равнодушным ко всему лицом.

- Я не думал..., что у тебя найдутся возражения.

- Найдутся, - сухо сказала Шерил. - Почему бы тебе не взять с собой в поездку кого-нибудь из своих помощников?

- Да, вначале я так и хотел. Но ты же знаешь, Брикс повредил ногу, а Уоллес, скажем прямо, дурной попутчик. И пьяница. Я подумываю его рассчитать.

- Тогда бери Уокера, - ответила Шерил. - Он уже не раз бывал в Локторне и ездил той же самой дорогой.

- Не слишком ли он стар для такой поездки? Сейчас распутица и дороги плохи. Шерил, а что, если какая-то повозка увязнет?

- Неужели ты хочешь ехать вдвоем? В такую даль? Джейсон, ты не сошел с ума? Или ты думаешь мой управляющий потянет твою повозку на себе?

- Нет, я конечно же беру с собой нескольких рабочих. Но мне нужен помощник, Шерил. У меня будет двенадцать доверху забитых шерстью повозок! Если что-то сломается в пути и какая-то повозка отстанет, то мне нужен будет надежный человек, который сможет починить ее. Либо же найти другое решение и нагнать нас, а затем найти в городе. А я не должен подвести зятя, я должен приехать вовремя, ведь он поручился за меня. Уокер не справится с этим. Ты же знаешь его. Он скорее повернет назад и просто поедет домой.

Шерил задумалась. Мужчины молча смотрели на нее, а она задержала взгляд на окне, сквозь которое была видна шумная мостовая, по которой то и дело проносились повозки и мелькали копыта лошадей.

Дверь в лавку приоткрылась и звякнул колокольчик. Пришли новые покупатели, две румяные, плотные дамы средних лет, с корзинками, висящими на согнутых локтях. За ними плелся худой угрюмый подросток.

- Поговорим об этом в дороге, - сказала Шерил. - Нам пора, Джейсон, поехали.

Почва подсыхала и воздух хорошо прогревался на солнце. В лесу, сквозь который они проезжали второй раз за этот день, пахло свежестью. Кое-где в ямках лужами стояла скопившаяся вода, а дорога, вздыбленная и наезженная, была совсем черной.

- Мы с управляющим поедем верхом. С повозками не получится ехать быстро, они перегружены до предела. Вполне возможно, что придется брать еще одну лошадь, но я еще подумаю над этим. Одну ночь, как я и говорил, мы проведем в Тренсоме. Хоть это совсем маленький городок, но там есть постоялый двор. Выедем рано утром и уже к вечеру следующего дня сможем попасть в столицу. Вот такой у меня план. Что же ты молчишь, Шерил? На что ты сердишься?

- Я уже ответила тебе, Джейсон. Ты не должен был рассчитывать на моего человека решая свои вопросы. Конечно, я помню, что ты помог мне выкупить его. Но все-таки он служит именно мне.

- Прости меня, Шерил. Прости. Но ведь ты сама даешь ему столько свободы. Мне казалось, теперь он принимает решения сам. Он открыл для тебя эту лавку. Он не ошибается и верен тебе. Предан, точно собака, и он точно не сбежит.

- Джейсон, не в этом дело. Я просто думаю, что Каландиве лучше не показываться в столице. Ты этого не знаешь, но, на самом деле, он прожил там много лет. Я думаю... скорее всего, его там узнают.

- Ну и что с того? Ведь он куплен тобой.

- Я до сих пор не знаю, почему он покинул тот дом. Кроме того, прежний хозяин хочет вернуть его. Он уже присылал ко мне констебля, а теперь мой дядя ведет переписку с его адвокатом.

Джейсон задумался. Потер грубые кожаные поводья указательными пальцами, затянутыми в тонкие кожаные перчатки.

- Почему ты не рассказывала мне об этом?

- Я решаю этот вопрос сама. Мой дядя дает мне советы.

- Тот самый родственник, который живет в столице и который не видел тебя уже семь лет? –усмехнулся Джейсон.

- Тот самый. Мой дядя, Дженсен Тимоти Коутс. Он образованный и решительный человек. И у него есть связи.

- Насколько я знаю, он юрист?

- Не совсем… я точно не знаю, чем он сейчас занимается. Но его советы помогают.

- Да, -Джеймс вздохнул и задумался. - Ты права. Этого «нечистого» жаль будет потерять. Он слишком хорош. Он настолько хорош, что мы с тобой уже не можем без него обходиться и ссоримся из-за него.

- Не называй его так! Я уже просила тебя об этом. Это звучит грубо и совсем некрасиво. К чему произносить такие слова? Ведь ты же не деревенщина.

Джеймс повернулся к ней. Лицо его было открытым, светлым, но взгляд стал тяжелым.

- Хорошо, милая, как скажешь. Тогда как же мне его величать? Может быть «господин Каландива?» Ведь он-то точно не деревенщина. Живя в столице столько лет, можно было научиться очень многому. И обходительности, и наукам, и законам. А то, как он умеет нравиться людям – настоящее колдовство. Но ты не понимаешь, что по сути своей – он просто приспособленец, который только и умеет, что искать во всем свою выгоду.

Шерил тут же вспыхнула.

- Джейсон! Ты... Ты думаешь, что можешь ерничать над человеком, семью которого убили, а его самого насильно привезли в чужую страну? В страну, где он стал человеком второго сорта, и где за стремление к свободе ему едва не снесли прилюдно полголовы? Да если бы не такие как мы, он бы жил спокойно на своей родине и не знал бы никакого горя! Ему ни разу не пришлось бы ломать себя, приспосабливаясь к этой новой жизни. Джейсон, послушай себя! Ты обвиняешь его в желании жить достойно! Но это желание свойственно всем. Да уже то, что он не перерезал нас в наших постелях, а смирился и работает на нас – говорит о его силе духа и доброте!

Джейсон, в ответ на ее слова, лишь покачал головой.

- Нет, Шерил. Ты слишком хорошо думаешь о нем. Я полагаю, даже лучше, чем обо всех остальных людях. Он поражает твое творческое, жаждущее впечатлений воображение. Ты превозносишь его. Но так нельзя. Это человек другой культуры, другой веры. Он не такой, как мы и не станет одним из нас, проживи он с нами хоть сотню лет. И ты никогда не узнаешь, что у него на душе. Нельзя… Подпускать его так близко и беречь, словно кусок золота. На самом деле, он хорош лишь до тех пор, пока приносит пользу. А ты преувеличиваешь его ценность и его страдания. Не только он терял своих близких. Мы тоже, каждый из нас. Людей уносят войны, болезни и прочие беды. И это происходит во всем мире. Смерть уносит без разбору детей, стариков, мужчин в расцвете лет, таких, как твой отец. Мы с тобой тоже жили не в раю.

Шерил не ответила ему. Остаток пути они проехали молча, хмуро глядя на дорогу и каждый оставаясь при своем мнении.

- Отвези меня домой, Джейсон, - попросила Шерил.

Марек тряхнул поводьями на развилке направляя лошадь по нужной дороге. Луг был защищен от дороги длинным рядом жимолости. Мокрые спутанные ветви были все в узелках. Этот самый ранний кустарник уже готов был распуститься. Порыжелые луга искрились на солнце. Вода по капле собиралась в маленькие лужицы, которые отражали солнце. Луга искрились золотом до самого горизонта, далекого, туманного и холмистого.

Как быстро все оживает. Совсем скоро будет новая трава и листья на деревьях. Зима казалась долгой, а прошла очень быстро. Наша жизнь словно ускоряется. А мы все время не успеваем за ней, - думала Шерил смотря на набухшие, крупные почки. Если бы она хотела, то могла бы коснуться веток рукой. Дорога была узкой и ехали они по самому ее краю, стараясь наезжать колесами на траву, а не на покрытую грязью землю.

Она повернула лицо к Джейсону.

- Хорошо. Можешь взять корнуанца с собой. Только обещай вернуть его назад. Сам знаешь, как тяжело сейчас найти толкового и честного управляющего.

***

Дождей еще не было и дороги начали хорошо подсыхать. В ближайшие дни погода обещала быть ясной. Накануне, днем Джейсон привел на ферму Коутс оседланного молодого черного жеребца по кличке Мартин. Конь дичился, нюхал сырой воздух, осматриваясь, крутил выпуклым карим глазом, топтался по взбитой черной дворовой грязи.

Джейсон волновался о том, что корнуанец не сможет хорошо держаться верхом. Но тот, забрав у Эмиля поводья, подошел к коню, погладил его по блестящему гладкому коричневому выпуклому боку. Затем дал понюхать свою руку с куском сахара на ладони. Конь фыркнул, принюхался, шевельнул губами. Шерил и Джейсон, стоя рядом, молча наблюдали за этим приручением. Каландива легко запрыгнул в седло и, улыбаясь во все зубы, натянул поводья, сидя с прямой, как струна, спиной. Направив Мартина прочь от фермы, он припустил вниз по дороге.

- Радуется, словно ребенок, - проворчал Марек, глядя в спину чужестранцу. - Ты только посмотри на это. Хоть бы поблагодарил за то, что я отдал ему одного из своих лучших жеребцов.

- Я бы тоже хотела поехать с вами в столицу, - сказала Шерил. - Я очень хочу побывать в метро. И в театре.

- Обязательно, милая! Как только наладится погода, мы сядем с тобой в коляску и отправимся в путешествие. Поедем куда захотим. Но делать это нужно после свадьбы, ведь так?

Он обнял Шерил за талию и поцеловал в щеку.

- Я чувствую себя таким счастливым. И чувствую, что могу сделать все. У меня столько сил!

Он, наклонившись, потянулся к ее коленям, явно желая подхватить ее на руки, но Шерил увернулась.

- Джейсон, позади моя ферма, полная рабочих! Прекрати! - засмеялась она, отталкивая его руки и отступая назад, скользя ботинками густой липкой грязи.

На следующее утро, в день их отъезда, Шерил проснулась очень рано, собралась и подъехала к своей ферме до восхода солнца. Воздух был сырым, туманным и восхитительно теплым. На фермерском дворе пахло землею, навозом и прошлогодним, отсыревшим сеном. Коричневая черепица на крыше Молочного домика вся была покрыта белой росой, а из трубы вился белый дым.

Теперь по утрам на ферме было суетно и шумно. Коровы в стойлах мычали, требуя свободы, петухи наперебой голосили. Между сараями сновали, точно муравьи, работники. Шерил передала Агату конюху, а сама, неся на согнутой руке плетеную корзинку, вошла в Молочный домик.

Из кухни тянуло запахом жареного бекона и свежего хлеба. Хозяйка фермы поставила корзинку у порога, повесила на крючок свое пальто, а затем прошла через коридор и заглянула в маленькую столовую. Чужестранец, который там находился, встал при ее появлении. Шерил осмотрелась. В столовой больше никого не было. В такое раннее время Элисон и девушки занимались дойкой.

- Доброе утро, мисс Коутс.

Шерил жестом попросила его сесть, а затем и сама опустилась на скамейку. Она заметила, что чужестранец уже полностью собран в дорогу. Он был одет в темно-синий узкий сюртук, вышитый по бортам замысловатым мелким узором. Из-под рукавов сюртука виднелись манжеты белой рубашки. На шее у него был повязан бордовый галстук. В этой своей городской одежде он выглядел другим: незнакомым, серьезным и строгим.

Некоторое время они молчали.

- Пожалуйста, допей чай, - сказала она, заметив, что он смотрит на нее и больше не притрагивается к своему завтраку. На столе стояла плоская тарелка с почти нетронутыми жареными яйцами, круглая плошка с маслом. Но зато хлебница на столе была пуста, а рядом стояла небольшая чаша с засахарившимся прошлогодним медом.

- Когда же ты уже привыкнешь к нашей еде?

Он молча улыбнулся в ответ.

- Где твоя шляпа? – снова спросила она.

- Шляпа? Кажется, я положил ее сюда, - корнуанец обернулся сидя и потянулся куда-то назад, к стоящей у стены скамье. Уже порядочно отросшие темные волосы, зачесанные и приглаженные на затылок, упали ему на глаза. Шерил увидела, как напряглись жесткие мышцы на его длинной шее и как дернулся кадык. Губы его были приоткрыты. Она едва дышала. Каким же красивым он ей казался! Когда развернулся, принимая прежнюю позу, захватив шляпу и кладя ее себе на колени, когда взял белую фарфоровую чашку, поднес к губам и поставил назад, когда снова поднял на нее блестящие и темные глаза.

Она поспешно отвела взгляд. Затем достала из своей маленькой сумочки носовой платок. Развернула его и придвинула через стол, к нему.

- Каландива, ты знаешь, что это за растение?

Он протянул руку через стол, взял двумя пальцами засохший и почерневший листок.

- Коура.

- Коура? Так он называется на твоем языке?

- Да.

- Это растение с твоей родины?

- Они растут на многих южных островах. Как же это звучит на вашем…, - чужестранец задумался. -Лиана. Оно долго плетется, - он поднял правую руку вверх, жестом показывая ей, как высоко плетется эта коура. - А еще, у него очень сладкие плоды. Откуда у вас этот листок, мисс Шерил?

Шерил, не ожидавшая ответного вопроса, растерялась. Она совершенно не подумала о том, он что тоже может задавать ей вопросы. Но говорить правду ей отчаянно не хотелось. Тогда она поступила так же, как делал в таких случаях он. Промолчала.

Но он не требовал ответа и все так же смотрел на нее. Неловкости не было. Казалось, они ведут между собой скрытую ото всех посторонних беседу, одними глазами, ловя малейшие оттенки эмоций, толкуя их верно и принимая ответы. Шерил чувствовала, что он понимает ее. Слова действительно были лишними, слишком грубыми и пустыми в такой тонкой и деликатной беседе. Спокойствие и тепло ручейками разбежались по ее венам, ей стало очень легко. Она видела, что его глаза улыбаются и улыбнулась ему в ответ.

- Будь острожен, - только и сказала она.

Он поднял руку, отвел падающие на лицо волосы. Его глаза блестели.

- Мы вернемся через несколько дней. Все будет, как прежде.

За окошком промелькнула сутулая худая фигура старого Эмиля. Он вел под уздцы оседланного Мартина. Пора было уезжать. Шерил проводила корнуанца до крыльца. Она проследила за тем, как конь уносит на себе высокого, стройного всадника. Когда чужестранец скрылся за темной густой рощей, хозяйка фермы вернулась в дом и незамедлительно принялась за свои обычные дела.

Глава 9

Весенние ливни обнаружили крайне неприятную проблему. В старой части дома стала течь крыша. С выражением безмерной усталости на лице хозяйка дома рассматривала пятна и разводы на обшитой деревянными панелями поверхности. На полу, после вчерашней грозы, подсыхала лужица. Старинная мебель, стянутая в угол, теперь как будто испуганно жалась к стенам, опасаясь грозящих ей сырости и тления. Нужно было что-то делать. Но дел весной всегда и так было слишком много. Повздыхав над течью, Шерил отправилась на свою ферму, решив отложить решение этой проблемы на лето.

Две лавки приносили доход, но и расходов было немало. То хворали по очереди коровы, то пал подросший уже теленок, то оголодавшая лиса ворвалась в курятник и задушила разом пять куриц. Для торговли нужно было больше сливок, яиц и сыра. Доходило даже до того, что с фермы уходило все подчистую и для хозяйки не оставалось совсем ничего. Для завтрака Шерил брала домой лишь пару яиц, да небольшую часть белого хлеба. А все остальное шло на продажу, да на обед работникам, которых два раза в день кормили на ферме.

Весенние дожди умыли землю. На лугах уже начала зеленеть трава. То и дело в яркое и чистое небо с пением взмывали жаворонки. Шерил очень любила это время года. За ласковое, долгожданное тепло, за высокое, чистое голубое небо, за ощущение праздника и чего-то большого, радостного, светлого. Как можно больше времени она старалась проводить в саду, где откапывала из-под листьев уже проснувшиеся луковицы тюльпанов и нарциссов, обрезала острым коротким ножом сухие ветки с яблонь и рыхлила почву под кустарниками.

Успешная манипуляция Джейсона с продажей шерсти на фабрику напрямую, а не через перекупщиков, принесла ему хороший доход. И он, стремясь его приумножить, был теперь сильно занят. В эти дни он навещал ее нечасто. Его сестра уехала в город и поэтому Шерил с удовольствием провела в одиночестве целых две весенних недели. Ее никто не беспокоил, и она находилась в своих делах и своих мыслях, проводя свободное время как ей вздумается, и сама решала, куда и когда ей ехать и чем заниматься.

В конце апреля у матушки Джейсона были именины. Как и на Рождество, вся их большая семья снова собиралась вместе в родном доме. Шерил знала, что теперь ей придется идти на их праздник, хотя прежде, несмотря на близкое соседство, ее никогда не приглашали.

С утра Алисия помогла крестной соорудить на голове аккуратную прическу. Волосы Шерил густые, тяжелые, доходили до пояса. Она попросила Алисию сделать на голове пробор и убрать все волосы в черную, украшенную мелкими речными жемчужинами, сетку. Платье она снова выбрала самодельное, весеннего, мятного, будто слегка припыленного цвета. На улице в этот день было уже так тепло, что можно было находиться там в одной легкой накидке.

Шерил стояла у калитки, ожидая Джейсона. В поле, за дорогой пели жаворонки. Позеленевшие ветви старых толстых ив неподвижно висели и, словно театральные шторы, прикрывали от нее часть пейзажа. Она обернулась и взглянула на свой дом. Посреди стремящейся к жизни и росту молодой зелени, он выглядел точно угрюмый старик. Серый, сгорбившийся, одинокий.

Шерил улыбнулась, глядя на дом. Но затем улыбка спала с ее лица. Она услышала уверенный и упругий топот лошадиных копыт по твердой дороге. Это к ней неслось её будущее, напористо, грубо, неотвратимо. Она обернулась и посмотрела на дом. Почувствовала, как по сердцу стегнула глухая боль. Ее сердце как будто все еще смотрело в прошлое, в ту жизнь, которую ей было уже не вернуть. Мысли, мгновенно налетевшие на нее вместе с этим еще отдаленным и глухим звуком, стали тяжёлыми и безрадостными.

- Неужели так будет теперь всегда? – прошептала она, пристально глядя на свой дом и точно обращаясь к нему. - Ну почему бы им всем просто не оставить меня в покое?

Джейсон остановил коляску, спрыгнул и приблизился к ней, вопросительно смотря ей в лицо.

- Здравствуй, Джейсон. Что-то не так? – спросила она.

- Шерил, ты выглядишь точно богиня. – Серьезно сказал он, подходя ближе и останавливаясь напротив нее. -Я обомлел, увидев тебя такую и здесь. Ты всегда была необычной, удивительной. Но в последнее время ты каждый раз все больше меня поражаешь.

Она мягко улыбнулась ему.

- Я даже не смею надеяться, что ты так выглядишь из-за того, что теперь помолвлена со мной. Не думаю. - Джейсон улыбнулся ей всем своим круглым, светлым лицом. -Я всегда был рядом с тобой и всегда был готов предложить тебе все… Ты это знала. Так в чем же причина, Шерил? Я, кажется, проехал через половину Локторна, но не видел там ни одной девушки похожей на тебя.

- Все люди разные, Джейсон! – ответила она, натягивая на макушку шляпку и туго завязывая под подбородком длинные шелковые зеленые ленты. -Если искать похожих на меня, то вероятно, ты таких и не найдешь.

- Среди этих ив, в этом платье… ты фея, Шерил. Как ловко ты умеешь подобрать для себя наряд. Это выглядит как колдовство. Я даже боюсь прикасаться к тебе.

- Может быть, мы сядем в коляску?

- Твое платье! Ты словно античная статуя. Ей-богу, сегодня все мои сестры нарядились по последней столичной моде. Эти пестрые тряпки и крашеные куриные перья... но твоя красота… она идет не от платья.

Она перестала хмуриться и рассмеялась, глядя на то, как озадаченно Джейсон склонил голову, пытаясь разгадать ее секрет.

- Вот бы они услышали вас, мистер Марек!

- Да и тогда я долго не смог бы отделаться от кудахтанья! Могу я сейчас поцеловать тебя, Шерил?

Не ожидая ответа, он приблизился и осторожно положил свои большие руки на ее талию.

- Мне кажется, я могу обхватить тебя здесь и сомкнуть пальцы – сказал он, а затем перевел взгляд и уставился в вырез на ее груди.

Шерил почувствовала, что ее щеки запылали. В голову ударила кровь и стало тяжело дышать. Обман. Повсюду. Она обманывает его. Его семью. И себя. Ведь сердце ее молчит. Оно начинает биться, словно безумное, только тогда, когда она представляет на месте Джейсона другого мужчину. Того, который никогда не опускал своего взгляда ниже ее глаз. Который прикоснулся к ней лишь однажды, когда одним поздним зимним вечером подал ей свою руку, помогая выйти из коляски.

Джейсон целовал ее и потому не видел, что глаза у нее полны слез, которые она сдерживает, поднимая вверх подбородок и не давая им скатиться по щекам, иначе он почувствовал бы их, и у него возникли бы к ней новые вопросы. Она заставила себя успокоиться и сжала кулаки за его спиной. Это уже входило у нее в привычку.

Белый дом Джейсона был походил на торт. Колонны у входа и подоконники, выполненные в античном стиле – взбитый крем. Коричнево-голубые, отражающие небесный свет окна – пропеченные сахарные коржи. Не хватало только масляных красных роз, да и те должны были вот-вот распуститься. Дом и внутри был таким: праздничным, сахарно-хрустящим, чистым. Дом, имеющий надежного, рачительного хозяина и ожидающий свою новую молодую хозяйку.

- Льюис не позволил Меридит приехать, - сообщил Джейсон, открывая перед невестой высокую входную дверь и пропуская ее вперед. - Он благоразумный малый. А сестра стала совсем взбалмошной. Мечется между двумя домами и не может найти себе место.

- Я думаю, что ей страшно, - пробормотала Шерил.

- Ничего здесь нет страшного. Все женщины рожают детей. Она привыкнет.

Шерил промолчала. Ей было жаль Меридит. Ее живот рос как тесто на дрожжах, она вся менялась и было очевидно, что ее муж относился к этому явлению так же беззаботно, как и Джейсон. Шерил самой было немного тревожно. Она решила, что по возвращению домой сразу же напишет Меридит, чтобы хоть как-то поддержать ее.

- Агнес Ловуд здесь? – удивилась Шерил едва войдя в светлую, украшенную гостиную и окинув ее быстрым взглядом. - Получается Льюис прислал свою племянницу вместо Меридит.

- Да, она приехала в одной коляске с Бертой. В конце концов мы пообещали, что не будем сажать ее рядом с детьми. Она взрослая и уже выучилась хорошо играть, поэтому весь вечер будет творить для нас музыку.

- Не очень-то это красиво, - усмехнулась Шерил. - Приглашать девушку ради одной игры на пианино.

- У всех свое предназначение. И ты ведь, конечно, любишь музыку? Милая, давай сперва подойдем к матушке.

Минуя гостей, они направились к сидящей у камина матери. Шерил сдерживала улыбку. Их с Джейсоном появление выглядело так, словно они на светском приеме и не видят никого, кроме королевы, спеша как можно скорее оказать ей свое почтение. В сущности, так оно и есть – подумала она. -Каждая семья — это обособленное маленькое королевство. И только она сама себе королева, прислуга и армия.

Мать Джейсона сдала за эту зиму. Лицо ее оплыло, и белесая, как разбавленное молоко кожа, провисла, став какой-то водянистой, полупрозрачной, тонкой. То, что она в такой теплый весенний день сидела у камина, говорило о том, что силы ее уходят. Тело ее больше не согревалось само, оно медленно остывало.

- Коутс, - прохрипела миссис Марек. – Почему не приходишь меня навещать?

- Доброго дня, миссис Марек. Простите меня. - Шерил поклонилась и опустилась в кресло для гостей, стоящее напротив. Джейсон поправил покрывало на коленях матери и оставил их вдвоем.

Мать молчала, смотря перед собой невидящим тусклым взглядом. От камина шел сухой жар и запах дыма. Видимо угли были слегка отсыревшими.

У кресел, на которых они сидели, были очень высокие спинки. Эти кресла Шерил помнила еще с детства, но тогда они были совсем новыми и детям не разрешалось на них сидеть. Обитые темно-алым бархатом, ныне уже порядком полинявшим и вытертым, с широкими, резными деревянными ручками, они всегда напоминали ей два королевских трона. Один для хозяйки, второй для хозяина дома.

- Ну что ты молчишь, Коутс? Рассказывай. Чем ты занималась всю зиму? Почему не приходила так долго?

- Я была сильно занята. Простите. С именинами вас. – Шерил точно очнувшись, положила на колени старухе аккуратный сверток, который до этого машинально держала в руках.

- Что там? – спросила миссис Марек с непривычным для нее, почти детским любопытством уставившись на подарок.

- Это всего-навсего вязаная шерстяная шаль.

- Ты смастерила ее сама?

- Конечно, своими руками, - подтвердила Шерил.

- Разверни.

Шерил подалась вперед и развернула сверток.

- Большая. Добротная. Накинь мне на плечи, - потребовала именинница. - Так будет теплее.

Шерил укутала плечи миссис Марек цветной пышной шалью.

Некоторое время они молчали, слушая другие голоса, обрывки разговоров и смех. На матери Джейсона было коричневое шерстяное платье. Старомодное, строгое, почти монашеское. Глаза ее снова подернулись пеленой. Они как будто смотрели вглубь себя, в прошлое, которого у нее была целая длинная дорога.

- Думаешь, я ослабела умом? – тихо спросила она, заметив, что Шерил пристально смотрит на нее. - Ничуть. Меня одолевает хворь, лишает сил и голоса, но разум мой по-прежнему крепок. Но ты не права в том, что обходишь нашу ферму стороной. Ты должна приходить в наш дом. Раз уж мой сын выбрал тебя.

- Простите. Конечно, вы правы.

- Ты хоть помнишь мое имя?

- Простите, миссис Марек.

- Так-то лучше. Ты молодец, Коутс. Ты кажешься глупой, но ты не глупа. Я слышала про твою лавку. Это правильно. Не полагайся на других – трудись сама. Все мои дочери удачно вышли замуж. И я этому рада. Но мне так же и страшно за них. Они всецело зависят от своих мужей. Как и мы, фермеры, всегда зависим от капризов природы. Все друг от друга зависят.

Она замолчала. Затем вздохнула, отчего ее похудевшая и низкая грудь тяжело поднялась, а затем медленно, точно оплывая, опустилась. Шерил с печалью в сердце смотрела на нее. Впервые она почувствовала жалость к этой суровой и холодной женщине, которая гоняла ее в детстве как беспризорницу. И во многом она была права, когда поступала так. Шерил была девочкой-сорванцом, которая мало училась, много болталась по округе и часто втягивала юного Джейсона во всякие переделки. Родителям его приходилось отвлекаться, тратя драгоценное летнее время на разбор детских проказ, выяснение виновных, на наказания и лечение всяких ран, порой даже серьезных.

Удивительно, но она плохо помнила свое детство, несмотря на обилие шума, который в то время производила и несмотря на всю свободу, которая была ей предоставлена. Она порой хмурилась, прилагая усилия, чтобы вспомнить что-то из того, о чем со смехом рассказывал Джейсон. Уж он-то был любитель повспоминать прошлое. Но Шерил помнила только собственные ощущения. То были: холодная до боли в ступнях утренняя роса на ярко-зеленой нежной траве, теплый бок большой доброй коровы и ее бежевые, глянцевые гладкие рога, которые она любила гладить. Прохлада под кроной высокого, кудрявого, шелестящего на ветру листьями дуба. Сухое чарующее тепло, идущее зимой от кухонной печки и крупный, редкий дождь, больно бьющий по плечам и голове, пока она как сумасшедшая неслась через поле к маленькому каменному дому. И тяжелая рука отца, мягко ложащаяся на ее темные, вечно всклокоченные волосы.

- Мне трудно представить, что ты станешь хозяйкой этого дома, - внезапно сказала миссис Марек, прервав мысли Шерил. -Я никогда даже не думала об этом. Я надеялась на другую судьбу для Джейсона. Я хотела ему жену, похожую на меня. А теперь… все это станет твоим. И чем ты это заслужила, скажи на милость?

- Ничем. Совершенно ничем, - тихо ответила Шерил.

- Ты не так уж красива и уже не юна. Ты своевольна и упряма. Я думаю, ты еще покажешь ему весь свой нрав. Ты одиночка, Коутс. Ты привыкла жить одна и тебе это нравится. Ты как лисица, которая все кружит у человеческого жилья, но никогда не станет ручной. А только схватит чужой кусок и убежит с ним в лес.

- У всех людей есть недостатки, миссис Марек.

- Не заговаривай мне зубы. Эти ваши новомодные словечки не для моих ушей.

- Так чего же вы хотите?

- Чтобы ты изменилась.

Шерил улыбнулась, почти ласково глядя на мать Джейсона.

- Я должна измениться? Как, миссис Марек? Какой я должна стать, чтобы быть достойной вашего дома и вашего сына?

- Ты должна стать добрее и скромнее.

- Неужели вы считаете меня настолько злой?

- Всегда считала. Я ведь не слепая, - тихо ответила хозяйка дома. - Ты его не любишь. И я все не могу понять: почему? Почему, Коутс? Ты знаешь... полюби ты его так же, как он любит тебя - я приняла бы тебя всем сердцем. Всем сердцем и душой. Но в тебе нет любви к нему. Ты точно неживая. Ты не женщина, Коутс. Ты мужчина, переодетый в платье. Подумай сама. Подумай над этим сама.

Шерил нахмурилась. Вздохнула, а затем подалась вперед, ближе к ней. Она почувствовала запах микстуры, слежавшейся ткани и шерсти, а также тот сухой, хорошо уловимый запах глубокой старости, который когда-то, очень давно, присутствовал в комнате, где доживала свои дни ее собственная бабушка.

- Миссис Марек, милая, так отговорите его, - почти шепотом произнесла Шерил. - Скажите ему, что я не гожусь в жены. Пусть он найдет себе другую девушку. Вы же видели, как он получил мое согласие? Вы сами видели это.

Матушка Джейсона вперила в нее совиный пустой взгляд.

- Он тебя любит, – ответила она. - Он тебя любит слишком сильно. Что я могу тут поделать? Я не сумею убедить его разлюбить тебя. Я уже пыталась. Молодая женщина всегда побеждает старуху. Смирись. И не говори об этом больше. Не смей разочаровывать его, Коутс. Ты совсем не понимаешь, как сильно тебе повезло. Ты ничего не понимаешь.

- Ну что ж… я постараюсь понять. Для меня все еще впереди. И я желаю вам покоя, миссис Марек. Простите меня. Я бы хотела пойти и поздороваться с вашими дочерями и внуками. Иметь такую большую семью — это дар Божий. Бог вас всех благословил. И я желаю вам только добра.

Шерил улыбнулась, нащупала в складках платья и жесткую, слабую, сморщенную руку и пожала ее.

Оставив старую хозяйку фермы у камина в одиночестве, она направилась к старшим сестрам своего жениха. Молодые, цветущие женщины казалось, позабыли про именинницу. Они, собравшись у стола и периодически черпая из чаши с горячим напитком, выглядели куда веселее и приветливее хозяйки этого дома. Шерил подумала о том, что было бы хорошо тоже выпить вина и хоть на какое-то время забыть обо всем. И потанцевать. Джейсон ей обещал, что этим вечером в его доме будут танцы.

Сестры Джейсона щебетали точно весенние пташки. Они никак не могли наговориться. Перебивая друг друга, перескакивая с темы на тему, отсылая от себя то и дело подбегающих с какими-то срочными вопросами детей, женщины смеялись. Они хватали друг друга за руки, шептались, восклицали. Довольно долго Шерил стояла между ними, не произнося ни слова и с удовольствием соскучившегося по обществу человека выслушивала всяческие сплетни про общих знакомых, истории о детях и их хворях, рассказы о десертах и новых рукавах на платьях, а также о новых моделях летних шляпок. Ей было весело слушать болтовню женщин, живущих полной и легкой жизнью. Впрочем, едва только появилась возможность вставить в этот могучий поток слов свой голос, Шерил сразу же спросила о Меридит.

Аделина, услышав о младшей сестре, вздохнула и свела к переносице красивые, такие же, как и у Джейсона, тонкие и прямые светлые брови.

- Я навещала ее две недели назад. Ей невесело. Вдобавок, она все время одна. Муж ее проводит на своей службе большую часть дня. Она сидит в заточении, в этой высокой и тесной квартире с запертыми окнами, потому что на улице стоит отвратительная вонь. Ей бы, бедняжке, выехать за город… Она тоже спрашивала о тебе, Шерил. Говорит, что ей спокойно только рядом с тобой, и что больше никто не хочет ее понимать и воспринимать всерьез.

- Честно говоря, я беспокоюсь о ней, - вставила Джоанна. - Нервы у Меридит слабые с детства. Она видит вокруг только плохое: одни напасти и беды. Словно только за ней одной они и охотятся. А Льюис совсем мало уделяет ей внимания. Видимо, он не настолько богат, каким хотел себя показать. Уж снять для жены маленький домик за городом, чтобы она дышала там свежим воздухом, а не фабричным дымом, он бы смог.

Аделина перевела взгляд на сестру.

- Я полагаю, Льюис знает, что делает. Он очень разумный человек. Как думаешь, ты бы могла ее навестить, Шерил? – спросила она. - Поехать к Меридит на неделю-другую. Мы можем довезти тебя прямо до ее квартиры.

- Разве у вас найдется для меня место? – растерянно спросила Шерил.

- Детям можно будет потесниться. Да и они будут только рады новому человеку в нашей компании. Расскажешь им пару историй, и они уснут на середине пути. А к вечеру мы уже будем на месте.

- Поезжай, Шерил. Ведь ты практически нигде не бывала. Я уверена, управляющий разберется с делами на твоей ферме, - поддержала сестру Джоанна. - Тем более, это совсем ненадолго.

- Вы снова говорите обо мне?!

Джейсон, подойдя со спины, обнял Шерил и Джоанну, положив свои крупные, тяжелые руки им на плечи. Он улыбался и как будто весь светился. Он выглядел очень довольным, как обычно и бывало на подобных семейных праздниках.

- Мы говорим о Меридит. Она сильно скучает и чувствует себя одинокой. Аделина хочет взять Шерил с собой по обратному пути, чтобы завезти ее к Меридит в гости, - выпалила Джоанна.

- Представляю, как она обрадуется! И тебе, Шерил, очень полезно будет увидеть город: улицы, дома и большие магазины. Вы даже можете сходить в театр.

- Театр? – с придыханием переспросила Шерил.

- Я не думаю, что это хорошая идея, - сказал Джейсон.

Женщины удивленно посмотрели на него. Старшая сестра промолчала. Как и Кэтрин. Зато менее сдержанная Джоанна тут же со смехом воскликнула:

- Погоди-ка, Джейсон! Ты что, не хочешь отпускать Шерил с нами? Или ты боишься, что она, увидев город, не захочет возвращаться домой?

Джейсон сдержанно улыбнулся.

- Вовсе нет. Но сейчас неподходящее время, - ответил он. -Мы готовимся к свадьбе. У нас очень много дел. Я уверен, что хандра Меридит не более чем блажь. Все пройдет с рождением ребенка. И чем больше у нее будет детей, тем лучше. Она повзрослеет, окрепнет и научится быть опорой другим вместо того, чтобы постоянно всем жаловаться.

- Ох, Джейсон, ты говоришь, точно пастор! С каких это пор ты стал читать всем такие проповеди? Смотри, не спугни свою невесту! Ведь ты так долго добивался Шерил. Мы все уже и не ждали того, что вы поженитесь. Казалось, что вы так и состаритесь бок о бок, живя сами по себе на своих фермах.

Джейсон усмехнулся.

- Джоанна, наш пастор говорит мало приятных вещей, но он говорит правду. Я знаю, что вы и сами это понимаете. Долг и дело для мужчины, как и для женщины – прежде всего.

- Но разве навестить подругу не может считаться исполнением долга? – продолжала настаивать на своем Джоанна. -Рано или поздно Шерил сама окажется в такой же ситуации. А ведь у нее нет ни матери, ни сестры. Кто даст ей совет и окажет поддержку?

- Это буду я, - уверенно ответил Джейсон. - Для чего же я тогда еще нужен? А что касается Меридит, то она тоже должна искать поддержки у своего мужа. Он теперь самый близкий для нее человек. Ей нужно сосредоточиться на своей семье. А развлечения в виде театра, магазинов и прочего - пустая трата времени, которая не приносит никакой пользы.

Джоанна сделала шаг, уходя из-под лежащей на ее плече руки брата.

- Нет, я не верю своим ушам, - продолжила она, на этот раз уже хмуро глядя на него. - Как ты можешь это говорить! Музыка, театр и опера, а также мода – это все прекрасные вещи! Они украшают нашу жизнь! Ведь невозможно все время сидеть в четырех стенах и смотреть друг на друга, будь вы хоть трижды влюблены! Невозможно все время работать. Неужели ты хочешь на всю жизнь запереть свою жену среди коров и овец, так чтобы она толком ничего и не увидела? Ты должен позволить ей поехать с нами!

Джейсон вздохнул и убрал свою руку с плеча Шерил.

- Ты слишком резка, Джоанна. И ты не понимаешь меня. Если Шерил захочет, она поедет к своей подруге. Я не смею запрещать ей. Но я уверен, что она послушает моего совета. Тем более… я покажу ей весь мир, как только она этого захочет. И при этом я буду рядом с ней. Я буду оберегать ее и помогать ей. Всему свое время.

- Мне думается, Льюис обещал Меридит не меньше этого. Мужчины вообще склонны к обещаниям, которые затем забывают так же легко, как и давали.

- Ты сейчас говоришь обо мне, Джоанна? Надеюсь, что нет. И я уверен, что Льюис так же держит свое слово. Ведь не ради своего удовольствия он целыми днями просиживает в конторе. Их с Меридит будущее всецело в его руках, - мягко проговорил Джейсон. - Пожалуй, все. Это все, что я хочу сказать по поводу ваших планов. А теперь, я думаю, нам все-таки пора заняться ужином. Или может быть еще немного вина? Как ты на это смотришь, милая?

Он обернулся подмигнул ей словно своему сообщнику. Шерил, глядя в его глаза, молча протянула свой пустой бокал. Вечер получился веселым и очень уютным. Про вспыхнувший спор позабыли. Молодые люди наслаждались вином, едой и легкой музыкой, чествовали матушку и веселились.

По пути домой Шерил смеялась. Джейсон вел коляску очень тихо, дорога была едва видна при молодой, тонкой луне. Разбуженная лошадь сопела и фыркала и все замедляла шаг, норовя уснуть на ходу. Джейсон так и не уговорил невесту остаться ночевать в его доме, в хорошо протопленной и чистой гостевой комнате. Шерил, легкая и веселая, тихо ускользнула из гостиной, когда всеобщее оживление пошло на спад. Слегка расстроенный, он нагнал ее уже у выхода, помог накинуть плащ, а затем растолкал дремавшего в кладовке конюха.

Она смотрела вокруг и ей все казалось смешным. Маленькие блеклые звезды, рассыпавшиеся по небу, словно манная крупа, объёмные тени на дороге, подрагивающий белесый хвост старой кобылы, которая их везла. И даже то, что в конце пути ее ждал темный и холодный дом, в котором давным-давно спали ее крестница и пожилая приходящая служанка, оставшаяся на эту ночь в чулане.

Джейсон держался тихо и был настороже. Он не пытался поцеловать ее, как делал обычно при любом удобном случае. Просто обнимал за талию согревая ее своим плечом и держа поводья в одной левой руке.

- Мне нравится танцевать с тобой, - негромко сказал он. - Я просто поражен тому, что мы с тобой до сих пор ни разу не танцевали вместе.

- Когда нам было тратить время на танцы? Мы дети тружеников. Тем более, я редко бываю на праздниках. И еще реже танцую. Я не училась ни музыке, ни танцам. Но сегодня я вела себя особенно глупо, поэтому решила, что все равно мне уже нечего терять, - с тихим смехом ответила она.

- Это неправда. Глупо веду себя только я. Несу всякую чушь и работаю, работаю, думаю только о своем деле. Как и ты. Мои сестры в чем-то правы… и теперь я все время думаю об этом. Мы с тобой не видим жизни, Шерил. Мы упускаем весну, а лето у нас проходит в заботе о стаде, словно эти животные наши дети и мы живем ради них, а не ради самих себя. Зимой мы только смотрим в окно и вздыхаем, ожидая лета. И так по кругу. Наша молодость уже почти ушла.

- Все могло бы быть куда хуже, Джейсон. Мои родители умерли. Я совсем одна. И если бы они не оставили мне в наследство эту ферму, то мне пришлось бы идти на службу. Работать прислугой, няней или модисткой. Трудиться за гроши от рассвета до заката, не видя ни зимы, ни лета, вообще ничего.

- Ну уж нет! – Джейсон покрепче прижал ее к себе. - Лучше я буду работать в два, в три раза больше. Обращайся ко мне, Шерил. Если тебе трудно и нужна помощь. Не ищи помощи у других.

- Я ее не ищу. Я привыкла справляться сама.

- Я знаю. Даже сейчас… ты сидишь прямо и не пытаешься положить голову мне на плечо. Попробуй так сделать, Шерил.

- Для чего это? – с улыбкой, глядя на темную, едва различимую дорогу, спросила она.

- Чтобы я знал, что ты готова положиться на меня. Во всем.

- У меня сейчас кружится голова, Джейсон. Мне нужен холодный воздух и ровное положение тела. Боюсь, я выпила слишком много вина.

Джейсон тихо засмеялся.

- Ты такая забавная. И удивительная. Ты не знаешь, но многие говорят о тебе. И говорят с восхищением.

- Нет, я не знаю и ничего не хочу об этом знать.

- Многие помнят твоего отца. Его очень любили во всей округе. Второго такого веселого и добродушного трудяги было не сыскать. Хорошая была у вас семья, Шерил. Ох, как же все-таки темно. Мне нужно было взять фонарь. Боюсь, когда я поеду обратно, то совсем заблужусь.

- Я дам тебе фонарь. Да и вообще, твоя кобыла знает эту дорогу на ощупь. Она придет в свое стойло вслепую.

- Я знаю… Но тебе все равно нужно было остаться у меня, Шерил.

- Я не хочу. Не люблю просыпаться в чужом доме.

- Этот дом станет твоим. По его комнатам будут бегать наши дети. В теплых вязаных тапочках. Будут играть, сидя у очага, пока на дворе будет зима. А летом будут бегать по саду, среди цветущих вишен, которые я посадил. Знаешь, я до сих пор не могу поверить... Ты даешь мне такое невероятное счастье. Я столько трудился, я всегда ждал, но все-равно, мне кажется, я все еще сплю.

Он склонился и нежно поцеловал ее в шею. Она молчала.

- Могу я… остаться сегодня у тебя сегодня? Мне не хочется ехать домой одному.

- Боюсь, ты совсем замерзнешь в нашей гостевой, - ответила Шерил. -Мы не протапливали в ней камин целую зиму и, сам знаешь, она находится в северном, самом продуваемом углу. По воздушному коридору тепло едва доходит до нее. Да… Гостей мои родители явно не жаловали.

Джейсон молчал. Коляска тихо поскрипывала, деревянные колеса, подскакивая на мелких кочках, создавали низкий, едва различимый гул, который в глубокой ночной тишине распространялся по земле в разные стороны, так, словно земля под ними была пустотелой. Шерил казалось, что они ездят кругами. Она чувствовала, что теперь ее упрямо клонит в сон и подумала о том, что предложение Джейсона опустить голову ему на плечо не так уж бесполезно. Но тут он тихо спросил у нее:

- А в твоей комнате? Там сейчас тепло?

Она медленно, словно голова ее была очень тяжелой, повернула к нему лицо. Он говорил серьезно и теперь покорно ждал ответа. Она вздохнула и молча покачала головой из стороны в сторону.

Глава 10

Каландива с подвязанными льняной тряпкой волосами, в тонкой рубахе и подкатанных до середины голени брюках, стоял на полу босыми ногами. Он возился со свернувшимся молоком. Уже несколько недель, как он увлекся сыроварением и теперь его невозможно было выгнать из кухни.

Старшая молочница Элисон Уинстон хваталась за голову. В таком тонком ремесле, как изготовление сыра, нужны были точность, мягкость, легкость и ловкость. Ей приходилось обучать этому взрослого рослого мужчину, который все делал не так: портил закваску и молоко, пачкал посуду, стол и проливал заготовки на пол. Да и вообще, как и многие мужчины, на кухне он ничего толком не умел и был неловким. Его сила была излишней, движения резкими. Элисон дошла до того, что начала лупить его по спине сырым полотенцем. Шерил помнила, что в первый раз Элисон позволила себе замахнуться на него полотенцем от отчаяния. Потому что он спорил с ней и все делал не так. Она стукнула его довольно звонко и сразу же испугалась того, что сделала. В кухне после этого сразу стало тихо. Девушки, находившиеся в этот момент рядом с ними, замерли. Но чужестранец лишь рассмеялся. Он выпрямился, обернулся, обхватил за плечи и крепко поцеловал Элисон прямо в потный лоб. Шерил до сих пор со смехом вспоминала растерянный взгляд и красные, словно помидор, щеки старшей молочницы.

Каландива раздобыл новые рецепты сыра, взятые неизвестно каким образом и неизвестно у кого, и теперь хотел сделать новый сыр ориентируясь только лишь по своим запискам, сделанным на рваных и мятых клочках бумаги. Элисон сердилась, но ничего не могла с ним поделать.

В одно утро Шерил застала их обоих в Молочном домике. Оба ее служащих боролись между собой за пространство, посуду и молоко.

- Ради всего святого, прогоните Каландиву в лавку, мисс Шерил! – Завопила Элисон, едва увидев хозяйку фермы на пороге кухни. -Он не появлялся там уже три дня! Один бог знает, что там сейчас творится! Может быть, ее уже разворовали. Или на полках закончился товар. Везде нужен присмотр.

- Товар в город сегодня утром повез Уокер. И в лавке все в порядке, я уверен, - ответил чужестранец, так и не обернувшись. Он стоял, ссутулившись над деревянным сосудом, в котором что-то делал руками. -Доброе утро, мисс Коутс. Простите, что я в таком виде перед вами, но иначе… - он замолчал, глянул на нее через плечо.

- У тебя что-то получается? – подходя ближе и бросая капор на стол, спросила Шерил.

- Первый раз был неудачным. И меня здесь едва не казнили, - ответил он.

- Уж тебе-то к этому не привыкать! - густым низким голосом отозвалась Элисон из своего угла кухни, яростно ворочая черпаком в огромной кастрюле.

Корнуанец рассмеялся, а хозяйка фермы тихо вздохнула.

- Мисс Шерил. Он пытается навести здесь свои порядки.

- Вовсе нет, миссис Уинстон, - ответил корнуанец. - Ваша кухня принадлежит только вам!

- Видите, мисс Шерил, как он теперь меня величает? Но я не поддамся! Ни этим словам, ни этим улыбкам. Скалить своими белыми зубами – это, пожалуйста, с другими! Со мной такой номер не пройдет! Я не какая-то там глупая девица, которая тает при виде приятной мужской улыбки!

- Пожалуйста, не сердись, Элисон. - Шерил уже почти смеялась, - Посмотри, у Каландивы получается уже довольно хорошо. Так помоги ему. Научи. И затем незаметно переложи на него часть своей работы.

Говоря это, Шерил обняла Элисон за плечи, склонилась к ее круглому, сдобному лицу и подмигнула.

- Я поставлю на плиту чайник. А хочешь, выпьем и вина тоже?

- Вина?

- Ты можешь отдохнуть сегодня. Утренние работы, как я погляжу, уже окончены. Поэтому сейчас посиди на кухне, как гостья. А я сама накрою на стол.

Спустя некоторое время, обе женщины сидели за угощением, потягивая парящий густой чай и наблюдая за тем, как чужестранец прогревает сыворотку, а затем прессует творог.

Его движения были неловкими, но уверенными. Казалось, он забыл об их присутствии, всецело увлеченный своей новой идеей, сосредоточенный только на деле и больше ни на чем. Его лицо покрылось испариной в жарко натопленном помещении, тонкая рубашка прилипла к лопаткам. Из-за высокого роста ему было трудно склоняться над рабочим столом, но зато он, не сходя с места, дотягивался своими длинными руками до печки, на которой грелась сыворотка.

- Никогда не думала, что увижу здесь такое, - вздохнула наконец Элисон, уже гораздо более миролюбиво. - Ох, чай с цветками лаванды так хорош!

- Лаванда пахнет летним зноем, - добавила Шерил. - Согласись, Элисон, ведь приятно наблюдать за тем, как кто-то работает?

- Особенно, когда работает мужчина. А ведь вы правы, мисс Шерил. Раз уж ему так нравится моя кухня, пусть трудится. Вечером заставлю его перемыть все наши котелки. Думаю, эта работа его как следует охладит.

- Не стоит. Для этого у нас есть девушки, - с улыбкой ответила Шерил

Спустя время чужестранец закончил свое дело. Он вышел на улицу, сполоснул руки и лицо прямо у крыльца. Вернулся и с усталым вздохом опустился на стул, стянул с головы повязку. Его темные густые волосы были влажными, отдельные пряди, похожие на черные вороньи перья, плотно пристали ко лбу. Он положил свои жилистые и длинные руки на стол, уперся в него грудью.

Элисон тут же поднялась и наполнила для него утренней кашей тарелку, поставила ее перед ним, а Шерил налила чашку чая и придвинула к нему деревянную тарелку с хлебом.

Он поблагодарил их и взялся за ложку. Шерил спросила:

- Ну а теперь, ты привык? Еда стала нравиться тебе хоть немного?

- Нет, мисс Коутс.

Элисон нахмурилась и насупилась. А Шерил, сидя за столом прямо напротив него, с пристрастием начала допрос:

- Скажи тогда, что не так? К чему такому особенному ты привык на своей родине? Может быть, ты научишь нас готовить ваши блюда?

Чужестранец засмеялся, сверкнув зубами.

- О, нет, мисс Коутс. В этом я не силен. К тому же, на вашей земле все иное: растения, животные. У нас не было принято держать такое количество животных. Я помню, что у моих родителей жили во дворе всякие птицы, а еще мы ели то, что водится в реках, в море и растет в саду. В более сознательном возрасте, когда я поступил в школу, я вообще не задумывался над тем, откуда что берется. Но теперь, находясь здесь, я вижу, какой это тяжелый и безостановочный труд – добывать еду.

- А что готовили в доме твоего прежнего хозяина? – осторожно спросила Шерил.

- Для меня готовили, в основном, рыбу, - просто ответил он. - Голсуори, кроме того, заказывал для меня фрукты, которые привозили на кораблях из-за океана. Но для того, чтобы они не испортились в пути, их приходилось срывать еще незрелыми.

- Для тебя привозили фрукты на кораблях? – воскликнула Элисон. - В первый раз слышу о такой блажи. А ведь с тобой обращались, как с вельможей, Каланди́ва. Неужели ты этого не ценил?

- Если со мной было такое обращение, стало быть, я его заслуживал, миссис Уинстон, - с улыбкой ответил он.

Шерил и старшая молочница переглянулись, но никто из них не нашелся, что сказать.

- Лучше бы вам прекратить ваши перепалки, - со вздохом произнесла Шерил после того, как они в молчании выпили чай. - Вы оба – очень мне нужны. И я даже не знаю, чтобы я делала без вашей помощи.

Элисон тут же взмахнула руками. Заохала и бурно высказалась о своих многочисленных недостатках, то и дело вытирая толстыми пальцами с румяных щек пот и слезы. Шерил едва сумела ее угомонить. Чужестранец все это время задумчиво смотрел в запотевшее изнутри низкое и длинное кухонное окно. Элисон же, едва успокоившись, снова спохватилась.

- Пора переворачивать сыр! Я совсем засиделась с вами.

Шерил опустила свою ладонь на ее плечо, не давая старшей молочнице подняться со стула.

- Я справлюсь сама, Элисон. Тем более, уже скоро подойдут наши девушки. А тебе действительно нужно отдохнуть. Ты могла бы взять выходной на пол дня. Как ты считаешь? С появлением городской лавки у тебя в разы прибавилось работы.

- И это чистая правда, работы стало невпроворот, - добавила Элисон хмуро смотря на чужестранца.

- Я попрошу Каландиву проследить за скотниками, а сама займусь кухней. Ты ведь не будешь против?

Шерил засмеялась и добавила в бокал уже порядком захмелевшей Элисон еще немного вина.

Спустившись после завтрака в подвал, Шерил увидела, что зреющим сыром разных размеров, сортов и возрастов завалены все возможные поверхности. Она сразу же почувствовала себя неуверенно. Нужно было знать сорта и тонкости обращения с ними. Испортить продукт было легче легкого. Некоторые головки были чуть старше, а некоторые сорта были еще даже не натерты солью. Все еще не решаясь начать, она потуже затянула на талии передник и закатала рукава платья. Нужно было сосредоточиться, не перепутать и действовать аккуратно, чтобы не испортить чужую многодневную работу. Тем более, что Шерил слышала, как Элисон уже храпит в чулане, так что спрашивать и советоваться ей было не с кем.

Переворачивая тяжелые, прохладные круги, вытирая с лица пот и отдуваясь, она думала о людях, которые работают на нее. Достаточно ли она строга и добра с ними? Вспоминала о том, как ее мать ловко умела управлять наемными рабочими. Она с ходу понимала к чему способен каждый человек и сразу определяла его на нужное место. Из этих простых деревенских работников Катарина сумела составить сложный, но слаженный механизм, который работал до сих пор, хотя прошло уже немало лет с тех пор, как ее не стало.

Шерил видела, что Каландива нарушает эту сложившуюся многолетнюю гармонию. Это тревожило ее, но в то же время, она четко понимала, что без изменений и грамотных нововведений ферма ее не протянет долго. Ей самой не хватало смелости и знаний, а подчас и желания что-то менять, поэтому она осторожно и постепенно доверилась этому корнуанцу. И, видит Бог, до сих пор она ни разу не ошиблась в нем. Ей оставалось только улаживать мелкие конфликты, менять привычки и приучать людей к новому, но в то же время, стараясь не ломать и не разорять старое. Элисон и Каланди́ва были ее руками, главными, каждый в своем, но они, как две стихии, то сталкивались между собой, порождая грозовой фронт, то расходились, пожиная плоды своих трудов, по одиночке радуясь общим успехам. И ей никак не удавалось примирить их. Шерил прекрасно понимала почему, и сделать это могла только она одна.

Сквозь крохотное, расположенное на уровне земли окошко, а также, через квадратную отдушину, в подвал проникал лимонный свет. Свежий, молодой, бодрящий, как и всегда в начале весны. Все то время, пока Шерил работала, солнце поднималось все выше и выше, и вот уже тонкие, как эльфийские стрелы, яркие лучи, проникли в ее подземелье, коснулись ее белых, после зимы, рук. Это прикосновение было таким нежным и теплым, что она замерла на секунду, а затем прекратила свою работу, сделала шаг в сторону и наклонилась над пристенной полкой. Опираясь на нее грудью и закрыв глаза, она подставила под солнечный свет свое лицо. Так она и стояла до тех пор, пока не услышала за спиной легкие шаги.

Кто-то шел вниз по крутым каменным ступеням. Шерил не сразу обернулась на эти шаги, ей понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и стереть с лица задумчивую улыбку.

Обернувшись, она увидела, что чужестранец неподвижно стоит у нижней ступеньки. В этом месте, где заканчивались ступени, потолок, выложенный желтым камнем, был для него низок и доходил почти до кончиков рогов. «А не станет ли ему больно, если он случайно заденет рогами шершавый камень»? - подумала Шерил.

Каландива смотрел на нее. Лицо молодой хозяйки было скрыто в тени, но яркий свет, бьющий из окна позади нее, тонким абрисом очертил высокую, стройную фигуру, пышную, небрежно схваченную на затылке прическу. Обрисовал каждый длинный, выбившийся на волю волосок. Обнимая за гибкую талию, свет точно приподнимал эту женщину над щербатыми, серыми досками пола. Вся она казалась настолько тонкой, невесомой, легкой, как будто была не живым человеком, а видением, вымыслом, который вот-вот рассеется, разлетится на тысячи золотистых пылинок, стоит ему лишь сделать хотя бы одно движение.

Все так же молча, почти бесшумно он подошел и встал рядом, как и она, развернувшись спиной к свету.

Шерил беззвучно вздохнула. Чужестранец сейчас был так близко, что она вновь ощутила запах его волос и кожи – сухой, травяной, пряный, теплый. К этому нежному аромату примешивался запах мыла, которым на ферме раз в неделю стирали всю одежду. Шерил заметила, что рубашка на нем была уже другая, чистая, из старых домашних запасов: льняная, немного мятая и неокрашенная, природного, серого цвета. Ее широкий, выкроенный по старой моде, складчатый ворот был распахнут, открывая шею и немного грудь, широкие собранные на запястьях рукава были чуть коротки для его длинных рук. Сегодня он был даже без своего черного жилета, хотя обычно не расставался с ним и все время ходил, наглухо застегнутый. Но сейчас, с приходом теплого времени года, в сыроваренной стало слишком жарко для плотного шерстяного жилета. Как и для обуви, видимо. Потому что он все еще был бос. Шерил посмотрела на его стопы, выглядывающие из-под узких черных брючин. Пальцы с аккуратными ровными розовыми ногтями не были испорчены плохой и грубой обувью, как у многих местных мужчин. На них не было мозолей, ни ссадин. Это были ноги человека, всю жизнь носившего только хорошую обувь.

Шерил задумалась о том, что она ни разу не видела, чтобы чужестранец носил на себе какие-либо отличительные или памятные украшения. У него не было ни золота, ни серебра, как и не было никаких знаков, причислявших его к какой-либо вере: ни кулона, ни кольца, ни даже пустой цепочки. Вполне вероятно, все то, что напоминало ему о его прошлом, было отобрано еще на корабле. Но ведь и истинная вера не зависит от вещей, знаков отличия и прочих атрибутов. Шерил внезапно решилась его об этом спросить.

- Каландива, - тихо позвала она.

- Да, мисс Коутс, - так же негромко, с готовностью отозвался он и обратил к ней свое спокойное лицо.

Говорить оказалось трудным делом. Шерил смотрела на него снизу-вверх, приподняв подбородок. Где-то в другом мире, далеко, на самом краю света, под другим небом и под другим богом, на чужой дикой земле, этот человек мог бы уже стать правителем. Он бы управлял законами и жизнями. Его бы шумно приветствовали жители городов, ему бы подчинялась армия. Его почитали бы как великого вождя, а может быть, даже и ненавидели. Но при этом его имя вписалось бы в историю. Если бы сама эта история не оборвалась так внезапно из-за прибывшего к скалистым берегам чужого военного флота.

Интересно, думает ли он об этом когда-нибудь?

- Каландива, какой веры ваш народ? – спросила Шерил.

Он ответил. Он произнес несколько слов, которые она конечно же, не поняла, но при этом они прозвучали для нее не как пустой звук, но как сложный, низкий по звучанию и страшный посыл. Она впервые услышала, как этот человек говорит на своем родном языке.

Лицо его при этом стало другим: холодным, отстранённым. Шерил, пристально смотря на него, поняла, что лучше не расспрашивать его о сокровенном в угоду собственному интересу. Пусть даже для нее это и было важно. Уважение - он ценил это выше, чем комфорт, достаток, дружбу, безопасность и все прочие блага. Она поняла это почти сразу.

- К сожалению, мне ни о чем это не говорит. Я мало образована. Всю жизнь я живу в своей стране и хорошо знаю только ее историю и культуру. Уж прости. - Шерил мягко улыбнулась ему, - Но я только хотела бы знать… Поскольку ты столько лет живешь здесь, и впредь… тебе придется, скорее всего, прожить в нашей стране всю оставшуюся жизнь. То, как ты думаешь, мог бы ты принять нашу веру? – последнюю фразу она выговорила уже с трудом.

Некоторое время он молчал. Лицо его было спокойно. Шерил смотрела на то, как от дыхания медленно поднимается и опускается его грудь.

- Я думаю, да, - ответил он спустя время.

Она тут же охнула, почти вскрикнула от удивления.

- Да?! Но…, как же так? Почему?! Каландива, разве это не преступление? В том числе и против твоей души? А как же ваш… Твой собственный бог?

Шерил растерянно осыпала его вопросами. Чужестранец повернулся к ней, на этот раз всем корпусом. Оперся локтем о полку и перенес на нее вес своего тела, отчего шершавая желтая доска немного прогнулась. Он не перебивал ее и лишь когда Шерил выплеснула все свое негодование и замолчала, спросил:

- Что вы знаете о моем боге, мисс Коутс?

Она не нашлась, что ответить.

- Стало быть, ничего? Ну что ж, рано или поздно, я вам расскажу.

- Конечно. Но только если ты сам посчитаешь нужным и захочешь этого. Только вот… Каландива, я совсем не ожидала, что ты ответишь именно так.

Глаза его осветились мягкой улыбкой.

- Часто бывает и так, что ответ зависит от того, кто задает вопрос.

- И как… Господи, как я должна это понимать?

- Я уверен, мисс Коутс, что вы поймете меня правильно.

Шерил смутилась. Но не отступила. Эта беседа захватывала ее все сильнее.

- Хорошо. Пусть будет так. Тогда позволь мне объяснить, для чего я тебя об этом прошу. Я хочу, чтобы тебе легче жилось. Я надеюсь, что так тебе будет проще принять эту жизнь и наше общество. Если ты станешь человеком нашей веры, то общество примет тебя.

- Сомнительно. Ведь мои рога никуда не денутся, - заметил он. - Я никогда не перестану быть здесь иностранцем.

- Люди перестают замечать рога, когда узнают тебя ближе. Каландива, я сужу об этом по себе. Поначалу мне было дико видеть такое, но теперь я даже не вспоминаю. И, глядя на тебя, я вижу совсем иное.

Она смотрела на него снизу-вверх, приподняв подбородок, так просто, открыто, доверчиво. Глаза ее были распахнуты. Она говорила искренне и честно. А его взгляд светился добротой. Он сдерживал улыбку. И ни в каком другом лице ей не приходилось еще видеть столько ума и столько светлых, теплых чувств. Рядом с этим невероятным человеком у нее не было нужды притворяться или думать о том, что она говорит. Она знала, что он поймет ее правильно, не осудит, не отвернется.

- А вы сами, мисс Коутс, станете моей крестной матерью? – тихо спросил он.

- Нет, Каландива. Я не смогу быть твоим проводником и наставником в вопросах веры. Об этом меня не проси. Я могу лишь подсказать, к кому обратиться.

- А кто же тогда? Элисон? – продолжал спрашивать он.

- Я еще не знаю, потому что не думала об этом. Эта мысль пришла мне в голову только что. Но я даже не могла вообразить, что ты согласишься.

- Так если этого хотите вы, разве у меня есть выбор?

- Выбор есть. Я не могу заставить тебя.

- И не нужно.

Он широко улыбнулся. Шерил чувствовала, как у нее кружится голова. Точно она сама плыла в этот миг по течению, по широким, прохладным, прозрачно-лазурным волнам, навстречу чему-то необъятному и желанному.

- Ты станешь частью нашего общества и проживешь одну жизнь с нами. Я хочу только этого. Чтобы ты обрел свой дом, веру, и надежду. Чтобы ты стал свободным человеком.

Увидев его улыбку, она смутилась и замолчала.

- Мисс Шерил. Давно… Почти десять лет назад. Едва научившись сносно читать на вашем языке, я первым делом прочел Библию. Признаюсь, не из пустого интереса, а с конкретной целью: я пытался понять... Меня все время мучил один и тот же вопрос: что вы за народ? Что вы такое и что вами движет? Что разрешает вам делать то, что вы делаете? И как можно это остановить? Можно ли вообще вас понять? Ведь я видел в ваших людях жестокость не только к чужим, но и к самим себе, к своим ближним и, порой, не меньше. Мне было страшно жить среди вас, хотя я и не показывал вида. И только после многих лет жизни на этой земле, я понял то, что вы и сами, в большинстве своем, неразумны. Несмотря на все ваши изобретения, достижения в различных науках, на все ваши умения и таланты, ваш народ все равно пребывает в непонимании. Ведь не столько жесток и страшен ваш бог. Он здесь даже ни при чем. Именно ваша человеческая манера трактовать написанное по-своему и слепо этому верить, всему виной. А ведь ваша вера подразумевает смирение. Терпение и доброту. В ее основе лежит бесконечная любовь. И это было лучшее, что я узнал о вашем народе. Ваш бог очень добр к вам. И живя здесь, на вашей земле, я понял некоторые вещи. И я тоже смирился. Так почему бы и нет? Можете окрестить меня в вашу веру. Но вот о чем я прошу вас: не старайтесь дать мне новых страданий. То, что я ко многому готов, не означает того, что я всего этого желаю!

Говоря это, он осторожно взял ее ладонь и крепко сжал в своих сильных, теплых руках. А после, низко склонив голову, прижался к ее пальцам губами, а затем и своим лбом. На одном из ее пальцев ярко сверкало драгоценное золотое кольцо.

- Что ты делаешь? - прошептала она.

Чужестранец выпрямился и медленно отпустил ее руку. Иссиня-черные, блестящие волосы упали ему на лицо. Глаза его теперь походили на ночное звездное небо. На кончиках гладких рогов искрился солнечный свет. Она не перестала замечать эту дикую, манящую мужскую красоту. Но теперь ей гораздо больше хотелось слушать то, что он говорит.

- Вам не нужно так стараться ради меня, мисс Коутс. Я справлюсь со всем. Я сделаю, как для вас, так и для себя, все, что смогу. Итак, начнем с малого. С сыра, - он огляделся. - Скажите-ка, на чем вы остановились?

Она заставила себя отвести взгляд от его лица и растерянно уставилась на полку, заваленную зреющими сырными головами.

- Без Элисон я здесь совершенно бесполезна.

- Насколько я знаю, Элисон сейчас храпит в кладовке. А отвлек вас именно я. Так что вы имеете полное право отчитать меня как следует. Думаю, это пойдет нам обоим на пользу.

Он снова мягко вовлекал ее в свою игру. Она видела, как подрагивают уголки его губ и лукавым блеском сверкают глаза. В нем было столько здоровья, сил и жизнелюбия, что хватило бы и на троих. Шерил улыбнулась. В конце концов, на этот раз, она получило от него то, чего хотела.

***

Весной работы было очень много. Нужно было засеивать поля и огороды, готовиться к сенокосу и делать ремонт. Шерил совсем забросила свой дом. Ранним утром Уокер приезжал за ней, подгоняя бодро скачущую по молодой росистой траве Агату. Солнце в это время едва только начинало вставать из-за дальней рощи, а они уже ехали на ферму, где молодая хозяйка быстро завтракала вместе со своими работницами, а затем, наравне с ними, принималась за работу.

В прежние годы она не занималась фермой так много, предпочитая поручать все дела Уокеру. Но теперь она отложила в сторону свое шитье до самой следующей зимы и надевала одно и тоже темно-серое узкое платье, на котором меньше всего была видна грязь и которое не мешало ей в работе. Шерил и сама не заметила, как вовлеклась в каждодневную работу и уже не могла обходиться без нее. Этой осенью ей должно было исполниться тридцать лет, и она стала замечать, за собой, что стоит ей пропустить один рабочий день, как у нее начинают ныть спина и шея. В труде же она не замечала никаких хворей.

Занимался рассвет. Едва со светлеющего неба сползала разбавленная лазурным чернильная пелена, молодой пастух, щелкая в неподвижном и прохладном воздухе своим большим кнутом, выводил стадо в поля. Теперь на ферме было тихо до самого обеда. Только кудахтали куры, да рычали, клацали зубами, собаки. Иногда на крыше раздавался стук молотков и шорох большой пилы. К обеду, одетые в серые рубашки скотники натаскивали в деревянный желоб свежую воду из колодца, и возвратившиеся, похудевшие за зиму коровы, выстраиваясь в ряд, принимаясь жадно пить, раздуваясь при этом в боках, как пивные бочки.

- Эй, вы! Меньше пейте, а не то молоко будет жидким! – смеялась Элисон, выходившая в эту пору из дома. Она обходила вдоль желоба, гладила морды и обмахивала коров старым полотенцем, не давая насекомым кусать пьющих животных за веки и уши.

Последний месяц весны был похож на непрекращающийся шумный праздник. В рощах начали петь соловьи, луга и лесные опушки покрылись россыпью желтых цветов, которые яркими пятнами искрились в зеленых, молодых, пушистых травяных волнах. Солнце пронизывало мелкую, еще прозрачную листву на деревьях. Лучи, похожие на золотые ленты, опускались от макушек до самых корней столетних дубов. Изогнутые толстые ветви были словно высечены из шершавого темного камня. Неподвижные, могучие, они никогда не колыхались от налетавшего со стороны океана ветра в то время, как молодая нежная листва трепыхалась на них, едва не срываясь.

В полдень, закончив все утренние дела, Шерил часто выходила из фермерского дома и в одиночестве рассеянной походкой шла через выгон, мимо засеянного огорода и поля, в сторону леса. На лугу цвела земляника. Крохотные цветы, распустившиеся белыми полянками, приманивали к себе много пчел, и она обходила их стороной, петляя и протаптывая в нежной траве тонкие дорожки. Над лугом стоял живой, не замолкающий гул: жужжание, стрекот, пение жаворонков и ласточек, и далекий, высокий крик парящего в прозрачном чистом небе, невидимого ястреба. Уходя все дальше от дома, Шерил ускоряла шаг, а затем приподнимала юбки и переходила на бег, и таким образом быстро добиралась до самого конца луга, туда, где над ровным, нежно-зеленым долгой, высокой и ровной стеной возвышался древний темный сырой лес.

В лесу всегда царили тень и прохлада. Свежий, густой, терпкий запах дубов тянулся вдоль земли, смешиваясь на лугу с солнцем и растворяясь в пахнущей медом траве. Ей нравилось дышать прохладным лесным воздухом, пить его, точно мягкую родниковую воду. Шерил садилась на траву, спиной к лесу и смотрела вдаль: на ферму, распластавшуюся на широком, ярко-зеленом склоне холма и кажущуюся мелкой, незначительной. На дальнюю рощу и на серую ленту дороги, ведущую к ее дому, на возвышающие шпили деревенской церквушки, на разбросанные по противоположному холму деревенские постройки. И над всем этим царило бесконечное, нежно-голубое светлое, высокое небо, радостное и легкое, какое бывает в их краях только весной.

Лицо ее в такие моменты не выражало ничего. Она была спокойна и даже равнодушна, смотря на то, что видела уже много раз за свою жизнь. Но этот уютный, скромный пейзаж не мог ей надоесть. Но все-таки иногда глаза ее вспыхивали, а на губах появлялась улыбка. Шерил видела на ведущей к ферме дороге черную тонко колёсную высокую коляску. Тогда она поднималась с травы и возвращалась назад.

Каландива приезжал из города на ферму два-три раза в неделю. В эти дни он ночевал в Молочном домике. Каждый раз он успевал обойти выгон и коровник, объехать поля и дать разнос сенокосцам, скотникам, пастуху и молочницам, над которыми, как и следовало ожидать, приобрел полноценную и единоличную власть. Кроме этого, он экспериментировал с сортами сыра, и Элисон, уже смирившись, присматривалась к его трудам и давала ему то дельный совет, то веселила его до смеха своей немудреной деревенской бранью.

Чужестранец не изменял своим привычкам. По его требованию скотники сколотили за домом маленькую летнюю пристройку и соорудили при ней простую каменную печь. К его приезду печь всегда полыхала, обдавая проходящих мимо дымом и жаром, и уже была наготове горячая вода. Шерил не знала ни одного человека, который бы так любил воду. Она слышала, как корнуанец расспрашивал Уокера о том, есть ли поблизости озера или реки, до которых можно быстро доехать. Как будто одного бездонного колодца на ферме ему было мало. Думая о своем, старик Уокер пытался донести до чужестранца, что ловить рыбу в местных озерах все равно запрещено. Каланди́ва на это промолчал, но Шерил догадалась, что он имел в виду нечто другое. Видимо, он тосковал по воде и ему очень хотелось поплавать в каком-нибудь водоеме, ведь он вырос в местности с водопадами и горными реками, к тому же, со всех сторон окружённой океаном.

Возвращаясь на ферму, корнуанец врывался в дом, брал в комнате приготовленную для него чистую одежду и полотенца, и до вечера уходил в свою купальню. И Шерил и все остальные, кто работал в молочном домике, к тому времени собирались на кухне и, весело болтая, ожидали его появления. Кипятился чайник и нарезался тонкими ломтиками сыр и хлеб, на стол ставился мед, каша и мясо. Они ждали его, накрывая стол, как ожидают доброго и заботливого хозяина.

Ужинали все вместе, и после, за чашкой чая или кофе, чужестранец отчитывался хозяйке фермы о том, как идет торговля в городе. Но чаще всего этот отчет превращался в веселую беседу, тянувшуюся до самых поздних сумерек. Элисон зажигала светильник или пару свечей на столе. А Каландива все рассказывал о покупателях, городских происшествиях, да и в целом, о людях, к которым он был очень внимателен. Истории его каждый раз были новые и, по всему было видно, что он сам, благодаря своей общительности и добродушию, уже стал в городке известной и популярной личностью. Он, как никто другой, умел быть легким и веселым собеседником. Он умел мягко шутить, он нравился людям и практически все, как и сама Шерил, быстро переставали замечать то, что отличало его от других и поначалу сильно пугало.

Но хозяйку фермы это все слегка тревожило. Ее корнуанец приобретал знания, популярность и определенную власть. А ведь прошло всего полгода с момента его появления здесь. Что же ты будешь делать дальше? – думала она, пристально глядя в его уставшее, осунувшееся и веселое лицо.

Несмотря на всю свою формальную власть над ним, на документы, тщательно хранимые ею в запертом ящике старого отцовского письменного стола, она чувствовала, что эта вольная птица расправляет крылья. И, вполне вероятно, скоро новая клетка окажется ему слишком мала.

***

Эта воскресная служба была праздничной. Солнце заглядывало в храм через узкие и высокие витражные окошки. И его лучи, ставшие от этого желтыми, голубыми, зелеными, сместились за время проповеди от кафедры вниз по ступеням, к первому ряду скамеек. Это было едва ли не единственное украшение их маленькой темной церкви, не считая нескольких крохотных букетов из полевых цветов, украшавших главную икону и темный, деревянный вход в алтарь.

Шерил точно увидела знаковый с детства храм впервые. Белые, слегка облупленные толстые стены, с черными встроенными в них коваными старинными подсвечниками, щербатый каменный пол, вымытый в честь праздника до блеска. Высокий потолочный купол, при взгляде на который у нее начинала кружиться голова. Орехового цвета кафедра, покрытая лаком и затертые крепкие ряды скамеек. Со времен ее детства внутреннее убранство церкви не изменилось.

Могла ли она чем-то помочь их маленькому приходу? Она задумалась об этом впервые и думала во время всей службы, пока слушала громкую, тяжелую проповедь и пение молитв. Находясь в церкви в этот день, она испытывала странную благодарность к этому месту и, кажется, впервые, покой и умиротворение, а не привычное чувство скуки и беспомощности, какое бывает у детей, занятых слишком трудным для их возраста делом.

Что-то изменилось в ней, в ее внешности и поведении, в ее лице. И она не замечала того, как с интересом и удивлением смотрят люди на ее строгий профиль и узкую, прямую спину. Не замечала этого и Алисия, сидевшая рядом и прижавшаяся к тонкому и такому надежному плечу своей крестной.

Скамейка Джейсона была пуста. Мать его снова хворала, а сам он, вот уже неделю как, был в отъезде. После окончания службы в церкви стало темнее. Солнце сместилось и разноцветные лучи иссякли. «Прежние строители, те, кто двести лет назад возводил эту каменную церковь, знали, что делают. Их работа служит людям до сих пор. Не только крышей над головой, но и знаком» - думала она.

Она отправила Алисию домой с отцом, а сама осталась дожидаться пастора. Он, кажется, торопился по своим делам, но какая-то маленькая худая женщина с новорожденным младенцем на руках, все никак не отпускала его. Покорно сидя на своей скамье, Шерил невольно слушала долгий рассказ о том, как эта мать хочет дать ребенку какое-то особенное имя, но сомневается и все никак не может решиться. Да и муж ее вроде бы против. Но вот это редкое мужское имя запало ей в душу, потому что она-де считает, что именно так звали ее благородного древнего предка, основавшего даже какой-то город или деревню не так далеко отсюда.

Наконец ребенок на ее руках громко расплакался, и она, не сумев его успокоить, ушла. Шерил поднялась со скамьи и перехватила пастора на пути к дверям. Остановившись, отец Николас взглянул ей прямо в глаза. Лицо его, сухое, блеклое, покрытое сетью мелких морщин, никогда не было приветливым, но сам по себе, он был довольно добрым и умудренным человеком. Впрочем, Шерил никогда не робела перед ним, и даже в юности всегда смело подходила к причастию и без робости отвечала на все его вопросы.

- У тебя что-то случилось, дитя?

В голосе пастора скользнули тревожные тонки и Шерил тут же вспомнила, как семь лет назад этот священник по очереди отпевал всех ее родных: мать, через месяц - новорожденного брата, а еще, меньше чем через два года, и отца.

- Благодарю, у меня все хорошо, - ответила она. - Работы на ферме очень много, но мы хорошо справляемся. В этом году успели вовремя засеять все поля. У меня сейчас очень хорошие работники, честные и старательные.

- Ты сильная женщина, Шерил Коутс, - пастор ей улыбнулся. Коротко, так, что она даже не успела рассмотреть, как же при этом выглядит его лицо. -Ты умная и очень смелая, - продолжил он. -Люди уважают тебя за трудолюбие и за честность и поэтому хотят работать на твоей ферме. А твою семью я поминаю в молитвах каждый день. Твои мать и отец, были хорошими людьми.

Отец Николас замолчал, а затем быстро перекрестил ее своей маленький сухой рукой. Запястье его было таким тонким, точно это была рука ребенка, да и сам он был ниже ростом чем его собеседница.

- Могу я попросить вас о помощи? – быстро спросила она, видя, что священник собирается уходить.

- Так все-таки у тебя что-то случилось?

- У меня всего один вопрос. Корнуанец, который живет на моей ферме. Вы же знаете о нем?

Отец Николас кивнул. Он предложил Шерил присесть на скамью для дальнейшего разговора.

В церкви стало сумрачнее. Но и уютнее, спокойнее и душевнее. Шерил сидела, опираясь ладонями о лакированное деревянное сидение, и говоря, то и дело проводила по доске пальцами. Доска была прохладной и такой же гладкой, какой она ощущала ее в своем детстве.

Ей хотелось говорить. Понимая, что она задерживает пастора и отнимает у него время, Шерил все равно не могла остановиться. Она сбивчиво и тихо говорила о том, о чем ей так сильно хотелось рассказать хоть кому-то.

Пастор задумался, глядя прямо перед собой. Его маленькая голова с удлиненным бледным лицом и тонким, почти прозрачным острым носом напоминала голову какой-то дикой лесной птицы. Шерил не представляла, о чем он думает и ждала его ответа все больше волнуясь. Она была готова к спору, но не была уверена в том, что сможет в чем-то переубедить священника. Точнее, такое ей казалось совершенно невозможным.

- И он хочет принять крещение? Он пришел к этому решению сам? Я правильно тебя понял?

Шерил меньше всего хотела услышать от пастора этот вопрос. Но она ответила на него максимально честно.

- Не совсем так, отец Николас. Принять крещение предложила ему я. А он согласился. Он рассказал мне, что читал Библию и сказал, и что готов соблюдать заповеди. Он уже их соблюдает. Как я уже говорила, он живет честно, своим трудом, и он уже стал одним из нас. Но я хочу, чтобы все в его жизни было по-настоящему. Поверьте, отец Николас, этот корнуанец - удивительный человек. И достоин большего.

Священник серьезно и строго смотрел на нее.

- Что ж, надеюсь, он прежде все, как следует, обдумал. Шерил, мне нужно спросить совета у моего наставника. Ответ, я полагаю, будет положительным, это больше формальность... И после, пусть этот мужчина приходит в мою церковь. Я должен обязательно поговорить с ним. Мы побеседуем и потом примем решение. -Отец Николас положил свою тонкую сухую руку на ее ладонь. -Шерил Коутс, твои родители прожили мало, но зато воспитали прекрасную дочь. Ты поступаешь абсолютно правильно. Я знаю, в некоторых, особо отдаленных уголках, их до сих пор считают демонами. Но у нас уже никто не верит в эти сказки. Корнуанец, как всякий человек, достоин спасения и должен стремиться быть спасенным. Ты совершенно права, что пришла ко мне сегодня.

Шерил вышла из церкви вместе с пастором, затем их пути разошлись. Отец Николас запер церковные двери и поспешил по своим делам, а она осталась стоять у низкой, поросшей мхом каменной калитки. Ей было жарко и лицо у нее пылало. Пожилой пастор только что хвалил ее, называя и мудрой, и умной, но он ведь не знал, какие мысли вились у нее в голове каждый раз, когда она смотрела на своего корнуанца. Ей было стыдно.

День был очень теплый. Казалось, можно было своими глазами увидеть, как отрастает на дороге трава. Шерил улыбнулась, глядя на распускающиеся в цвету яблони, что росли напротив церкви, в чужом саду.

Дома, скинув в прихожей коричневый старый плащ и капор, она вошла в свою маленькую гостиную и осмотрелась. В ее доме было тихо и пусто. Приходящая служанка уже ушла, а Алисия еще не вернулась из своего родного дома. Ненадолго Шерил осталась совсем одна.

Гостиная ее была уютной. Солнечный свет, поникая сквозь запыленные стекла, озолотил всю мебель, картины на стенах и саму хозяйку. Дом был прекрасен. И жизнь была прекрасна. Даже если она не получит того, чего хочет, даже если она завтра умрет. Этот мир слишком хорош. Со всеми своими бедами и трудностями. Он слишком хорош, и он весь принадлежит ей.

Шерил развязала шнуровку тесного выходного платья, а затем и вовсе скинула его вместе с корсетом, оставшись в одной нижней сорочке. Ей было так хорошо, словно она вдруг обрела за спиной сильные, большие крылья и научилась летать.

Она стала обходить свой дом. Прошлась по тесному, заставленному старой мебелью первому этажу, затем взбежала по лестнице на второй этаж. Ее длинная кружевная белая сорочка развевалась, точно она была призраком, а волосы все растрепались. Она бегала, открывая двери во все комнаты, распахивая окна, касаясь дверей и стен руками. Казалось, теперь ей будет достаточно того, чтобы просто жить в одном мире с ним.

Чуть позже хозяйка фермы спустилась вниз, тихая, спокойная, одетая в домашнюю юбку, грубую льняную сорочку и черный жилет. Она подняла с пола брошенное утреннее нарядное платье. Алисии и Уокера все еще не было. Но так было даже лучше. Шерил разожгла огонь, вскипятила воду и заварила себе чай. Она пила его в одиночестве, вместе с куском вчерашнего пудинга и смотрела в окно на свой маленький дворик и на угол старого, посаженного еще дедом, сада.

Старые яблони оживали, выпускали серебристо зеленые листья и белые бутоны. Прошлогодний, выросший за осень и неубранный бурьян торчал бурыми клочьями и выглядел неопрятно на фоне зеленеющей травы и низких живописно изогнутых ветвей. И дом, и сад были в запустении. Кое-как вымытый пол в гостиной и на кухне, неровная стопка посуды на столе, мятая скатерть и мебель в пыли. Из еды в буфете – пара яиц, кусок хлеба и чай. Шерил скрестила руки на столе и положила на них голову. Видел бы это все Джейсон. Или еще лучше – его мать. И хорошо, что не видят, – она тихо усмехнулась.

Она привыкла. И ей нравилось быть одной. Допив чай, Шерил потянулась за стопкой бумаги, лежащей на подоконнике. Там же стояла маленькая запыленная чернильница. Хозяйка фермы собиралась написать очень важное для нее письмо.

Глава 11

Это утро было первым солнечным после затяжного весеннего дождя и кратковременного похолодания. Тяжелые тучи нехотя рассеивались, лениво расползаясь по небу, точно разорванное покрывало, а разбухшей, точно губка, земли уже касались косые теплые лучи. Сквозь кухонное окошко было видно, как искрится на выгоне трава, будто вся усыпанная бриллиантами. Как сверкают маленькие лужицы, образовавшиеся в оставленных коровьими копытами ямках. Из распахнутой входной двери в дом тянуло прохладой и свежестью, и, вместе с тем, настойчивыми запахами навоза, травы и мокрого сена.

На кухне Молочного домика было жарко. Сегодня был день выпечки хлеба и весь первый этаж пропах кислым запахом закваски. Хлеба только подходили. Элисон и ее помощницы цедили в кладовке утреннее молоко, а Шерил и Алисия, сразу после завтрака разложив на кухонном столе, нарезали и упаковывали для продажи сыры и охлажденное, уложенное в брикеты масло.

Шерил обернула очередной кусок сыра промасленной бумагой и придирчиво осмотрела свою работу. Затем положила готовый к продаже кусок в большую, плетеную из тонкой лозы дорожную корзину, и потянулась через стол подтаскивая к себе большое глиняное блюдо.

- Может быть хотя бы сегодня я смогу выйти на прогулку? Всю неделю было так сыро, что мне кажется, будто мхом покрылось даже мое платье, - вздохнула она.

- Дорога будет слишком грязной, - возразила Алисия, для которой дорога от фермы до дома казалась невозможным путешествием. - А наша грязь самая прилипчивая на свете.

- Это все из-за глины. Можно ведь идти вдоль дороги, по траве, - рассеянно сказала Шерил.

- Юбка промокнет до колен. А ведь еще прохладно, мисс Шерил.

- Нет, на дворе тепло. Смотри, я вижу в окне край голубого неба!

Хозяйка фермы оперлась о край деревянного стола ладонями и, склонившись над блюдом, полным больших кусков, едва не касаясь взбитого масла своей грудью, выглянула в окно.

- Я определенно вижу чистое голубое небо.

- Мне кажется, дождь еще вернется. Вон, смотрите, какая туча на горизонте. Тучи летят с океана, а это значит, что солнечной погоды нам не видать. Как мы поедем домой, мисс Шерил?

- Сегодня мы весь день работаем здесь. Нужно собрать продукты. А если будет ливень, то мы с тобой заночуем прямо тут, в кабинете.

- Но там всего одна кушетка. Разве нет?

- Ох, Алисия! - Шерил выпрямилась на стуле и рассмеялась. - Ты обо всем волнуешься! Ну, если будет нужно, выгоним Каланди́ву из его комнаты и поселим в нее тебя. У него там всегда тепло, ведь печная труба идет как раз у стены его комнаты.

- Да разве так можно, мисс Шерил?

- Да он спокойно переночует на сеновале.

- Думаете он согласится? – с забавной серьезностью спросила Алисия.

- А почему бы и нет! Мышей он не боится. А тебя – любит. Он с радостью уступит тебе эту комнату. Я уверена, он даже будет уговаривать тебя.

Алисия вздохнула и молча опустила глаза.

Шерил бросила на нее короткий взгляд и замолчала. Нужно было быть более осторожной в словах. Ведь понятно, что даже такой маленькой и некрасивой калеке, какой была эта девочка, хотелось любви и внимания. И не от нее, крестной, а от достойного мужчины. А девушка эта была уже взрослой. И довольно умной. Она и сама понимала, что ни любви, ни брака в ее жизни не будет. Да и понятно, что с Шерил она тоже не навсегда. Хотя, быть может она, надеется стать нянькой при чужих детях… Но каково ей будет угнаться за ребенком на своей короткой ноге?

Впрочем, Шерил и не думала о том, чтобы отослать ее назад. Даже когда она все-таки выйдет замуж. Джейсону она ни за что не позволит выгнать Алисию из дома. Ведь в родительском доме, в тесноте и от тяжелой работы, во время ухода за скотом и целой оравой младших братьев и сестер, Алисия точно зачахнет и не проживет долго. Уж там-то ее точно никто не станет долго жалеть.

До полудня оставалось еще немного времени. Шерил велела Алисии нарезать упаковочную бумагу, а сама, подвязав потуже передник, принялась прогревать молоко перед сквашиванием. Огромная кастрюля, стоявшая перед ней на печи, походила на колокол. Помешивая молоко, хозяйка фермы рассматривала свое вытянутое отражение на боку этой кастрюли. Лицо ее было красным от жара печи, а темные волосы влажными от пота. Шерил склонилась к кастрюле и поправила прическу.

- Я выгляжу как моя матушка, - сказала она. - Я все чаще замечаю свое сходство с ней. Помню, она все время возилась с этими кастрюлями молока и у нее всегда были влажные волосы. Во времена моего детства у нее была всего одна помощница. Должно быть, она как раз тогда и надорвалась, таская эти кастрюли и ведра день за днем.

- А ваш отец ей помогал? – спросила Алисия.

- Отцу приходилось еще тяжелее. Они ведь оба были из простых, хотя оба были образованы. Отец был сыном пастора, а матушка – дочерью учительницы. Но работать им приходилось за десятерых, несмотря на всю ученость. После свадьбы они были бедны как церковные мыши. А несколько лет спустя, получили в наследство эту землю и дом. В этом им с матушкой, конечно, очень повезло. Но это же их и погубило. Они слишком много и тяжело работали, потому что хотели завести ферму. Я помню это очень хорошо, но понимать стала только теперь. Какая же я была глупая…, а ведь я много лет училась в школе.

- Вы просто стали мудрее, мисс Шерил. Это все возраст.

Шерил обернулась, удивленно взглянув на Алисию. Но та жалась к печи в самом дальнем углу комнаты и невозмутимо кромсала тяжелыми ножницами промасленную бумагу, лежащую на углу стола.

Калеки часто умнее и наблюдательнее других людей. Шерил знала об этом. С Алисией ей никогда не было скучно. Пожалуй, она бы даже сумела прожить так всю жизнь: работая и живя вдвоем с компаньонкой в своем старом доме. Эти мысли приходили в ее голову все чаще.

- Как думаешь, год будет хорошим? – снова спросила Шерил.

- Если вовремя будут идти дожди, то он будет хорошим. Вырастет картофель и рожь. И будет много травы. А еще ягод, яблок и груш. Мы снова начнем печь пироги с корицей и яблоками.

Ножницы в ее руках замерли и Алисия мечтательно подняла глаза в потолок.

- Ох, какая же ты забавная!

Шерил подошла и ласково потрепала девушку по плоской, обтянутой тонкими светлыми волосами макушке.

- А мне всегда было интересно, можем ли мы предугадать будущее? По приметам, знакам или своим ощущениям. Ведь когда проходит время, прошлое кажется таким понятным. Сразу видно то, где ты ошибся, а где поступил правильно. Вот если бы можно было хоть немного заглянуть в будущее…

- Что это вы такое говорите, мисс Шерил?

- Я говорю о приметах. Проще всего проследить это явление на природе. Ведь мы точно знаем, что ярко-красный закат предвещает ветренный день, а на сухое лето в колодцах становится больше воды.

- Да, это так, - уверенно согласилась Алисия.

- А вот что касается жизни… как предугадать ее дальнейшее течение? Ведь мы знаем себя сами так, как никто другой нас знать не может. Так почему мы не присматриваемся и не прислушиваемся к самим себе для того, чтобы совершить правильный выбор? Ведь это самое важное.

Алисия задумалась и долгим взглядом посмотрела на крестную. Шерил, высокая, стройная, здоровая и молодая женщина, смотрела на нее растерянно, точно ждала очень важного совета. Она выглядела одинокой и даже испуганной. Внезапно Алисия догадалась, о чем она толкует. В этом ей помогли не начитанность и не ее незначительный жизненный опыт, а тонкая женская мудрость, которой она была одарена с рождения, и которая до сих пор помогала ей выживать и терпеливо сносить все трудности ее непростой жизни.

- Вы можете позволить себе жить так, как вы хотите, мисс Шерил. Ведь вы богаты. – Осторожно сказала Алисия.

- О нет! Ни о каком богатстве и речи быть не может, - Шерил тихо рассмеялась.

- Но вам не нужно наниматься в гувернантки или становиться модисткой для того, чтобы заработать себе на жизнь. И у вас есть свой большой дом. У многих, многих людей такого нет.

- Пожалуй…

Алисия бросила короткий взгляда на распахнутую кухонную дверь, но, кажется, во второй части дома никого не было. По крайней мере, там было тихо.

- Крестная, вы умеете шить красивые платья. Вы ведь очень любите наряды - быстро сказала она. - Мне кажется, думаю, будь вы рады вашей будущей свадьбе, вы бы уже шили себе свадебное платье и придание из самой красивой ткани. Но вы не делали этого зимой, не беретесь и теперь. Может быть, вам и не обязательно выходить замуж…, если вы этого не хотите и теперь передумали.

Шерил выслушала ее. Затем развернулась к кастрюле и сунула палец в молоко.

- Кастрюлю нужно снимать. Молоко вот-вот перегреется. Я сейчас кликну кого-нибудь на помощь. Алисия, ты можешь встать и помешать его, пока я ненадолго отойду?

Шерил подняла к лицу передник, наклонилась и вытерла вспотевший лоб. В тот момент, когда она выпрямилась и, расправив передник, шагнула в сторону выхода, в дверном проеме, прямо перед ней, возник высокий, стройный, немолодой мужчина.

Обе женщины застыли в испуге. Этот человек был им незнаком. На вид ему было около пятидесяти лет, или может, чуть больше. Он был одет в красивый дорожный костюм, глубокого, темно-синего цвета. И этот дорогой, лоснящийся темный цвет резко контрастировал с его светлым сухим лицом. Это лицо, под высоким черным цилиндром, было спокойным и строгим. Гладким, вытянутым, с длинным сухим носом и пронзительными светлыми глазами. Видневшиеся из-под цилиндра пряди были наполовину седыми так же, как аккуратные, ухоженные усики и небольшая острая бородка. На его шелковом голубом галстуке мерцала золотая брошь. В правой руке незнакомец сжимал покрытую лаком трость, а его дорогие ботинки были все в грязи.

Незнакомец отвесил женщинам легкий поклон.

- Мисс Шерил Коутс, я полагаю?

- Да, это я, - ответила хозяйка фермы.

- Простите за внезапное вторжение, мисс Коутс. Но по пути к дому я не встретил никого, кто мог бы меня проводить, поэтому и вошел без позволения. Меня зовут Питерс Голсуори. Я думаю, мое имя кое-о-чем вам говорит.

- Здравствуйте, мистер Голсуори, - озадаченно ответила Шерил. -Простите, я немного не в том виде, чтобы...

- Я вижу, что вы очень заняты.

Гость окинул маленькую тесную кухню острым и цепким взглядом. Шерил смахнула со лба прилипшие влажные волосы и дернула за завязки своего перепачканного передника. Сняв с себя, она, не глядя, бросила его на спинку стула.

- Да, сейчас здесь не очень уютно. Вдобавок, жарко. Летом на ферме очень много работы. Извините, мистер Голсуори, но гостей мы не ждали.

- Я понимаю. Но, боюсь, мисс Шерил Коутс, нам все же придется с вами побеседовать. Только вот, я не совсем понимаю, где именно? Здесь? Или все же на улице?

Гость обернулся и бросил короткий взгляд в светящийся от яркого солнца дверной проем.

- Мы с вами можем поговорить в кабинете, на втором этаже, - сказала Шерил. - Вы прибыли к нам на коляске? Где вы ее оставили?

- Там, - Голсуори неопределенно взмахнул тростью в сторону окна. -Жуткая грязь. Коляска увязла по самую ось.

- Да, после дождей такое бывает. И в такую пору добраться к нам могут только самые настойчивые. Алисия, - Шерил обернулась к своей крестнице, - Тебе придется позвать кого-нибудь из девушек, чтобы закончить здесь работу. Хорошо?

Девчонка, испуганно таращась из своего угла, кивнула и схватилась рукой за край стола, чтобы подняться.

- Прошу вас, мистер Голсуори, пройдемте.

Плавно шагнув ему навстречу, Шерил указала жестом на выход.

Они направились к лестнице, ведущей на второй этаж. Перед первой ступенькой Голсуори остановился и внимательно посмотрел на хозяйку фермы. Выражение его лица было суровым: бледные тонкие губы были плотно сжаты, а острый и холодный взгляд был полон пренебрежения. Шерил выдержала его взгляд. «Конечно, у вас есть к чему высказать презрение, ведь вам пришлось проделать пешком по жидкому навозу не самый короткий путь», - злорадно подумала она.

- Он здесь? – коротко спросил Голсуори, указывая наверх своей тонкой тростью с грязным серебряным набалдашником внизу.

- Да. Каландива работает в кабинете моего покойного отца, - просто ответила Шерил.

Она заметила, что губы мужчины дрогнули, а глаза потеплели. Голсуори почти что улыбнулся. Он сразу стал выглядеть таким довольным, точно его ожидали здесь старые добрые друзья. Он пропустил хозяйку фермы вперед, и они не спеша поднялись по узкой, некрашеной деревянной лестнице. Перед тем как войти, Шерил постучала в дверь кабинета и эти стуки были едва ли громче ударов ее собственного сердца.

Кабинет на втором этаже был ярко освещен. Два небольших окошка захватывали так много света, что вся маленькая комната казалась яркой, почти что праздничной. Каланди́ва сидел за письменным столом, над распахнутой толстой книгой учета. На всей поверхности стола и на его руках лежали яркие солнечные пятна. Подняв от записей голову, он встретил вошедших задумчивым взглядом.

- Добрый день, - произнес он, не вставая со своего места. - Питерс, долго, ты, однако, собирался. - С этими словами корнуанец посмотрел на перо в своей руке и быстро, чтобы не поставить кляксу, опустил его в чернильницу.

- Как видишь, я все-таки добрался. Да и не так уж далеко ты и забрался, Аллен.

Каландива поднялся и подошел к Голсуори, после чего они вполне доброжелательно пожали друг-другу руки. Шерил заметила, что они примерно одного роста и даже как-то удивительно похожи, но не внешне, а скорее в манере держать себя, в гордости и уверенности, исходившей от обоих. После рукопожатия чужестранец вернулся обратно за стол, а гость прошел следом и устроился на втором стуле, стоящем у противоположного конца письменного стола. На чистом полу после него остались четкие, грязные следы. Он сидел, плотно опершись о высокую спинку и выставив вперед левую ногу, выдвинув перед собой трость и держась за нее правой рукой. После того, как гость расположился, Шерил тоже бесшумно опустилась на кожаную кушетку, стоявшую у стены.

- Как дорога? – спросил корнуанец. - Погода для путешествий не самая приятная.

- Дорога была приятной. Ты же знаешь, у меня самый надежный экипаж по всем Локторне.

- Питерс, неужели ты до сих пор катаешься на этой рухляди?

Голсуори издал короткий смешок.

- Прежде, было время, тебя очень даже устраивала эта рухлядь.

Каландива промолчал, не сводя с гостя внимательного взгляда.

- Ну и как ты? Как я погляжу, уже успел преуспеть в фермерстве? Это довольно неожиданно и совсем на тебя не похоже.

- Сейчас я только учусь.

- Ты быстро учишься, и ты любишь это дело больше всего на свете. Уж я-то знаю. Ты даже для Локторна слишком учен.

- Не преувеличивай. Это совсем не так. Не забывай, пожалуйста, что я дикарь.

- В твоем случае, одно другому не помеха.

Продолжая беседу в таком духе, они смотрели в лицо друг другу. И если выражения Питера Голсуори Шерил не видела, поскольку он сидел к ней боком, то лицо Аллена Каландивы было прямо перед ней. Глаза его блестели и по цвету совпадали сейчас с цветом угольно-черного жилета, надетого поверх его белоснежной рубашки. И, несмотря на уверенность, с которой он держался, его взгляд сейчас был почти таким же, каким он был прошлой зимой, когда чужестранец впервые стоял перед своей новой хозяйкой посреди грязного и запущенного фермерского двора.

- Ты же не будешь убеждать меня, что тебе здесь нравится? Здесь? Чем же ты занимаешься? Я вижу...Бухгалтерией. Ну а кроме? Таскаешь сено? Гоняешь коров? Как ты вообще умудрился сюда попасть? Вы простите меня, мисс Коутс, - Голсуори обернулся и строго взглянул на Шерил. -Но я думаю, вы не совсем понимаете, кто он такой.

Бывший хозяин ткнул в сторону корнуанца длинным сухим пальцем и резко засмеялся.

- Это не человек. Это оборотень, который способен лишить вас вашей прекрасной фермы за один день. Вы и охнуть не успеете. Если он захочет, то сделает то, что ему нужно, потому что он хитрее самого дьявола. И вы ничего не сможете с ним поделать. Он прожил в моем доме десять лет и, уж поверьте, я знаю, о чем говорю. Хорошо, что он при деле, но, поверьте, посадить этого упыря за бухгалтерские книги, это все равно что заставить драгоценного молодого скакуна пахать землю под посадку брюквы.

Каландива молчал. Поставив локти на стол, он сцепил пальцы, опустил на них подбородок и мрачно уставился на сидящего напротив него мужчину.

- Вы можете думать что угодно обо мне. Но сейчас, все что я говорю о нем – правда, - продолжал Голсуори. - И вам лучше поверить мне на слово. Я знаю многие его стороны и то, что он сидит здесь, весь такой приглаженный и тихий – всего лишь маскировка. Все корнуанцы обладают особым даром. У каждого он свой, но что-то обязательно есть. Вы слышали об этот что-то, мисс Коутс?

Шерил молча покачала головой.

- Я так и думал. Иначе вы бы не привезли домой то, о чем не имеете ни малейшего понятия.

- Но я это сделала. Видимо, я глупа, как пробка. Ну что ж поделать? – Шерил склонила голову к плечу. -Он здесь, и я не могу ничего изменить.

- Конечно, можете. Но, полагаю, скорее всего, вы не захотите. Я вижу, что он уже завладел здесь всем. Ласково и мягко – это он умеет. Под его чарами находятся, я так полагаю, все: от вас, хозяйки дома и до самого последнего скотника. Ведь так, мисс Коутс? Ваша жизнь изменилась?

Шерил смотрела прямо в бледный, высокий, прорезанный тремя продольными морщинами лоб Питерса Голсуори.

- Конечно, изменилась. Моя жизнь стала лучше. А ваша? Стала хуже? Зачем вы здесь, мистер Голсуори? – спросила она. - Вы приехали издалека. Должно быть, очень устали. А, между тем, мой адвокат ведет с вами переписку, из которой вы должны были бы знать, что ничего вашего на моей ферме нет. И то, как мы живем здесь, вас тоже совершенно не касается.

Голсуори слабо улыбнулся и сузил глаза.

- Мне нравится, когда у женщины настолько деловой подход к таким важным вещам, как собственность. Я думаю, у нас с вами получится разумный разговор, мисс Коутс. Ведь я бы не приехал сюда, если бы не некоторые изменения в законодательстве, касающиеся положения корнуанцев в нашем обществе. Я полагаю, вы тоже об этом слышали?

Шерил почувствовала на себе взгляд своего управляющего. Каланди́ва смотрел теперь прямо на нее. Голсуори обернулся к корнуанцу.

- Аллен, ты ведь еще не знаешь. Новости сюда доходят долго.

- Это еще не новости, а только слухи, - заметила Шерил.

- Да, вы правы, мисс Коутс. Закон пока еще не принят. Он на обсуждении. Возможно, на его принятие и реализацию потребуется немало времени.

- Как только закон будет принят, Каланди́ва тут же узнает об этом.

- Я не сомневаюсь, - снова усмехнулся Голсуори. - Однако же, до сих пор вы ничему ему не рассказали, хотя уже не одну неделю ведете переписку с вашим уважаемым адвокатом.

- Что я должна была рассказать? Говорить пока еще совершенно не о чем, мистер Голсуори.

- А может быть, мисс Коутс, дело в том, что вы не хотите его отпускать? Даже если он станет свободным.

- Я не хочу его отпускать, – спокойно ответила Шерил. -Да и вы тоже, мистер Голсуори, не хотите. Не поэтому ли вы приехали сюда из самой столицы?

- У него есть веская причина вернуться в столицу, - задумчиво произнес Голсуори. - И я думаю, ему придется это сделать. Он ведь и сам понимает, что здесь ему не место.

- Ему здесь не место? Ну, о том, что он слишком хорош для этой фермы, я уже слышала.

- Вы ведь и сами понимаете, что я прав. Да как он вообще оказался здесь? В таком захолустье? Эти дикари, ваша городская управа, едва не погубили его! Уж не знаю, чтобы я делал, если приехал и увидел его сошедшим с ума!

Каландива резко поднялся. Голсуори и Шерил замолчали, глядя на него. Корнуанец склонился над столом, уперевшись в него ладонями и обратился к Шерил:

- Мисс Коутс, пожалуйста, могли бы вы оставить нас ненадолго?

Кажется, он был рассержен. Тонкое лицо стало каменным, от напряжения упавшие на его лоб черные пряди слегка дрожали.

Шерил покинула кабинет. В крохотном коридоре она ненадолго замерла, прислушиваясь и глядя на находящуюся напротив дверь, ту, что вела в комнату Каланди́вы. Зеленая краска на ней давно выцвела и стала почти что серой. Светлые полосатые обои, которыми были оклеены стены коридора, устарели и давно пожелтели от времени, а кое-где вверху, и вовсе, покрылись черной копотью.

Внизу, на кухне, весело болтали молочницы. Шерил медленно спустилась вниз, прошла мимо кухонной двери и вышла на крыльцо.

Погода менялась. Горизонт был еще туманным, размытым, из-за висевшей в воздухе влаги, но все-таки стало гораздо теплее. Нежный ветерок доносил кислый запах сырого леса. Шерил обратила внимание на большой и красивый экипаж, стоящий на дороге за выгоном, довольно далеко от дома. Две коричневые тонконогие лошади стояли смирно, а кучер бродил поодаль, сжимая за спиною сложенный втрое кнут. Поразмыслив немного, Шерил пренебрегла законами гостеприимства и решила не приглашать слугу Голсуори в дом. Все, чего она хотела – чтобы и господин и его кучер уехали как можно скорее.

Времени на пустые размышления не было. Вернувшись в кухню, она тут же включилась в работу. Время близилось к полудню, а дел было еще немеряно. Все чаще она теперь думала о том, как же ей повезло в жизни. Родиться в трудолюбивой, работящей семье, быть здоровой и иметь собственный дом. Маленькая Алисия совершенно права. Это ли не счастье? В последние полгода ей приходилось часто ездить в город, но теперь не только на ярмарку, за новым отрезом ткани и сладостями к чаю, а еще и по делам, связанным с ее новой лавкой. Ей пришлось нанимать новых работниц и договариваться на счет аренды и ремонта. Обращаться в городскую управу и бывать в разных концах города. Она успела насмотреться на разных людей. В том числе и на обездоленных, пьющих, нищих и неприкаянных, которые волнами перекатывались через их маленький городишко в поисках лучшей доли. Среди них были и молодые женщины, и подростки, и босоногие, грязные детишки, и даже беременные женщины. Все эти люди, едва только начинало теплеть, выползали из своих зимовок и двигались в сторону столицы – искать сезонную работу на полях и фермах, а, если повезет, то и в городах.

Не так давно она сама подала в городе несколько монет одной такой бродяжке. Лицо у этой женщины было до того худым, что на нем выделялись кости черепа. У нее как будто совсем не было щек. Спутанные волосы падали на грудь, поверх грязной, крест-накрест завязанной дырявой косынки. А ее живот торчал вперед на вытянутую руку, так что даже юбка спереди стала ей коротка. Женщина схватила монеты грязной костлявой рукой, второй рукой она поддерживала свой живот. Под локоть ее, с другой стороны, вел мужчина – должно быть это был ее муж. Они прошли мимо, не остановившись. А Шерил так и осталась стоять напротив своей лавки, глядя в им в спины и думая о том, что, находясь в таком бедственном положении, она сама не подпустила бы к себе ни одного мужчину ближе, чем на три ярда. Будь то хоть муж, хоть самый любимый жених. В тот раз ее одолела тихая злость на то, как силен в людях инстинкт размножения и как страдают потом дети, родившиеся здоровыми и крепкими – для хорошей жизни, но вынужденные делить со своими несчастными родителями горькую, безрадостную участь.

Довольно скоро Элисон стала созывать всех на полуденный чай. Она уже успела отнести загруженный снедью поднос в сарай – скотникам, которые привыкли в теплое время года не переодеваться и полдничать прямо на рабочем месте, усевшись на тюки с сеном. Все остальные же собирались в полдень за большим кухонным столом.

Хозяйка фермы как раз расставляла на столе чашки, когда Элисон, возившаяся у печи с хлебом, спросила:

- Мисс Шерил, а не позвать ли нам к чаю нашего гостя? Или, быть может, мне стоит поднять им поднос в кабинет? Судя по такому дорогому экипажу, тот важный господин не привык сидеть за одним столом с простыми работницами.

- Я надеялась на то, что этот господин не задержится, - ответила Шерил склонившись над столом и заглядывая в сторону лестницы, угол которой просматривался из кухни.

- Но ведь это друг Каландивы? Разве нет? – допытывалась Элисон. - Тогда мы обязаны принять его как следует.

- Я бы не сказала, что это друг.

- А кто же он тогда, мисс Шерил? Хозяин дома, где вы арендуете лавку?

- Нет, Элисон. Шерил склонилась, с напряженным вниманием заглядывая в свою кофейную чашку. - Наш гость из столицы. Его зовут мистер Голсуори. Он бывший хозяин Аллена Каландивы.

- Не может быть! - Элисон уронила руки на стол. -И вы мне не сказали об этом до сих пор?! Он что, приехал его навестить? Хотя... Как же так? Неужели этот господин увезет его? Мисс Шерил!

Шерил вскинула на старшую молочницу острый взгляд, потому что в голосе той зазвучали истерические ноты.

- Мистер Голсуори проделал очень нелегкий путь, - задумчиво произнесла хозяйка фермы. -От Локторна до нашей деревни - два дня пути на экипаже. Сказать откровенно, я поражена такому поступку. Он ехал по бездорожью, ночевал в гостинице. Полагаю, этот путь дался ему нелегко. Вид у него, конечно, очень надменный, но вместе с тем, он выглядит жалко. Я думаю, скорее всего это жест... отчаяния. В это сложно поверить, но мне кажется, я его все-таки победила.

- Победили его? - недоумевающе переспросила Элисон.

В этот момент на втором этаже послышался тяжелый топот. Кабинет находился прямо над кухней, где находились хозяйка и ее работница. Обе вскинули головы и увидели, как из щели между потолочных досок прямо по центру кухни осыпалась тонкая сорная дорожка. Тут же раздался оглушающий, жуткий грохот, звон битого стекла, а затем приглушенный, сдавленный крик.

- Что! Что это такое?! – охнула Элисон.

Шерил бросилась наверх. В кабинет она ворвалась как вихрь и с разбегу, не раздумывая, кинулась к мужчинам. Она схватила одного из них за одежду и изо всех сил потянула на себя. Корнуанец и Голсуори, сцепившись в жесткой схватке, оба по пояс торчали из окна. Оконная рама была полностью выбита. Повсюду на полу валялись стекла и ошметки дерева, по которым они тяжело топтались. Каланди́ва прижимал и душил Питера Голсуори, явно намереваясь выкинуть его со второго этажа. Тот отчаянно хрипел, хватаясь руками за стены, размазывая по ним кровь и судорожно дергая ногами. Он цеплялся за жизнь, пытался оттолкнуть корнуанца и удержаться в оконном проеме.

Шерил запаниковала, чувствуя, что у нее не хватает сил. Корнуанец, сцепив зубы, молча душил его, навалившись всем телом. Лицо у Голсуори стало багрово-синим, он задыхался и хрипел.

- Аллен, стой! – закричала Шерил, перехватывая чужестранца за локоть. Она дернула его на себя изо всех сил. На миг тот ослабил свою звериную хватку и тогда Питерс Голсуори, замахнувшись, сумел ударить его по лицу. Каландива отшатнулся и Голсуори, получив немного свободы, сильно толкнул его ногою в живот, а сам, ухватившись руками за обломки рам, вполз в комнату. Лицо его было искажено, багровое, с вытаращенными глазами. Шерил, которая полетела на пол вместе с корнуанцем, быстро поднялась, стремясь встать между ними. В этот миг в кабинет вбежала Элисон, а следом за ней старый Эмиль и один из мужчин-скотников. Увидев их всех, а главное, здоровенного и сильного скотника позади Эмиля, Шерил бросилась к Голсуори. Тот стоял на корточках, согнувшись, тяжело дышал, хватаясь одной рукой за свою шею, а второй упирая в пол. Из-под его раскромсанной ладони растекалось пол полу темное кровавое пятно.

Их окружили. Следом прибежали еще несколько мужчин, так что в маленьком кабинете стало не протолкнуться.

Через пустой оконный проем, зияющий остатками битого острого стекла, волнами влетал свежий, умиротворяющий ветер с полей. Шерил наклонилась и заглянула Голсуори в лицо.

- Нужно увести его отсюда. Вставайте, Питерс. Я вам помогу. Нужно спуститься вниз. Вы сможете идти?

Оливер закинул израненную окровавленную руку Голсуори себе на плечо и медленно повел его к выходу. Шерил и Элисон подстраховывали их, спускаясь впереди. Голсуори едва переставлял ноги, и по лестнице, они спустились с большим трудом.

На кухне раненого усадили на стул. Кровь капал с его пальцев прямо на пол, заливала одежду. Втягивая в себя воздух, он громко хрипел. Элисон стояла за его спиной и придерживала за плечи. На ее лице застыло выражение абсолютного непонимания и растерянности.

- Вы можете нормально дышать? – торопливо спрашивала Шерил.

Конечно же, он не мог ей ответить. Шерил встала на колени перед стулом и заглянула в опущенное к полу лицо.

- Питерс, вы живы? Он ничего вам не сломал? Ваша шея цела? Ждите, я сейчас попрошу кого-нибудь съездить за доктором.

Голсуори посмотрел на нее мутными глазами. А затем отрицательно покачал головой.

- Элисон, принеси перевязки! – скомандовала Шерил, когда поняла, что мужчина перед ней находится в сознании и реагирует на ее слова. -В любом случае, нам нужно перевязать раны на руках. Кровь так и хлещет. А когда приедет доктор, он сделает все как нужно. Потерпите, мистер Голсуори. Сейчас мы окажем вам всю необходимую помощь. Оливер! - Шерил встала, опираясь рукой о стол и обратилась к высокому здоровяку скотинку, который все это время стоял на пороге кухни. -Пойди, проверь, как там Каландива. Только, пожалуйста, осторожно. Лучше сейчас не разговаривай с ним. Ума не приложу, что на него нашло.

Несколько минут спустя Шерил и Элисон разложили среди белых фарфоровых чашек перевязочные ленты и заживляющие мази. Элисон охала, бросая горестные взгляды на избитое, унылое и злое лицо, истерзанную шею и окровавленные руки. Голсуори медленно приходил в себя. Шерил открыла дверцу углового кухонного шкафчика и достала оттуда припрятанную, уже изрядно запылившуюся прямоугольную бутылку из голубого стекла.

- Как вы, мистер Голсуори? Вам стало хоть немного лучше? - спросила она, подходя к столу с бутылкой в руках. -Сейчас Элисон обработает ваши раны. Мне очень жаль, но вам придется немного потерпеть.

Голсуори попытался ей ответить, но захрипел и закашлялся. Шея его под стоячим жестким воротником выглядела ужасно - бледная и с багровыми полосами, почти как у висельника. Несколько секунд он растерянно смотрел на хозяйку фермы. Шерил стоя перед ним, была очень серьезна и бледна.

- Моя Элисон умеет лечить любые раны. Голос к вам тоже вернется. Все будет хорошо, мистер Голсуори, пожалуйста, потерпите.

Она поставила на стол низкий толстостенный стакан, а затем вытащила из горлышка бутылки пересохшую пробку и плеснула в него джин. По кухне тут же пополз свежий, отдающий хвоей, аромат. Этот джин был из старых запасов. Его покупал еще ее отец, и теперь Шерил рассеянно думала о том, что он, скорее всего, был последним, кто трогал эту бутылку своими руками.

- Выпейте. Это должно помочь, - сказала она.

Голсуори взял стакан трясущейся ладонью, запрокинул голову и одним махом опрокинул в себя его содержимое. С трудом проглотил. На прозрачном стекле остались его кровавые отпечатки.

Шерил смотрела на него, ощущая странное желание сесть рядом и тоже выпить. Но она подлила в его стакан еще, а после кивнула Элисон. Та уже водрузила на стол небольшой керамический таз с теплой водой. Придвинув поближе табурет, она села рядом с раненым и намочив в тазу кусок ткани протянула к нему свою руку. Голсуори бросил на Элисон короткий недоверчивый взгляд, поморщился, но затем нехотя вздернул рукав своего сюртука и молча протянул ей ладонь.

Шерил вздрогнула, увидев порезы. Их было много, в некоторых местах бледная, срезанная на ладони кожа висела лохмотьями. Кровь из этих ран густо сочилась.

- Мистер Голсуори, я сейчас же пошлю за врачом.

Он устало прикрыл глаза. Густые серые волосы разметались и стояли на его затылке дыбом.

- Не нужно. Мне уже лучше. Оставьте бутылку.

В кабинете Оливер расставлял перевернутую во время драки мебель, а старик Эмиль, присев на корточки, осматривал старинные напольные часы, которые лежали теперь, опрокинутые набок. Их черный лаковый корпус треснул и ход стрелок остановился. Было очень тихо. Повсюду были разбросаны бумаги и густые чернила заливали пол, один стул был сломан, стол перевернут. Под подошвами ботинок хрустело битое стекло, а высыхающая на полу кровь, липкая и густая, уже потемнела. В комнате теперь свободно гулял теплый сырой ветер, со свистом залетая и вороша исписанные рукой Каланди́вы бумаги.

- Где он?

- Мистер Каландива у себя в комнате, мисс Коутс, - ответил Эмиль. -Он ушел туда почти сразу. Ох, что же они наделали? Что натворили? А ведь оба - образованные джентльмены. Такой ущерб! А ведь эти часы принадлежали еще вашему деду, мистеру Александру Патрику. А уж он-то был таким хорошим человеком! Скольким из местных он помог, когда стал служить в нашей церкви. Кто бы ни приходил к нему - все получали и помощь, и поддержку. И делом, и добрым словом, и молитвой. А я, бывало, думал - ну надо же! Уж сколько лет, как нет нашего отца Александра, а часы его все идут. Не останавливаясь ни на минуту. Как будто его сердце в них бьется, и по-прежнему оберегает от бед и ваш дом, и всю нашу деревню.

Шерил рассеянно выслушала эти причитания.

- Должна быть причина: почему все это произошло? Кто-то из них должен мне ответить, - пробормотала она.

Растерянная, рассерженная и напуганная, она вошла в соседнюю комнату без стука. Первым, что она увидела, было скомканное полотенце на сидении стула, все в расплывающихся алых пятнах. На заправленной серым стеганым покрывалом постели валялась разорванная белая рубашка. Чужестранец находился у углового шкафа, в самом темном углу этой узкой маленькой комнаты. Лицо его было в тени. Оно осунулось, между бровей его пролегла долгая и тонкая вертикальная морщина.

-Каландива, ты позаботился о себе сам? – тихо спросила Шерил. - Мы все - бросили тебя одного. Если тебе нужна вода, то я сейчас позову Мери, и она принесет.

- Я в порядке. Мне ничего не нужно.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Руки у нее все еще мелко дрожали, а в груди что-то протяжно ныло и кололо. Ее знобило, точно она была в лихорадке. Ей очень хотелось, чтобы он заговорил первым. Но, было ясно, этот корнуанец не считает нужным объясняться. Хозяйка фермы сжала перед собой руки и набрала в грудь побольше воздуха.

-Каландива, скажи мне, что случилось?

-К вам это не имеет никакого отношения, - тут же ответил он, опустил лицо и принялся быстрыми, нервными движениями застегивать пуговицы на своем жилете.

- Я с этим не согласна, - тихо возразила она. - Ты находишься в моем доме, и здесь я за все несу ответственность. Я знаю, что тебе неприятно слышать такое, но теперь придется потерпеть. Каландива, почему ты попросил меня выйти из кабинета? Ты собирался напасть на него? Ты намеревался убить его?

- Шерил! – почти выкрикнул он, заставив ее вздрогнуть. Темные глаза стали горячими как угли, лицо раскраснелось. - Прости. Я не должен кричать. Но я все еще очень зол.

- Из-за чего? Из-за его оскорблений? Или из-за того, что тебе не удалось довести дело до конца? –тихо и устало спросила она.

Корнуанец хмуро молчал.

- Ведь я все видела. Голсуори защищался. А ты нападал. Почему ты это сделал?

- Потому что Питерс вывел меня из себя, - проговорил он сквозь зубы.

- И это все?! Это все, что ты можешь мне сказать? Человек, находящийся внизу, едва жив. А если бы я не успела вовремя, то он бы сейчас валялся под окнами дома с разбитой головой. А ты? Ты сам сейчас находишься в своем уме? А что будет, если когда-нибудь тебя разозлю я? Или кто-то из моих служащих начнет с тобой спорить? Стало быть, у нас всех тоже есть шанс быть выброшенными из окна?

Корнуанец выслушал ее, а затем плавно шагнул по направлению к ней.

- Не бойся меня, - тихо сказал он, останавливаясь в нескольких шагах и видя, что Шерил отступила назад. Вид у нее был испуганный, она даже выставила перед собой ладони. Он смотрел на нее с изумлением. - Неужели ты меня боишься?

- Не подходи, - сказала она. - Разве я могу тебе верить? Каландива, ведь я тебя не знаю. Голсуори прав. Я действительно не знаю, кто ты такой. Удивительно, насколько ты стал для всех нас близок за эти месяцы. Так же удивительно и то, насколько мы все тебе доверяем. И теперь ты... Ты ведь едва не убил его. Ты едва не убил человека в моем доме.

Шерил была вынуждена прижаться спиной к стене. Корнуанец прошел мимо нее и резко захлопнул дверь своей комнаты.

- Присядь на этот стул. Пожалуйста, - попросил он. В голосе его звучала вынужденная вежливость и плохо скрываемое раздражение.

Она подчинилась. Он сел напротив нее - на постель. Оперся локтями о свои острые колени и наклонился к ней всем корпусом. Шерил сидела перед ним, опустив лицо, глядя в пол. Ей было тяжело смотреть на него.

- Я сожалею только лишь из-за одного. Что не сдержался. И что ты все это видела, - тихо проговорил он после непродолжительного молчания. - Мне очень неприятно признавать, но сейчас я чувствую стыд. И злюсь я лишь на себя самого. Шерил! Посмотри же на меня! -потребовал он.

Она подняла голову. Поймав, наконец, ее взгляд, он смело взял ее руку.

- Поверь, я никогда не причинял зла намеренно. Я никогда не убивал и не мучил людей. Я был воспитан и обучен для того, чтобы беречь и охранять общество и каждую отдельную личность. Но именно этот человек… Он умудряется пробуждать все дурное, что во мне есть.

- Какая хитрая уловка, - прошептала она. - Хочешь сказать, что жертва виновата во всем сама?

- Питерс вовсе не жертва.

- Тогда и ты - не судья. Тебе лучше все рассказать. Аллен, расскажи мне, что между вами произошло. Почему ты покинул его дом? Я должна знать правду о тебе. Я ведь способна и слышать, и понимать. И ты можешь мне верить.

- Нет, Шерил, не сейчас. Еще слишком рано.

- Рано? – удивилась она. - Но я не понимаю. Почему?

Он смотрел на нее встревоженно и печально. И молчал. Она чувствовала тепло его рук. Длинные, красивые пальцы, сжимающие ее ладонь, были очень нежными. Но это были те же самые руки, которые час назад душили несчастного Питерса Голсуори. Она осторожно высвободила свою ладонь.

Корнуанец выпрямил спину. Отвернувшись от нее, он уставился в окно, которое находилось в изголовье его постели. Она заметила на его левой щеке несколько поверхностных красных царапин и ей тут же вспомнились тяжелые, золотые, украшенные темными камнями перстни на пальцах Голсуори. А может, этот след он оставил своими ногтями? Он так отчаянно боролся за свою жизнь, что у нее при одном воспоминании об этом, начинало ныть сердце.

И она ничего не могла поделать. Она не могла встать и уйти, как и не могла побороть этого своего пленника. Она хотела, но не имела возможности его понять. Ее взгляд не проникал дальше его удивительного облика. Все те пронзительные, острые стрелы, что она пускала в его сторону, плавились и опадали, не касаясь. Он делал то, что хотел и никому не подчинялся. Шерил смотрела на его профиль. Она понимала, что слаба, что не имеет сил бороться с ним. Она тонула, падая все глубже и глубже, и теперь уже осознавая, что все это закончится для нее, скорее всего, очень и очень плохо.

Он вдруг заговорил. Бледные сухие губы его разомкнулись, она увидела краешки белых зубов. Но теперь, глядя на его чужую, нездешнюю красоту, она ощущала одну лишь опустошающую беспомощность.

- Шерил, я ведь никогда не искал у тебя защиты, - тихо произнес он. - Я не рассчитывал ни на какую помощь. Тем более, от женщины. Но здесь так тихо и хорошо. Прошло время, и я начал успокаиваться. Я уж было подумал, что он действительно меня отпустил. Это было единственное, чего я хотел от него. Видишь ли, за прошедшие годы Голсуори выпил из меня почти всю кровь. Сейчас мне тридцать шесть лет. И десять из них я прожил в его доме, будучи управляющим, поверенным, советником, лекарем, экономкой, слугой, нянькой и еще черт знает кем. Я смертельно от него устал. Этот человек хитер, себялюбив, изворотлив, развратен и капризен. Его паршивый образ жизни, его постоянные неприятности, болезни, пристрастия, конфликты — все это было и моим тоже. Я как-то этим мирился, да и то лишь потому, что не было выбора. На мне лежала большая ответственность. Перед другими и перед самим собой. Кроме этого, у меня все эти годы была возможность делать то, что мне нравится, и то, для чего я много лет тяжело учился. Возможно, в таком ритме я бы смог бы прожить всю оставшуюся жизнь.

Но вот только его последний поступок меня сломил. Питерс в один миг лишил меня самого дорогого, что у меня было. Конечно, он сделал для меня много хорошего и не раз спасал меня от гнева властей. Спас и в этот, последний раз. Да, это стоило ему определенных затрат. И я это ценю. Я понимаю, что у него была причина вылить свой гнев, я этого ожидал. Он мог наказать меня, как угодно, любым способом. Но он был в ярости и был пьян. Принятое в этом состоянии решение, мгновенно сделало мою жизнь пустой и никчемной. Именно тогда я, очень ясно, ощутил себя его рабом. Человеком без прав, без воли, без будущего. И это чувство я не смогу забыть никогда. Сегодня, увидев его на пороге кабинета, я и сам был близок к тому, чтобы шагнуть из окна. Поэтому, с меня хватит. Я не хочу и не могу его больше видеть. Я не вернусь к прежнему. Живой или мертвый, он должен оставить меня в покое.

Он говорил совершенно искренне. Шерил подалась вперед, заглядывая в чужие глаза.

- В чем же ты провинился? – тихо спросила она. - И чего такого особенного он тебя лишил, что ты готов его за это убить?

- Того, к чему намертво прикипели мои душа и сердце. А они у меня есть. Как и у всякого другого человека. Ты сама знаешь об этом. И, как и у всякого живого существа, у меня тоже есть свой предел: ненависти, боли, страха. Я больше не хочу испытывать этих чувств, не хочу этого всего терпеть.

Ему было тяжело. Это читалось в выражении его лица, голосе и жестах. Он был совершенно искренен, хотя и не раскрывал своей тайны. Они оба тонули. В холодных водах, в глубоком океане. Она ощущала, как синяя вода холодит и давит ей на грудь, да так сильно, что не продохнуть. Она чувствовала его одиночество, тоску, безнадежность. И поняла, что сейчас, заставив его говорить, она сделает только хуже.

Некоторое время он молчал. Она тоже молчала, обдумывая его слова. Но затем ее встревожила новая мысль.

- Аллен, но ведь теперь он может обвинить тебя в покушении на убийство.

Корнуанец покачал головой.

- Он может, конечно, заявить на меня. Но я не думаю, что он это решится.

- Почему ты так считаешь?

- Потому что я прекрасно его знаю. И еще больше я знаю о его делах.

- Ты можешь шантажировать его тем, что ты знаешь о его делах? – со вздохом спросила она. -Прости, но... твое слово против его - разве сейчас такое возможно?

Корнуанец снова опустил локти на колени, сцепил пальцы и опустил на них свой подбородок, а затем вскинул на Шерил задумчивые ясные глаза.

- Достаточно сопоставить факты. Это будет несложно. На самом деле, этот человек не меньший преступник, чем те, кто сидят по тюрьмам вашей большой страны. И, для такого, как он, потерять имя, богатство и власть – хуже, чем потерять здоровье. Именно поэтому, он ничего не сможет мне сделать.

- Стало быть, ты имеешь над ним какую-то власть? Тогда используй ее против него. Но не поднимай на него руку. Ведь есть слова. Для всего на свете придуманы слова.

- Далеко не все их понимают. А разговаривать с ним иногда бесполезнее, чем с обезьяной, - он усмехнулся. -Шерил, но ты же мне веришь? Ты больше не боишься меня?

- Я лишь хочу быть уверена в том, что такое больше не повторится.

Он склонил перед ней голову.

- Не повторится. Я тебе обещаю. Я буду держать себя в руках. Скажи, где сейчас находится Голсуори?

- Он сидит на кухне. Элисон обрабатывает его раны. Его нельзя отпускать в обратную дорогу в таком состоянии.

- Это не наша забота. Пусть садится в свою кибитку и катится на все четыре стороны.

- Нет, Каландива. Кем бы ни был этот человек - он гость на моей земле. И я обязана о нем позаботиться.

С этими словами Шерил поднялась со своего места. Корнуанец тоже поднялся и теперь нависал над ней всем своим ростом.

У двери, уже схватившись за ручку, она обернулась.

- Гостиницы поблизости нет, поэтому я предложу ему эту комнату. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. А ты, поступай, как знаешь. Можешь переночевать в кабинете. Но там сейчас нет окна и будет сильный сквозняк. Можешь пойти в сарай и провести ночь на сеновале. Или можешь уехать в Уорентон. Так даже будет лучше. -Она устало вздохнула. Покачала головой, точно отгоняя от себя все дурное.

- Каландива, но вы же не дети. Вы взрослые, образованные люди. Почему я, кроме всего прочего, обязана беспокоиться еще и о том, чтобы вы не подрались?

- Прости, - только и сказал он. А затем поклонился ей.

Голсуори сидел, положив руки на стол. Он был уже пьян. Старшая молочница, выполнив свой лекарский долг, больше не обращала на этого человека никакого внимания. У нее-то дел только прибавилось. Вот-вот должны были принести свежее молоко, а она еще даже не закончила мыть кастрюли и ведра. Вдобавок, работницы до сих пор болтались по ферме не позавтракав. Каша остыла и загустела, нарезанный сыр заветрился. Элисон злилась и яростно гремела посудой.

Голсуори оживился, когда увидел вошедшего в кухню корнуанца. Перебинтованной рукой он неловко схватил бутылку, выплеснул на дно стакана остатки джина и толкнул его по гладкой столешнице.

- Вот. Выпей за свое здоровье, чудовище, - с трудом прохрипел он.

Корнуанец отодвинул стул и сел напротив. Он взял измазанный кровью стакан и выпил все до дна.

- Отлично, Питерс. Я вижу, что ты вполне себе жив. Вставай. Нам нужно освободить это помещение. Ты мешаешь людям работать.

- У меня нет сил на дорогу, – отрывисто проговорил Голсуори и злобно глянул на корнуанца.

- Каландива, ты меня покалечил. Чуть не убил. Посмотри на мои руки! Ты жестокий, как дьявол. А ведь мы столько лет были друзьями. Ты сумасшедший. Нет, я никогда не забуду этого!

- Я очень на это надеюсь. Питерс, помни, чем грозит тебе очередная встреча со мной. Потому что я тоже ничего не забываю.

- Но я приехал сюда. И ты должен вернуться.

- Я ничего тебе не должен. Я больше не твоя собственность.

- Конечно… Ты сам так решил. Ты знаешь, как работает закон. Но я думал над этим. Я сумею все исправить. И не пожалею денег. Мы поедем и заберем его обратно. Я верну тебе все, что отнял. Разу уж ты не можешь жить без этого всего…

- Ты не вернешь этим моего доверия.

Голсуори замолчал и растерянно уставился на собеседника.

- Каландива… Гордый ты подонок! – Он тяжело, хрипло вздохнул. - Да неужели в тебе сейчас говорит лишь одна гордость? А может, здесь есть что-то другое? Может быть, ты и сам теперь на хочешь отсюда уходить? Эта ферма, это богом забытое место на краю мира…

- Тебе нужен отдых, - перебил его корнуанец. - Мисс Шерил позволила тебе остаться в этом доме. Ты можешь встать? Я отведу тебя наверх, в комнату, где ты сможешь отдохнуть.

- Там... на улице. Мои лошади. – Питерс пьяным жестом указал в сторону окна.

- Я позабочусь о лошадях и о твоем человеке. И ты не поедешь домой в таком виде.

- Предлагаешь мне остаться ночевать в этом хлеву?

- На твоем месте я был бы очень благодарен.

Голсуори устало свесил голову. Его перевязанные руки лежали на столе, похожие на клешни краба. Сам он выглядел поникшим и жалким. Рукав темно-синего сюртука на его плече был надорван, а белые манжеты заскорузли от кровавых пятен.

- Вставай, Питерс. Я дотащу тебя наверх. Ляжешь на мою кровать. Твою одежду мы приведем в порядок. Завтра будет видно, сможешь ли ты ехать.

- Все-таки есть в тебе что-то человеческое, - прошипел Голсуори. - Поспать — это единственное, что мне сейчас нужно. Надо же, Каландива, ты едва не убил меня. Бывали дни, мне казалось, так и случится. Иногда ты бывал таким злым. Но ты всегда держался молодцом. Ох... как же я рад видеть тебя живым. Я очень рад, что твоя рогатая голова цела и что ты не сошел с ума. Случись такое – это была бы невосполнимая потеря. Но знаешь, я бы все равно увез тебя. Я бы постарался тебя спасти. Ты помнишь, как много и как интересно мы с тобой беседовали?

- Я помню. Питерс, ты действительно очень плохо выглядишь. И ты пьян. Тебе нужно лечь.

Голсуори как будто не слышал. Он уставился в дверной проем, где косой солнечный луч рисовал на досках пола яркой золотой треугольник. Его покрасневшие сухие глаза были очень печальны, он выглядел одиноким.

- Я поверить не мог, что ты ушел. Я искал тебя в городе целых три недели и объехал в своей коляске весь Синий квартал. Понасмотрелся там на всякое. Ох, ну и странный же вы народец. Рогатые безбожники. Я искал тебя в порту, на вокзале и по улицам, я несколько раз проверял мой загородный дом. Но ты как сквозь землю провалился. Многие считали, что ты умер в тюрьме. Локторнские тюрьмы ведь не для таких нежных созданий, как вы. Там вы быстро ломаетесь. Но ведь только я знал, что ты вышел оттуда живым и на своих ногах.

- Только лишь благодаря твоей помощи.

- А как же иначе? Ты много чего натворил, но... ты ведь всегда был моим другом. Ты это знаешь? Ты был таким преданным. Странно. В тот день, находясь в Шернихайском порту я и не думал, что покупаю себе друга.

- Хватит. Питерс, пожалуйста, пойдем, - Каландива, кажется, и сам уже не совсем трезвый, подошел и попытался поднять его, но Голсуори весь отяжелел, обмяк и точно прирос к стулу.

В кухню вошла хозяйка фермы. Незваный гость уставился на Шерил осоловелым, больным взглядом.

-Мисс… забыл... Как вас зовут? Шерил Коутс? Я его купил, - он вяло стукнул по столу туго перевязанным кулаком. -Я его спас. В тот день я приехал в Шернихай к разгрузке корабля. Приехал из чистого любопытства для того, чтобы своими глазами посмотреть на известный аукцион. Народу там было - не протолкнуться. Шумно, грязно. Я помню, шел густой мокрый снег. И вот – они идут по трапу. Точно в театре. Точно все это одна большая сцена. Они идут, в своих летних цветастых тряпках. Такие красивые! Высокие и тонкие. Точно ожившие статуэтки. Некоторые из женщин несли на руках детей. Я все смотрел и смотрел на этот поток, а потом внезапно увидел в толпе его. Я сразу же понял, что увезу его домой, чего бы мне этого ни стоило. Он был великолепен. В нем, в этом жутком и красивом существе пылает яркий огонь, мисс Коутс. И все мы, рядом с ним, как мотыльки. Даже в тот день, когда он прибыл на новую землю. Когда был измучен и сильно болен... Он выглядел так, как будто вот-вот умрет, но все равно... Он смотрел на этот мир не так, как смотрим на него мы. У него были потрясающие глаза. Мисс Шерил, вы не представляете, какую высокую цену мне пришлось перебить, чтобы купить его. Я чуть не разорился, - Голсуори коротко рассмеялся, а затем сухо закашлялся.

Элисон уже давно замерла у плиты, а Шерил, стоя у двери, испуганно следила глазами за корнуанцем. Но Каландива был теперь очень спокоен и выглядел лишь мрачным и уставшим.

- Мистер Голсуори, даже спустя столько лет, вы позволяете себе говорить о нем, как о товаре. Но при этом вы считаете его своим другом и просите его добровольно вернуться в ваш дом?

Голсуори сузил глаза и усмехнулся.

- Он и был товаром. К чему эти вежливость и ложь? Мы все – товар, если уж на то пошло. Мужчины продают свой труд, а женщины – свою красоту. И мы все покупаем друг друга, выбирая по внешнему облику, по качествам характера и души, мы примеряем других на себя и выбираем их, а взамен - выбирают нас. И необязательно платить деньгами. Разве я не прав? А вы ведь очень красивы, мисс Коутс. Я и не заметил этого сразу. Ха… Он ведь сумел вас очаровать? Я вижу… Нечего было и спрашивать. Он очаровал вас, всех ваших работников и жителей этой деревни тоже. Но не верьте ему, мисс Коутс. Он сломает вам жизнь.

Чужестранец молча склонился, подхватил Голсуори под руку и рывком сдернул его со стула. Тот застонал, заваливаясь на бок.

- Мисс Шерил, позовите кого-нибудь на помощь, – сквозь зубы попросил корнуанец. - Этот пьяница слишком тяжел даже для меня.

Шерил быстро вышла на крыльцо и кликнула работавших во дворе мужчин.

Девушки прибежали в опустевшую кухню и ринулись на помощь Элисон. От голода у всех уже давно подвело животы.

Стол накрыли заново. В ход пошли и хлеб с маслом, и яйца, и бекон, и слипшаяся комом овсяная каша на молоке. Поскольку вода уже остыла, Элисон пришлось снова кипятить чайник. Взбудораженные непривычным событием, девушки не замолкали, звенели ложками и с набитыми ртами, наклоняясь над столом и тараща глаза, обсуждали произошедшее.

- Да угомонитесь вы уже! И чего, спрашивается, раскудахтались? Что такого особенного сегодня здесь произошло?

- Элисон, ты видела выбитое окно на втором этаже? А эту кровь на лестнице?

- Я видела побольше вашего в своей жизни. Уж поверьте. Ну и что с того? Между мужчинами происходят стычки, такое бывает. Но все это - не вашего ума дело. Мой вам совет - попридержите свои языки. Если я узнаю, что кто-то из вас разносит по окрестностям сплетни - та живо вылетит с фермы. Не будет вам ни работы, ни стола.

- Элисон, уж больно ты сердита!

- А вдруг этот приезжий господин опасен?

- А ты, Джес, не суйся куда тебя не просят - и сама будешь в безопасности. Твое дело - доить коров, да подбрасывать им сено.

Старшая молочница бросила быстрый взгляд на лестницу, а затем прижала пухлый палец к губам.

- Хозяйка идет! Живо все замолчите!

Шерил, не глядя ни на кого, прошла через кухню и, совершенно обессиленная, упала на стул. Девушки умолкли, опустив глаза в свои тарелки.

- Элисон, чай готов? -спросила хозяйка фермы.

- Еще минутку, мисс Шерил. Давайте-ка я пока положу вам немного каши. А может быть, вы хотите жареные яйца?

- Нет, Элисон, я не голодна. Но я бы не отказалась от пары чашек крепкого чая. И потом, когда мистер Голсуори проснется, ему наверх нужно будет поднять что-то из еды. Или, хотя бы, чай, если он откажется есть.

- Конечно. Я об этом позабочусь. А как он сейчас?

- Кажется, он более-менее, в порядке. Ох, как же мне все это не нравится.

Шерил вскинула глаза, обвела взглядом притихших за столом работниц, а затем улыбнулась.

- Все в порядке, мои дорогие. Бояться вам нечего.

- А кто он такой, этот господин, мисс Шерил?

- Всего лишь старый приятель нашего Каландивы. Но приезжать сюда без приглашения ему не стоило.

- Мистер Аллен такой стройный. Но у него крепкие кулаки, - хихикнула Мери.

- Ну, первым здесь их отведал Чарли! Вы помните, как он летел в навоз? Он пропахал своим длинным носом целую борозду.

- Да уж, я никогда такого не видала!

- С наглецами у мистера Аллена разговор короткий!

Девушки переключились на новую тему. Шерил их не слышала. Она сидела, поставив локти на стол и опустив лицо в ладони. Элисон металась по кухне, собирая грязную посуду и готовясь к чаепитию.

Каландива спустился вниз чуть позже. Он вошел в кухню, и все сидящие за столом женщины замерли и затихли: кто, держа в руках столовые приборы, кто, не донеся до рта своей чашки. Он остановился и окинул всех взглядом. А затем низко поклонился.

- Мисс Шерил. Элисон, Джесси, Мери, Шарлотта, Джина... Я искренне прошу у вас прощения. Я недостойно повел себя по отношению к нашему гостю. Я причинил ему вред, напугал всех вас, оторвал от работы и заставил волноваться. Поведение мое ничем не оправдано. Мисс Шерил. Я очень прошу вас меня простить.

Он снова поклонился, но теперь этот поклон был предназначен одной лишь Шерил. Элисон тревожно посмотрела на него. А затем на хозяйку фермы. И увидев выражение на лице Шерил, встревожилась еще больше. Та смотрела на корнуанца растерянно, нежно. Глаза ее блестели так, словно она вот-вот заплачет.

Глава 12

В конце весны корнуанец Аллен Каландива принял христианское крещение. Церемония состоялась в тихий будний день, без лишних свидетелей и чужих людей. Об этом попросила пастора Шерил Коутс. Конечно, она понимала, что скрыть от жителей деревни это событие у нее не выйдет, но ей очень хотелось именно в этот важный день избавиться от назойливого чужого внимания.

В маленькой, темной церкви было прохладно и пусто. У старой резной каменной купели горело несколько тонких свечей. Их теплый желтый свет выхватывал в тускло освещенном помещении уютный светлый островок. В нем находились лишь двое: старый маленький священник, седой и светлый. И высокий мужчина, одетый в легкую одежду. Это было диковинно - видеть рогатого человека перед раскрытой Библией. Шерил, Элисон и Алисия держали в руках свечи и стояли у стены в ряд. Им это крещение представлялось как нечто невероятное. В это сложно было поверить. И всем троим было от этого немного страшно.

Отец Николас не спешил. Он размеренно и долго произносил молитвы. Его четкий голос, усиливаемый прекрасной акустикой, слишком низкий и сильный, для такого тщедушного человека, звучал очень торжественно. Каланди́ва опустился перед ним на колени и стоял, низко опустив голову, не шелохнувшись, похожий на каменное изваяние.

- Интересно, о чем он сейчас думает? - шепнула Элисон. - Все-таки это странно, что он решился на крещение.

- Он знает, что никогда не вернется домой. Мне сложно об этом судить, но, кажется, он хочет забыть свое прошлое. Оно его мучает. Может быть, так ему будет легче это сделать, - шепотом ответила Шерил.

Элисон понимающе кивнула. Щеки и лоб ее блестели от пота, а глаза выглядели по-детски восторженными.

- Он выбрал правильный путь. Этот путь приведет его к Богу и к спасению. Я думаю, со временем, он действительно станет спокойнее и счастливее. Я вижу - он делает все для того, чтобы остаться. И, кажется, он начинает прислушиваться к вам.

- О, нет. Далеко не во всем. Но одну мою просьбу он выполнил. Я хочу, чтобы он жил в мире со всеми... и с самим собой. Когда люди узнают о том, что он стал христианином, они станут относится к нему лучше. Я очень на это надеюсь.

- Мисс Шерил, вы делаете для него очень много.

Шерил прижала палец к губам и покачала головой веля Элисон замолчать.

Под самое окончание церемонии в церковь вошли двое местных прихожан, это была пожилая супружеская пара из деревни. Шерил, коротко взглянув, узнала их. Оба, и муж, и жена, когда-то давно работали у ее отца. Кажется, это было в самом начале, когда ферма еще только строилась. Она помнила, что отец отзывался о них, как о хороших, добрых и честных людях. И то, что именно они первыми узнали о крещении корнуанца, показалось ей хорошим знаком.

Муж и жена, пришли к священнику, очевидно, по какому-то делу. Но увидев проходящую в церкви тихую церемонию, робко остановились за дальним рядом скамеек. Некоторое время они молча наблюдали. А после - так же тихо вышли.

Шерил и сама на замечала того, что она улыбается. Лицо ее наполовину было скрыто под тонкой кремовой вуалью, которая опускалась с легкой летней соломенной шляпки. Платье на ней тоже было легким, из нежно-зеленого воздушного муслина. И в этом скромном наряде она походила на невесту, только вместо букета цветов в руках ее была яркая и теплая свеча.

Отец Николас закончил чтение молитв. Он поднял голову и строгим взглядом окинул свою церковь и ее немногочисленных, в этот час, прихожан. Затем он протянул руку и мягко обхватив корнуанца за плечо, плавным движением заставил того трижды окунуть темную рогатую голову в каменную низкую купель. Чаще всего в эту купель опускали новорожденных младенцев, а Каланди́ва был таким взрослым, высоким, ломким и так неловко в нее нырял, что все три женщины, глядя на это, едва сдерживали смех.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, - громко произнес пастор. - Да пребудет с тобой вера, да поможет тебе Бог во всех твоих делах, да убережет Он тебя от всякого зла. Живи с миром, любовью и светом в душе. Твори дела праведные, добрые, и тогда будешь вознагражден жизнью вечной и прекрасной. Аминь.

Отец Николас трижды перекрестил корнуанца. По его знаку, Элисон подошла и надела ему на шею цепочку с большим серебряным крестом. Таинство свершилось. В церкви стало тихо, так, что было слышно, как поют за стенами церкви птицы. Вода часто капала с волос корнуанца, заливала ему одежду. Элисон достала из кармана белый вышитый платок и аккуратно промокнула его лоб и подбородок. Он смотрел на нее чуть растерянно и серьезно.

Шерил стояла у самой стены. Горящие свечи плыли перед ее глазами, множились, превращаясь то в цветы, то в ручеек, то в маленькие овальные солнца. И от этого ей было жарко. Она испытывала огромный душевный подъем и бесконечную благодарность. К старому отцу Николасу, который был так добр, так удивительно молод душой и так открыт для этого мира. К этой старинной, вросшей в землю церкви, такой надежной, крепкой и щедрой. Она испытывала благодарность и любовь к тем, кто приехал с ней вместе, за их безропотную готовность помочь и поддержать ее, за их доброту. Но больше всего она была рада за него - отныне спасенного, перешедшего на сторону Света.

Уокер стоял, облокотившись всем телом о каменную, покрытую желтым лишайником, церковную ограду. Он щурил свои хитрые маленькие глаза, а рукава его заношенного старомодного сюртука лоснились на ярком солнце.

- Как все прошло? Каландива остался прежним? Он не рычал и не плакал, как дитя, когда его окунали в святую воду?

- С ним-то как раз полный порядок. Наш пастор, кажется, в полном восторге от общения с ним. А тебе, Уокер, как не стыдно?! У самых церковных дверей! - воскликнула Элисон увидев в руках управляющего сверкающую лаком трубку, - Иди стойлу и кури там свой табак сколько душе угодно! Авось чья-нибудь кобыла разродится прямо там.

- Да вообще-то я и не собирался, - смутился управляющий, - Просто достал, чтобы немного понюхать табачку. Ух очень крепко пахнет этой весной с наших лугов, мне слишком сладко. -И все-таки, как там наш Каландива? - снова спросил он.

- Наш Каландива теперь - благочестивый христианин. А вот тебе, старина, не помешало бы бывать в церкви почаще, - продолжила свои нападки Элисон.

- За меня молятся моя жена и дочери. Ведь правда, Алисия?

- Конечно, отец. Я каждый вечер упоминаю в молитвах всю нашу семью, - с готовностью отозвалась та.

- Вот так-то, Элисон. Хорошо иметь большую семью и послушных дочерей.

- Что толку говорить с тобой, если ты только и делаешь, что полагаешься на других? - ответила та и махнула на него рукой, - Мисс Шерил, мы будем ждать здесь?

Шерил приподняла вуаль и развязала шелковые ленты на своей шляпке. День выдался жарким. Ей хотелось снять с себя неудобную жесткую шляпку, но яркое солнце слепило глаза.

- Каландива еще пока беседует с отцом Николасом, - сказала она. - Нам придется подождать.

- Скорее всего пастор дает ему наставления, - сказала Элисон. - Я думаю, отец Николас горд тем, что смог обратить в нашу веру такого человека.

- Он вправе этим гордится. Насколько я знаю, корнуанцы верят в своего собственного бога и очень неохотно посещают нашу церковь.

- Как теперь мы должны называть его?

-Алан, я думаю, - хозяйка фермы мягко улыбнулась.

- Я думаю, он не будет против. "Дикая скала" — это имя очень ему подходит, - сказала Элисон.

Пот градом катился по ее лицу. Обмахиваясь платком, Элисон осмотрелась по сторонам в поисках тени.

- Давайте присядем на лавочку. Сил моих больше нет стоять на такой жаре.

Церковная лавочка была каменной, прохладной и совсем маленькой. Позади нее, окруженные чахлыми кустиками самшита, виднелись два невысоких, глубоко вросших в землю, серых надгробия. Над самым церковным шпилем возвышались дающие спасительную тень дубы. Здание было построено у самого подножия крутого каменного, поросшего лесом холма. Пышные, зеленые кроны старых деревьев почти касались острого церковного шпиля. Холм, казалось, наползает на маленькую церковь. Шерил помнила, что прежде между этими двумя сооружениями, природным и человеческим, расстояние было куда большим, а теперь же там едва ли мог протиснуться худенький ребенок.

От холма тянуло терпкой сыростью и прохладой. Элисон и Алисия сели, а и Шерил и Уокер остались стоять рядом с ними. Они довольно долго беседовали между собой, обсуждая текущие дела. Был разгар дня и редкие работники, устало бредущие с дальних с лугов, несущие на плечах свои грабли и вилы, бросали в церковный дворик любопытные взгляды. Каланди́ва задерживался и Алисия выглядела очень уставшей, хотя и не жаловалась. Шерил заметила, что крестница совсем измучена и предложила Уокеру отвести дочь в коляску, чтобы та могла там немного вздремнуть. Элисон отправилась вместе с ними, а сама хозяйка фермы решила немного пройтись вдоль каменного холма.

Подножие холма было покрыто мхом и пучками травы. Между хрупкими каменными пластами во многих местах, медленно, по капле, сочилась вода. Из-за этой вечной сырости задняя церковная стена позеленела и покрылась белыми солевыми разводами. Вдоль холма была протоптана узкая дорожка. Шерил пошла по ней, то придерживая, то отпуская пышную, светло-зеленую юбку. Кое-где, у самого подножия, вытекающая вода образовывала мелкие грязные лужицы, которые она обходила или перешагивала.

Было безветренно. В воздухе витал пряный, густой аромат сухой травы. По правую руку от себя Шерил видела широкое и просторное, плавно утекающее вниз плато с щедро раскинувшимися лугами, белеющей, тонкой лентой дороги, темнеющими рощами и мелькающими среди пышной зелени коричневыми и красными крышами деревенских домов. Над горизонтом, с темнеющим вдали лесом, повисла легкая, как органза, светло-голубая дымка. Этот пейзаж напомнил ей старинные пасторальные картины, практически всегда изображавшие идеальный, счастливый мир, рожденный впечатлительным и восторженным воображением художника.

Но сейчас она и сама видела мир таким: прекрасным, чистым и свежим. Не замечая того, как ускоряется ее шаг, она размышляла о том, как по-разному могут видеть этот мир люди. Будь у нее горе, видела ли бы она сейчас это высокое голубое небо, эту траву, и эти аккуратные зеленые изгороди у дороги? Возможно, она бы видела совсем другое. Покосившиеся деревянные калитки, старые крыши на бедных домах, грязь, оставленную лошадьми и телегами на серой дороге. И в этой стайке деревенских ребятишек, она, возможно, видела бы не здоровые, веселые и беззаботные лица, а только рваные короткие штанишки, отсутствие башмаков и грязные рубашки.

- Доброе утро, мисс! Доброе утро!

Дети пронеслись мимо нее, точно маленький ураган.

- Вы идете к роднику, мисс? – крикнул ей один из мальчиков.

- Тут есть родник? Тогда, конечно, я хотела бы дойти до него, - весело ответила она.

- Нужно идти вниз, все время вдоль холма.

Мальчишка остановился и указал ей путь своим маленьким грязным пальцем.

- Вы знаете, что это мы нашли его! Мы разрыли землю руками и убрали камни. И теперь видно, как из-под земли бьет струйка воды! Она такая чистая!

- Как хорошо! Я думаю, нужно всем рассказать об этом месте.

- Идите за нами. Мы покажем вам наш родник.

- А это далеко? – с улыбкой спросила Шерил.

- Еще с пол мили, мисс.

- Ох! Далековато. Наверное, я не успею. Мне скоро нужно будет возвращаться, – она оглянулась. Церковь, оставшаяся позади, казалась теперь игрушечной.

Но отступать ей было уже поздно. Дети окружили ее, обрадованные интересом взрослого к их великой находке. Шерил переводила взгляд с одного курносого веснушчатого личика на другое. Самому старшему из них не было и восьми.

- Мисс, а вы знаете, что в этом холме заточена река?

На этот раз вопрос был задан другим мальчиком, самым мелким и самым оборванным. У него были совершенно рыжие, вьющиеся волосы. Шерил пожалела, что у нее нет при себе ничего съестного, даже маленького кусочка печенья, чтобы угостить их.

- Нет, я не знала, - ответила она. - Во времена моего детства ходила другая легенда. Мы думали, что за этим холмом – большое озеро. Вот только никто не мог на него взобраться, чтобы посмотреть, что находится за ним. Ведь камень очень скользкий и подъем слишком крут.

- Ну что вы, мисс! Там нет никакого озера! За этим холмом – лес!

- Там находится лес?

Она была так удивлена этим известием, что дети дружно рассмеялись.

- Вы можете посмотреть сами. Тут, недалеко, есть тропинка, которая ведет наверх.

- Думаете, такая старуха как я, сможет туда подняться? – со смехом спросила она.

Теперь Шерил спешила за детьми. Они бросились бежать и ей тоже пришлось ускорить шаг. Ее юбка цеплялась за торчащие из земли белые острые камни и корни, поэтому ей пришлось как следует ее приподнять. Ботинки ее то и дело чавкали в грязи. Узкая земляная дорожка вилась между травой и камнями, она вела их вниз по пологому склону. Каменный холм, крепкий и крутой, был похож на древнюю крепостную стену.

Она запыхалась. Пару раз споткнулась, но все-таки догнала мальчишек. Они уже в нетерпении топтались на месте и указывали вверх, на крутую, узкую, каменную, больше похожую на водосток, дорожку, ведущую на поросшую деревьями вершину холма. Шерил, приложив руку к груди, часто дыша и щурясь, всмотрелась в эти темные заросли.

Мальчишки, решившие ее проводить, карабкались наверх с ловкостью обезьян. Шерил шла следом за ними. Она хваталась за вьющиеся из каменистой почвы узловатые корни, наступала на торчащие из мха плоские камни. Эта тропа напоминала ей сказочную лестницу. В руках ее было достаточно сил для того, чтобы подтянуться и удержаться. И, самое главное, поблизости не было никого, кто мог бы запретить ей карабкаться наверх или посмеяться над ее затеей. Она поднималась все выше и выше, наступала на собственную юбку, оставляя на ней грязные пятна, шляпка ее цеплялась за ветки. Дети были уже наверху. Они рассыпались, и, невидимые в зарослях, точно рой пчел, звенели своими тонкими голосами то тут, то там. Шерил, раздвигая хрупкие, выросшие в тени и оттого полупрозрачные ветви бересклета, шла на детские голоса.

Тропа почти иссякла, но она упрямо пробиралась вперед, и спустя время, оказалась на самой вершине, поросшей колючим кустарником и высокой травой. Теперь Шерил видела, что этот холм является частью заросшего лесом, обширного котлована. Темный тихий лес ниспадал мягкими волнами и простирался до самого размытого в голубом мареве горизонта. Кое-где, среди густой и плотной темной зелени, выступали серые каменные остовы и возвышались остроконечные макушки старинных черных елей. Пристально глядя на открывавшуюся перед ней картину, она стянула с головы шляпку и убрала со лба взмокшие от пота волосы. По эту сторону находился другой мир. Чужой, дикий, незнакомый. Но внешне - совершенно прекрасный. А ведь за этим огромным лесом – океан, - догадалась она. Кажется, что так близко, но, на самом деле - очень далеко. И сквозь этот лес не пробраться, он густой и темный, он полон диких зверей.

Шерил слышала громкое жужжание. Чуть поодаль обросший высокой травой лежал толстый ствол. Когда-то могучее дерево было повалено, очевидно, непогодой. Длинные кривые корни торчали высоко над землей и темно-зеленый плющ уже обвил их, стремясь взобраться еще выше. В этих давно высохших корнях роились пчелы. Их золотистые тельца часто мелькали в дымчато-голубом воздухе. Остро пахло медом, лесом, хвоей, луговыми цветами. Свежий ветер, проносящийся над обрывом, охладил ее лицо. Довольно долго она стояла на одном месте, задумавшись, забывшись, пристально рассматривая широкий темный лесной массив.

Кто-то с треском сломал ветку за ее спиной. Шерил резко оглянулась. Это были не мальчишки. Через торчащие в небо кривые и сухие дубовые корни она увидела корнуанца. Он стоял чуть поодаль и выглядывал из чащобы. Солнце освещало его лицо и мягко бликовало на острых кончиках рогов. Свой новенький, темно-серый редингот он держал в руке, во второй руке у него была соломенная шляпа. Вид у него был взъерошенный, слегка растерянный. Он осматривался по сторонам, отыскивая ее глазами. Шерил застыла, не шевелясь, ожидая, когда же он, наконец, ее заметит.

Она подумала о том, что в другой ситуации, увидев такого человека выходящим из леса, она испугалась бы до полусмерти. Но теперь - нет. Сейчас, при виде него, она чувствовала только то, как по ее венам разливается мед.

Кожа его на лице и шее блестела от пота. В темных волосах торчали мелкие сухие веточки и листья. Подойдя к ней, корнуанец вытер лоб рукавом, откинул упавшие на глаза волосы и глубоко вздохнул.

- Я своим глазам не поверил, когда увидел, как ты начала взбираться на эту гору вслед за детьми.

- Мальчишки сказали, что за холмом лес – я пошла это проверить, - весело сказала она.

- Конечно здесь лес, - ответил он. - А что же еще?

- Так ты знал? А я прожила здесь столько лет и даже не догадывалась об этом. И все только потому, что не могла взобраться на этот холм. А спрашивать у кого-то мне не хотелось. Мне хотелось узнать самой.

- Шерил, этот лес огибает поля Джейсона Марека и твою землю. Это тот же самый лес, на краю которого ты так любишь сидеть в разгар дня.

Сказав это, она как-то странно взглянул, и она смутилась, осознав, что слишком рада его видеть, что слишком открыто улыбается. Но она не знала еще и того, что лицо ее светится, а глаза искрятся. Она выглядела совершенно счастливой в этот миг, и вся словно состояла из отдельных фрагментов этого места. Тонкая соломенная шляпка в ее руках точно впитала в себя солнце. Платье на ней было мягкое, светлое, зеленое, как нежная густая трава, а волосы - темные, с оттенком синевы, словно густая лесная тень. Маленькие губы - яркие, малиновые, цвета распустившегося дикого шиповника. Он долго и молча смотрел на нее, лицо его было спокойным и бесстрастным. Она тоже любовалась им, стоя на расстоянии вытянутой руки, не произнося ни слова. Избегая его внимательных глаз, Шерил смотрела на его сомкнутые губы, гладкий подбородок, на то, как из-под ворота сорочки, отражая солнечные лучи, поблескивает тонкая серебряная цепочка, и как выделяется под тонкой белой тканью тяжелый, украшенный витым орнаментом крест.

- Ты шел за мной следом? - спросила она.

- От самой церкви. Я видел тебя, но не мог догнать. А после я не никак мог найти эту тропинку. Пришлось ловить одного из этих мелких безобразников. Они бросили тебя на вершине холма - одну. Я был очень зол.

- Я и сама нашла бы обратную дорогу. А эти дети шли к своему роднику.

- Деревенские дети болтаются без дела и хулиганят. Напугать их мне не удалось. Никто меня не боится. Мало того, мне пришлось заплатить им, чтобы они показали мне эту тропинку, - проговорил он.

По голосу было слышно, как он улыбается. Шерил, наконец, подняла взгляд и посмотрела в его глаза.

- Я очень рада это слышать. Люди к тебе привыкли. Но самое важное то, что тебя принял наш пастор. Я сильно волновалась из-за этого, но оказалось, что напрасно.

- Отец Николас очень любознательный человек. Он долго расспрашивал меня об укладе жизни нашего народа. У него было много вопросов и мне пришлось ответить на каждый.

- Отец Николас расспрашивал тебя о вашей вере?

- Нет, это его совершенно не интересовало, - сказав это, корнуанец вдруг протянул свою руку и стряхнул что-то с ее волос: сухой листик или паутинку.

- Как хорошо, что я нашел тебя здесь, - сказал он.

Она понимала, что он имеет в виду и, как не пыталась сдержать себя, не могла не улыбаться ему в ответ. Окруженная вниманием, заботой, его загадочной аурой, она чувствовала себя совершенно счастливой. И уже знала, что навсегда запомнит этот миг, это сказочное ощущение невесомости и полета, и это сладкое, мучительное желание прижаться лицом к влажной от пота сорочке на его груди.

- Нам пора. Можно твою руку? – попросил он.

Пальцы его были сильными и горячими. Всю обратную дорогу он вел ее, крепко держа за руку. Они спускались медленно и очень осторожно, наслаждаясь тишиной, прохладой и каждой секундой этого уединения. Камни под ногами были сырыми и скользкими. Шерил смотрела в его профиль и совсем не смотрела себе под ноги. Несколько раз он приостанавливался и ловил ее доверчивый взгляд. Солнечные пятна мелькали, ложились на его темные рога и взмокшие, прилипшие ко лбу волосы, на острый нос и подбородок.

- Совсем как на моей родине, - рассказывал он, ступая на хрупкую белую породу, которая с треском ломалась под его весом. -Большая часть наших горных сельских троп - именно такие. В горах почва постоянно движется, а зимние дожди смывают все дороги. Иногда живущие в горах люди делают бамбуковые лесенки и ходят по ним вниз-вверх. Или же прорубают для себя дороги в скалах, как правило, над обрывами. Мне довольно часто приходилось ходить такими тропами. Но я так и не привык. Сказать честно — это очень страшно. У меня каждый раз дрожали колени и кружилась голова. На самом деле, мне гораздо больше нравится жить на равнине.

Когда они достигли низины, корнуанец спрыгнул на тропинку. А затем развернулся и протянул к ней руки. Шерил стояла крутом на склоне, цепляясь за тонкое деревце. Она взглянула на корнуанца и замешкалась. Но он выглядел спокойным и невозмутимым. И ждал. Ей ничего не оставалось, как шагнуть вниз, где он ловко поймал ее за талию, а затем аккуратно и мягко опустил на землю.

- Вот и все, - сказал он.

Он отступил от нее на шаг, и взглянул в ту сторону, где над темно-зеленым пригорком едва был виден серый церковный шпиль.

- Думаю, нас уже заждались.

Пока они шли обратной дорогой, Шерил продолжала ощущать на себе его прикосновения. Все они были вынужденными и необходимыми для ее безопасности, и вместе с тем, были очень нежными и бережными. Ей очень нравились легкость, простота с какой он обращался с нею. И теперь, идя рядом с ним по узкой тропинке и едва не касаясь его плечом, она крепко сжимала взмокшими ладонями ткань своей юбки, чуть приподнимая ее, подстраиваясь под его быстрый шаг.

- Кто бы поверил, но в детстве я бегала точно так же, как и эти мальчишки, - сказала она. - Мои родители с раннего утра до позднего вечера работали на ферме: кормили и доили коров, чистили сарай, сеяли и убирали поля, строили дом и все остальное. Я помню, как с фермы постоянно доносился стук молотков. А я в это время вместе с деревенскими детьми пробиралась в чужие сады. Я росла бродяжкой и не сидела дома. Матушка ничего мне не говорила. Она просто была рада видеть меня живой и здоровой. Того, что я с этим справлялась, ей было достаточно. У нее не было сил воспитывать меня. Но я помню, что наша соседка, миссис Марек, в те времена люто ненавидела меня.

- Из-за чего же она могла тебя ненавидеть?

- Джейсон ходил за мной по пятам, - со смехом ответила Шерил. - И в случае чего, ему всегда доставалось на орехи, а вот я выходила сухой из воды. Но ведь зачинщицей была я. Джейсон никогда бы не смог додуматься пробраться на чужую пасеку или уйти искать край земли.

- Понимаю. Она просто волновалась за единственного сына.

- Возможно... Но было время, когда я всей кожей ощущала ее неприязнь. Да и родители наши особо не ладили, хоть и были соседями. Допускаю, я и преувеличиваю сейчас. Но только вот в те времена мне так не казалось. Она постоянно бранила меня и кляла меня, на чем свет стоит.

- Если взрослый ненавидит ребенка, значит, этот человек ограниченный и жестокий. И этого уже не исправить. Такому человеку не хватает ума понять то, что до определенного возраста дети не имеют тех чувств, которыми их могут наделять. Их чувства просты и искренни, даже когда они лгут, делают гадости или злятся. Никогда нельзя оценивать маленького ребенка по тем же меркам, с которыми мы подходим ко взрослым людям.

- Может быть, ты говоришь о младенцах? - засмеялась Шерил. - По мне, так мы уже в пять лет были просто ужасными детьми. Думаю, я все это заслужила.

- Разве вы нарочно причиняли кому-то зло? Желали кому-то смерти, завидовали, хотели отнять чужое и старались все для этого сделать?

- Конечно нет! Конечно, ничего такого, о чем ты говоришь, не бывало. Мы были слишком заняты сами собой и своими играми. Мы многого не понимали и не видели ничего выше своего роста. Мы были детьми и просто играли. Хотя игры наши, порой, бывали жестокими.

- Именно так все и было, я не сомневаюсь.

- И… когда же все меняется? – задумчиво спросила Шерил.

- Когда дети начинают понимать, какими их видят другие люди. Когда примеряют на себя зависть, страх и все прочее, чего в избытке водится вреди взрослых. Тогда, когда они понимают, какими им придется стать. И когда они вынуждены изворачиваться, чтобы добиться своего. Это все очень портит характер.

- Я понимаю, о чем ты говоришь. Но здесь… жизнь вообще сурова и несправедлива. Так было всегда.

- Жизнь не жестока, а скорее равнодушна. Она или есть, или же ее нет. А вот человеческое общество способно развиваться, и потому, оно должно меняться. Но оно, как правило, не желает делать этого добровольно, потому что это стоит больших усилий. Зато, в случае чего, оно с легкостью скатывается вниз по наклонной. Я могу судить об этом, глядя на жителей своей страны, которые находятся здесь, на вашей земле. И на детей, которые родились у них. Все это очень печально.

Шерил заглянула в его лицо.

- А сейчас? С кем-то из своих ты поддерживаешь связь? – спросила она.

Он посмотрел на нее, но ничего не ответил.

У церкви, на краю пустой, залитой солнцем дороги, ждала коляска, в которой сидела Алисия. Уокер и Элисон стояли рядом, погруженные в беседу. Заметив хозяйку, Элисон взмахнула рукой. Шерил помахала в ответ.

- Каландива, я бы хотела пригласить вас всех на чаепитие.

- С большой радостью, мисс Шерил. Когда же это я отказывался от вашего чая? – Он засмеялся, сверкнув зубами. - Спасибо.

Он на мгновение остановился и поклонился ей. После этого они снова продолжили путь. Шерил чувствовала слабость во всем теле. Она едва поспевала за ним. А ведь она сопротивлялась. Она честно боролась с этим. С самого начала она, как могла, душила в себе это чувство. Да и он не был ни в чем виноват. Любой мужчина мог сколько угодно кланяться и разговаривать с ней, для нее это было не важно. Но никто из них не был похож на него.

Они возвращались в коляске все вместе, впятером, сидя едва ли не на головах друг у друга. Шерил рядом с Алисией. Каланди́ва, Элисон и Уокер едва вмещались втроем на узком сидении. Коляской управлял корнуанец. Впрочем, Агате было не тяжело тащить на себе всю компанию, потому что обратная дорога вела вниз с холма, а дорога была прямой и ровной.

После этого скорого, почти что тайного крещения и свободного от забот, проведенного на свежем воздухе времени, у всех было прекрасное настроение. И так же, у всех, одновременно возникло понимание, что они совершили в это утро нечто очень хорошее и доброе, и что за это им, возможно, будет дан новый шанс на лучшее будущее. Жизнь казалась прекрасной и их возвращение было очень веселым. Немногочисленные сельские жители, бредущие по узкой сельской дороге, пропускали коляску отступая к живой изгороди и провожали сидящих в ней пристальными взглядами.

Старый сад был похож на зеленый шатер. Шерил постелила на уличный стол скатерть с кружевной оборкой. Легкий ветер чуть заметно шевелил старое крепкое кружево, молодые листья отбрасывали на белую ткань узорчатые легкие тени. Воздух был напоен солнцем и океаном. Вдали, в низине, виднелась маленькая ферма, а еще дальше - пятнистое, бежево-красное стадо, пасущееся на ярко-зеленом лугу.

Приходящая кухарка постаралась. Пироги и пирожные удались румяными и пышными и занимали собой половину кухонного стола, так что даже Элисон удивилась, увидев такое изобилие.

- Сколько же сюда ушло яиц? – спросила она.

Шерил пожала плечами.

- Я не знаю.

- В своем доме нужно всему вести счет, мисс Шерил, - аккуратно заметила она, глядя на то, как молодая хозяйка выставляет на покрытый серебром поднос большой чайный сервиз.

- Конечно, ты права, Элисон, - добродушно ответила Шерил. Выражение ее лица было мечтательным, а жесты рассеянными. Она чуть не уронила фарфоровый заварочный чайник. По всему было видно, что думает она совсем не о том, чем занята.

Она была красива, очаровательна. Темные пышные волосы обрамляли ее светлое, открытое лицо с мягкими плавными чертами. Глаза словно впитали в себя прохладную лесную зелень, а губы казались горячими. Легкое светлое платье плотно облегало ее стройную талию и узкую нежную спину. В церкви шею и грудь Шерил покрывал белый шелковый платок, но после она сняла его. Вырез декольте был низким, и было видно, как поднимается и опускается при каждом вздохе ее пышная белая грудь. Кажется, она за последнее время, она похудела еще больше, но при этом, стала выше, и теперь порхала по своей тесной деревянной кухне, отстукивая каблуками, легкая и быстрая, как стрекоза.

Элисон еще никогда не видела хозяйку фермы такой. Это ее настораживало, с каждой минутой все больше и больше. Элисон была человеком веселым и трудолюбивым, но очень приземленным. Ей самой жизнь не дала на легкомыслие ни часа и научила всегда быть настороже. Родившись сорок лет назад в нищей деревенской семье, девятым ребенком, она научилась рассчитывать только на свои силы и, благодаря этому, сумела добиться для себя лучшей доли. Она всю молодость трудилась как каторжница, скопила немного денег. Затем удачно вышла замуж, получив вместе с мужем хорошенький и крепкий домик. Детей у нее, правда, так и появилось, но зато была целая прорва племянников. А поскольку нынешнее благополучие Элисон напрямую зависело от фермы Коутс, она не могла не беспокоиться о будущем. В последнее время дела шли хорошо, но по сердцу Элисон то и дело гулял неприятный сквознячок.

- Мисс Шерил, а где сейчас мистер Марек? Что-то давно его не было видно на нашей ферме.

- Джейсон в городе. Уехал по делам еще три недели назад. Он, видимо, загостился у своей сестры. Меридит обижается на то, что я не навестила ее, в то время как ее сестры предлагали мне место в экипаже.

- Мистер Марек в городе? Но разве вы не должны сейчас готовиться к свадьбе?

- Я полагаю, он занимается и этим. Скупает там сейчас все подряд...

- О! Это хорошее дело. Вещей никогда не бывает слишком много. Я думаю, он купит для вас все лучшее. Мистер Марек - прекрасный мужчина. Он такой надежный и верный, что лучше и не сыскать, - с придыханием произнесла старшая молочница.

- Элисон, подлей-ка воды и поставь на огонь, - попросила Шерил, которая только что закончила заливать крутым кипятком сухие черные чайные листья.

Элисон перехватила у хозяйки тяжелый чугунный чайник с обмотанной куском ткани ручкой.

- И когда же мистер Марек вернется?

- Должно быть, на днях. У тебя к нему какое-то дело?

- Нет, что вы! - Элисон с пыхтением водрузила на плиту полный воды чайник. Шерил к тому времени закончила выставлять на поднос чашки. Она задумалась, глядя на тонкий, драгоценный розовый фарфор, стоящий перед ней. Чашки напоминали лепестки роз и, казалось, светились насквозь.

- Элисон, послушай меня. Твои разговоры очень часто сводятся к тому, какой Джейсон хороший человек. И после этого ты, как правило, начинаешь говорить о том, как мне повезло и какой счастливой я буду. Если не испорчу этого всего сама. Если сейчас ты хочешь снова говорить о том же самом, то мне этого не нужно. Лучше просто помолчи.

- Я беспокоюсь о вас, мисс Шерил. Вы ведь совсем одна! У вас нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.

- Да, я одинока. Но ведь я как-то справлялась со всем последние годы. Почему ты считаешь меня настолько беспомощной и слабой?

- Простите меня... Мисс Шерил, я вижу немного больше, чем вы. Со стороны-то оно виднее..., - Элисон, стоя у пылающей печи вспыхнула своим румяным, круглым лицом и затем перешла на шепот, - И я боюсь, что и другие тоже заметят это.

Хозяйка фермы пристально взглянула на нее.

- Что именно? Договаривай, раз уж начала.

Элисон вздохнула. Выглянула в кухонное окно, чтобы убедиться в том, что на дорожке к дому никого нет.

- Наш Каландива, мисс Шерил, я говорю о нем. Он только делает вид, что подчиняется вам. Но я же вижу - он не слушает никого. Уокера он вообще ни во что не ставит. Он прожил здесь полгода, и, самом вначале, едва не умер. А теперь посмотрите - он спокойно берет то, что ему нужно и никто не смеет ему возразить. К тому же он еще молод, красив и внимателен. Вы разве не видели его глаз? Он никогда не считал вас хозяйкой, он всегда смотрел на вас, как на женщину!

Шерил опустила взгляд и принялась пристально рассматривать знакомый ей с детства чайный сервиз.

- Элисон, я понимаю твое беспокойство. Но что я могу с этим поделать? Каландива принимает правильные решения, и наша жизнь становится лучше. Разве нет? А что до меня... Мне уже тридцать лет. И такое внимание мне только льстит. Я бы огорчилась, если бы он смотрел на меня таким же взглядом, каким смотрит на корову или на сырную голову.

Элисон покачала головой.

- Я думаю, мисс Шерил, с этим не стоит шутить. И я давно хочу вас предостеречь. Душа его скрыта. И он полон страстей, хоть и тщательно это скрывает. Подумайте сами: он способен наброситься на человека, избить его до полусмерти. А ведь этот человек - его бывший хозяин, который долгие годы относился к нему очень хорошо. Вы только представьте, в какой роскоши он жил все эти годы благодаря ему. Но и вы тоже - его хозяйка. Не забывайте об этом. Вы не знаете, что творится у него в душе и в мыслях, - Элисон перешла на тихий шепот. - Он соглашается на все, и у него все получается, но это не означает, что так будет всегда. И я не думаю, что он не хотел бы отомстить, если бы у него появилась такая возможность. Будьте с ним осторожнее, мисс Шерил. Я боюсь... как бы он ни испортил вам жизнь. Вот чего я боюсь. Ваши родители столько трудились для того, чтобы добиться для вас лучшей доли. Но теперь их нет рядом с вами. А вам иногда не хватает опыта. Ведь жили вы всегда уединенно и мало общались с разными людьми. А верить людям опасно.

- Но что я делаю не так? В чем я не права, Элисон?

- Я думаю, вы меня понимаете, - честно ответила старшая молочница.

Лицо Шерил вспыхнуло. Глядя в пол, она покачала головой, словно отрицая все то, что пришло ей в этот момент на ум.

- Каландива ведь Хранитель, Элисон, - произнесла она чуть позже. - Это значит, что в своей стране он имел большую власть, уважение и всяческие почести. Он был тогда очень молод и, скорее всего, имел множество планов. Возможно, у него была невеста, любимая женщина, с которой он хотел провести всю свою жизнь. Мы с тобой даже не можем вообразить каково это - потерять такую жизнь. Когда я смотрю на него, я думаю и об этом тоже. А теперь вообрази: кто для него Голсуори? Кто для него я? Неужели ты думаешь, он будет мстить таким людям, как мы? Богатому городскому пустоголовому хлыщу и бедной одинокой фермерше? Да это же просто смешно!

- Я не знаю, что значит "хранитель", мисс Шерил, - возразила Элисон. - Конечно, всем сразу бросается в глаза, что этот человек не из простых. Он был у власти... Но ведь он не был императором, так? Да и вообще, какая разница, кем он был в своей прошлой жизни? Этого уже не вернуть. И вам не стоит идеализировать его и его страдания. Мало ли кто и что потерял в этой жизни? Мало ли кто чего хотел и к чему готовился? Иногда нужно просто жить. Жить, смирив свою гордыню и не потакая своим желаниям, а выполняя свой долг и сохраняя чистоту в душе. Я думаю... - Элисон сделала паузу и вздохнула, -Теперь, когда он пришел в нашу веру, я надеюсь, что он прислушается к словам отца Николаса и научится смирению. Я надеюсь, он будет верить так же искренне и старательно, как делает все остальное. Ему ничего не должно помешать. А вы, мисс Шерил, должны ему в этом помочь. Помочь ему найти свое место в этом мире. А сейчас я лишь только вижу, как он смотрит на вас. И вижу, как вы смотрите на него. И у меня от страха за всех нас стынет сердце.

Шерил, которая все это время стояла, схватившись за спинку высокого кухонного стула и не поднимая глаз, лишь слабо улыбнулась на это.

- Ну так что же мне теперь, взять и завязать себе глаза?

- Я говорю вам не об этом. Но я прошу вас - не давайте ему никакой надежды. И не доверяйте ему всецело.

- Разве я делаю что-то подобное? Мне всегда казалось, что я веду себя сдержанно.

Элисон поджала губы и покачала головой.

- Нет, я не говорю, что вы делаете что-то такое нарочно. Но вам нужно следить за собой еще лучше. Или вы думаете, мужчина не почувствует вашей симпатии? Вы даете ему слишком много: свободы, заботы, уважения и внимания. Выходите поскорее замуж, мисс Шерил, и живите со своим мужем в любви. Это вам мой добрый совет. Пусть Алан живет свою жизнь, как хочет. А мы уж постараемся помочь ему и проследим за ним. Да к тому же, он и сам еще молод. Если ему нужна будет пара - то лучше бы ему найти кого-нибудь из своих. Хотя, честно, я даже не представляю, как здесь такое возможно...

- Элисон. Замолчи пожалуйста, - едва слышно проговорила Шерил.

В кухню, шаркая подошвами, вошел Уокер.

- Элис, ну, где же вы? Мы там просто умираем с голоду. А ты тут все болтаешь?

- Так помоги нам! Вредный ты старик, – шутливо забранилась она, подходя к нему и закрывая собой хозяйку. -Бери поднос, зови Алана, пусть он возьмёт этот тяжелый чайник. А я понесу пирог.

- Каландива сейчас ухаживает за Агатой, - ответил Уокер.

- Вот как? Получается, ты здесь один топчешься без дела?

- Хорошо, давай мне вот этот поднос. Я отнесу его в сад, - смиренно предложил управляющий.

- Ну уж нет! Бери лучше чайник. Я тебе его сейчас подам. Чашки я донесу сама. А то, чего доброго, разобьешь. Ступай уже, ступай. Не задерживайся.

Столик и скамейки располагались в саду, над пригорком, там, где начинался довольно крутой, долгий, покрытый травой и низкорослым кустарником спуск. Таким образом, сидя за летним столиком, можно было созерцать прекрасную картину: светлые травяные луга, петляющий между ними синий ручей, а также, часть дороги и кромку темнеющего на фоне голубого неба леса.

Когда-то давно в этом месте находилась уютная розовая беседка, за которой ухаживала матушка Шерил. Но после смерти хозяйки все розы погибли, а деревянная конструкция подгнила и рухнула. И вот, прошлым летом, Шерил решила расчистить и оживить это место. Она наняла двух деревенских плотников, которые сколотили для нее уличный стол и удобные скамейки со спинками. Теперь у нее появилось уютное и уединенное место в саду. Впрочем, ей самой крайне редко выпадала возможность беззаботно и в свое удовольствие провести там время.

Солнце стояло высоко. Иногда оно пряталось за густыми высокими облаками и тогда все в природе меняло свой цвет. Легкая небесная голубизна сменялась синевой, светло-зеленые листья яблонь становились изумрудными, а поля в долине - серебристыми. Вместе с облаками в сад прилетал теплый легкий ветер и шевелил оборки белой скатерти, а также нежную, тонкую молодую траву, которая приятно щекотала ноги и податливо стелилась под длинными женскими юбками.

- Вот бы сейчас услышать скрипку. Ох, как же я скучаю по тем временам, когда мы были молодыми. Мы ведь, не уставая, могли плясать до самого утра! И под любую, самую незамысловатую мелодию. Помню, было время, мы доводили скрипача до полуобморока! – Элисон смеясь и сотрясаясь телом, откинулась на спинку скамейки, так что дерево заскрипело. Сидящий рядом с ней Уокер покачнулся вместе с сидением, так что чай из его чашки выплеснулся ему на колени.

- У тебя, видимо, была очень веселая молодость, Элисон, - сказала Шерил.

- Жили мы весело. Даже несмотря на то, что работали до упаду. Каждое лето мы с сестрами нанимались убирать поля. А когда шли дожди и в поле было не зайти - мы таскали в вязанках сено. До сих пор люблю дождливую погоду - юбки хоть и тяжелые от сырости, но зато чистые. И спина болит не так сильно. Сено и солому нужно было всего лишь отряхнуть - и платье как новенькое. У меня, как сейчас помню, было два фартука на смену. Один - для работы в поле, а другой - для кухни и сеновала. А платье-то было всего одно. В нем я и ходила каждый выходной под навес к сестрам Джонсона Уиндема. Мы собирались там и зажигали одну лампу. Или же костер, если не было масла. И всю усталость - как рукой снимало. И всегда была музыка. Вся трава у того сарая была вытоптана - так мы плясали. Я в те годы даже не задумывалась о том, где же наши мо́лодцы брали свои скрипки и где они учились на них играть.

- Скорее всего, инструмент доставался им от родителей. Оттуда же и умение, - заметил корнуанец.

Элисон с улыбкой посмотрела на него. Корнуанец сидел, придвинувшись к столу, поставив на него левый локоть и опустив на ладонь гладкий подбородок. Правой рукой он задумчиво, крутил за тонкую ручку розовую фарфоровую чашку.

- И то верно. Алан, а вот ты умеешь играть на музыкальных инструментах? - спросила она.

- В моем обучении это было обязательным. Кроме того, живя в Локторне, я брал уроки игры на фортепиано.

Элисон перестала улыбаться всем своим пухлым лицом и теперь глядела на него очень озабоченно.

- Так что же ты... до сих пор об этом молчал?

- Элисон, милая, лучше продолжай считать меня дикарем. Так тебе будет спокойнее.

Уокер расхохотался, услышав это. Шерил улыбнулась, Алисия захихикала, спрятав лицо в ладонях.

- Но я никогда не думала о тебе так! - воскликнула Элисон. - Алан, а ты настоящий сноб! Ты ведь ни слова не говоришь о себе. Я думаю, ты бы ни за что не стал играть для нас и, тем более, плясать с нами. Ведь правда?

Корнуанец усмехнулся, понимая, что она лишь подначивает его.

- Элисон, я бы с удовольствием сыграл для вас.

- Может быть, ты сможешь раздобыть в Уорентоне скрипку? Как думаешь?

- Я даже не могу себе этого представить. Мистер А́лан играет, а мы пляшем среди бела дня в саду! Вот смеху-то! - проговорила Алисия.

Корнуанец повернулся и взглянул на нее. Алисия, сидевшая от него по левую руку, смущенно опустила глаза.

- Но я могу спеть, - сказал он. - Думаю, что это сможет вас немного развлечь.

Все сидящие за столом молча уставились на него.

- Заметь, тебя никто не тянул за язык, - сказала ему Элисон. -Так что теперь, пожалуйста, будь любезен, исполни для нас какую-нибудь песню.

- Если бы я сегодня не выпил с вами вина, я бы не решился на это, - корнуанец задумчиво и медлительно улыбнулся. -Видимо, мне здорово ударило в голову на такой жаре. Хорошо… Я могу спеть. Так, как я это умею. В детстве, обучаясь музыке, мы, прежде всего, учились ритму. Нам не давали в руки никакого инструмента до тех пор, пока мы не осваивали маленькие круглые палочки и деревянный стол, за которым сидели. Но должен вас предупредить, что пою я только на своем языке.

Он прокашлялся в кулак, опустил глаза и посмотрела на край стола. Затем отодвинул от себя чашку и тарелку с куском недоеденного пирога. Выпрямил пальцы и после этого начал негромко отстукивать по столешнице незнакомый никому ритм.

Исполняя свою песню, корнуанец словно рассказывал легенду. Мягко, неспешно, плавно. Лицо его было светлым и расслабленным. Звуки его голоса были мягкими, а пение - нежным. Он и сам казался в этот момент очень нежным и печальным. Конечно, никто из окружающих его не понимал. Сидящие с ним за одним столом люди не сводили с него внимательных взглядов, силясь понять смысл, но улавливали только витиеватые переходы и долгие, низкие тянущие за душу ноты. Мотив его песни был очень сложный, он не совпадал, а мягко накладывался на тот ритм, который этот человек отстукивал по краю стола своими ладонями.

Это было очередное из его умений, о котором никто до сих пор не знал. И это было прекрасно. У Элисон на глазах выступили слезы. Она зажала рот ладонью и сидела так, тихо покачиваясь из стороны в сторону. Шерил замерла, опустила голову, вся обратившись в слух. Прежде, никто из них никогда не слышал корнуанских песен. И то, чему они все сейчас внимали, казалось очень странным, нереальным, даже пугающим. Для них звучала музыка чужого, далекого, очень древнего народа. Она была сложной, неуловимой, и повторить ее никому из них, кажется не было под силу.

После того, как он закончил, за столом стало совсем тихо. Корнуанец перевел дух, отпил из своей чашки.

- Теперь я поясню для вас: эта песня - очень старая. В ней рассказывается о юноше, который взбирается на скалу, чтобы сорвать на ее вершине цветок. Этот цветок распускается раз в пять лет и всего лишь на один день. И в этот день он имеет силу излечивать любую болезнь. Юноша очень спешит, ведь его возлюбленную укусила змея. Он очень хочет спасти ее. Но про его смелость прознал ветер. Ветер очень возмущен, ведь его работа -уносить души умерших в небо. И этим вечером он прилетел за душой этой девушки. Юноша борется с ветром, грозит ему и спорит с ним.

Корнуанец замолчал. Смахнул рукой осу, которая вилась над его чашкой.

- А что было потом? У него получилось? Он спас ее? - тихо спросила Алисия.

Корнуанец молчал.

- Алан, расскажи пожалуйста. Алисия не выносит незаконченных историй, - попросила Шерил.

- Юноша сумел взобраться на скалу и сорвал цветок. Ветер проиграл битву. Тогда, полный негодования, он позвал на помощь свою подругу - волну. Волна послушалась ветра, вздыбилась, ударилась со всей мощи и разрушила скалу. Этот смельчак погиб и ветер унес его душу в небо, забыв про девушку. А волна пожалела ее. Сорванный цветок она вынесла на берег приливом, прямо к ее дому.

- Как грустно..., - едва слышно прошептала Алисия.

- Это песня древних. Ее пели еще наши предки, те, которые строили города в высоких скалах. И с тех пор она передается из поколения в поколение, не меняясь. Но, к сожалению, моего мастерства не хватит на то, чтобы спеть ее дословно на вашем языке.

- Это и не нужно. Ваш язык очень певучий, красивый и нежный. И песня эта тоже очень красива, - Элисон вытерла покрасневшие глаза. - Надеюсь, что ваши дети, живя на чужой земле, не забудут его.

- Мы делаем все возможное для того, чтобы этого не случилось, - спокойно ответил корнуанец.

Захмелевший Уокер разлил всем понемногу вина, а затем торжественно поднял свой бокал, встал со скамьи и вытер рукавом рубашки свои усы.

- Хм.... Если позволите, друзья, то я бы хотел сказать несколько слов, - начал он заплетающимся языком, -Сегодня очень необычный и радостный день. Алан! Уже сколько времени я наблюдаю за тобой, и вижу - какой ты умелый, трудолюбивый, честный, а главное, добрый человек. Ты пример для многих. Ты наставник, мыслитель и творец. Ты удивителен, и судьба твоя, конечно, очень нелегка. Но сейчас ты здесь, среди нас. И я хочу сказать, что мы все желаем тебе добра. Пусть новое имя подарит тебе новую жизнь. Достойную, спокойную, радостную. Пусть вместе с нашей верой в твоей душе воцарится мир, и ты станешь счастливым человеком.

С этими словами управляющий опрокинул в себя содержимое бокала, с удовольствием проглотил и вытер рот рукавом. Все остальные тоже пригубили свои бокалы.

- Чем меньше в жизни испытаний - тем лучше, - продолжил свою мысль Уокер. - Душа человека - вещь тонкая. И она часто бывает слабее тела, ломается от горя и страстей. Когда я смотрю на тебя, то вижу, что ты как стальной прут. Ты не только не ломаешься, ты даже не гнешься. Все, рано или поздно, делается по-твоему. И многим кажется, что ты здоров. Но, между тем, твою душу нужно врачевать. Но сам ты этого сделать не сможешь. И для этого мы здесь. Элисон, мисс Шерил, Алисия, и я, - добавил он. - Для этого, Каланди́ва, мы привели тебя в нашу церковь. Не забывай, что мы сделали это не из корысти и не из любопытства. А ради тебя одного. Потому что ты - хороший человек.

- Старик говорит чистую правду. Мы все - твои друзья. Всегда помни об этом, - со всей искренностью сказала Элисон.

Корнуанец молчал. Первые несколько секунд он выглядел растерянным, даже обескураженным, но быстро взял себя в руки. Медленно и все так же, не произнося ни слова, он встал и низко поклонился им всем.

Шерил, наблюдая за этим, едва дышала. Она успела заметить, как блеснули его глаза и теперь чувствовала, как по ее собственному телу медленно растекаются тепло и нежность. В этот момент душа ее пела.

К вечеру гости уехали. Поднявшись на второй этаж, в свою спальню, Шерил долго стояла у раскрытого окна. Было слышно, как Алисия, заканчивая уборку на кухне, гулко топает по деревянному полу. Спустя время девчонка угомонилась. В доме стало совсем тихо. А на улице - темно. Шерил зажгла свечу, но мошки и мотыльки тут же роем ринулись на свет и ей пришлось ее задуть. Спать она не могла. Слишком много событий произошло за этот долгий день, и она прожила, прочувствовала каждое из них.

В ней клокотала нерастраченная за день сила. Шерил стянула с постели стеганое летнее покрывало, завернулась в него и снова подошла к окну. В кромешной темноте были видны одни лишь звезды. Она долго смотрела на них, но затем смогла рассмотреть и очертания сада. Спустя немного времени над дальним краем леса стала всходить желтая луна. Мягкий, нежный, вкрадчивый свет делал знакомый с детства пейзаж загадочным и незнакомым.

Шерил снова и снова прокручивала в голове привычный круговорот мыслей. Ночной воздух, врывающийся в комнату, был холодным, но на лбу у нее выступила испарина. Маленькие темные губы были приоткрыты от частого дыхания, а смотрящие в ночь глаза широко распахнуты. Облокотившись о каменный подоконник, она почти улеглась на него, высунувшись из окна. С дороги, со стороны старых ив, доносился глухой, похожий на сердитое бормотание, будто предостерегающий крик филина.

Глава 13

В летнее время Шерил Коутс всегда приезжала на ферму до того, как стадо уходило на пастбище. Она просыпалась в одно и то же время, с рассветом. В ее маленькой комнате на втором этаже дома было темно, тихо и прохладно. Лежа в постели, она первым делом бросала взгляд на светлеющий в окне кусок неба и по количеству тусклых звезд, по цвету облаков, угадывала настроение начинающегося дня. Еще с минуту она лежала, нежась и потягиваясь, а после легко вставала с постели. Ловко попадала ногами в обитые заячьим мехом комнатные туфли, которые всегда стояли на ее прикроватном коврике, затем подходила к окну, щелкала прохладной и будто сырой наощупь металлической задвижкой. Вместе с утренней влажной прохладой в комнату ее прилетали первые звуки утра: пение ранних птиц, лошадиное ржание, далекий стук деревянных колес по деревенской каменистой дороге, шаркающие шаги приходящей служанки и дверной скрип.

Утренний ритуал был всегда одинаков: Шерил наливала в таз холодную воду из большого белого кувшина, брала из картонной коробочки кусочек дешевого лавандового мыла и растворяла немного в воде. После этого она снимала свою просторную ночную сорочку и умывалась, протирая куском влажной ткани лицо, шею, руки, обнаженные грудь и живот. Кожу на лице стягивало от мыла, плечи - от озноба, но она уже привыкла к этому и ощущение чистоты в течение дня было для нее куда важнее этих мелких неудобств. Одежда ее лежала тут же, на кресле: тонкая, более короткая чем ночная, вышитая нижняя сорочка, панталоны на широких завязках, серые тонкие чулки. После она натягивала корсет, заводя за спину руки и стягивая крепкий, скрипящий шнурок. Поверх панталон надевала украшенную кружевами нижнюю юбку, а затем - свое мягкое рабочее серое платье, а после повязывала тонкий шейный платок.

Прическу она тоже делала себе сама. Влажные волосы вились, немного пахнущие дымом, длинные и тяжелые. Глядя на себя в небольшое овальное зеркало, встроенное в туалетный столик, ловко орудуя доставшимся ей от матери костяным гребнем, она делала надо лбом гладкий пробор, быстро сплетала темные локоны в косу и крепко закалывала на затылке.

Узкие ступени старой лестницы почти не скрипели под ее легкими шагами. Алисия в маленькой комнатке на первом этаже еще досматривала свои детские сны, но зато на кухне уже гремела дровами и котелками, топала своими уродливыми башмаками Грейс. Немолодая, довольно крепкая и рослая приходящая служанка в этот час натаскивала дрова и только начинала растапливать печь, поэтому Шерил пила одно лишь холодное молоко. Но это ее не огорчало. Лучший завтрак всегда ожидал ее на ферме. С этим ожиданием она и выходила из дома. Кутаясь в накинутый на плечи платок, сбивая ботинками холодную росу с низкой клочковатой травы, хозяйка фермы огибала свой дом и шла к стойлу.

Этим летом у нее не было в распоряжении коляски. Но был молодой конь Мартин, подаренный Джейсоном в благодарность за ее помощь с продажей шерсти. Шерил до сих пор не могла привыкнуть к этому коню. Но она храбрилась, трепала Мартина по светлому загривку, совала ему морковку, кусочек сахара или сухарик, а затем седлала его и вела через двор, к калитке. Заперев калитку снаружи, она запрыгивала в женское седло. Мартин, который уже выучил дорогу, тоже спешил на ферму, зная, что там его ожидают корм, теплое сухое стойло, зеленый луг и забота конюха, в обязанности которого входило купать и чистить лошадей каждый день.

К этому времени становилось уже почти совсем светло. Окрашенное в оранжевый цвет небо казалось высоким и холодным, а в сыром воздухе, тянущемся с луга, чувствовался аромат перечной мяты. Над засеянными полями быстро стаивал туман. Проезжая мимо рощи Шерил слышала из темной чащобы разные звуки: хруст, шорох, а иногда и хрюканье диких кабанов. Чуткий, осторожный Мартин дергал ушами и фыркал. Видя его беспокойство, она мягко гладила его по шее и тихо уговаривала ничего не бояться.

Крышу фермерского дома обволакивал серый, свивавшийся в кольца дым. Дым густо валил из печной трубы, и он, так же, как и двадцать лет назад, пах свежевыпеченным хлебом. В это утро, въехав во двор, Шерил, к своему удивлению, не увидела конюха. Эмиль не встретил ее у калитки. Двор был пуст, между сараем и выгоном бродили куры, собаки мирно дремали под деревянной лавкой. Она спешилась, и ведя Мартина под уздцы, тихо подошла к крыльцу дома.

Из кухни доносился голос Элисон. Некоторое время Шерил стояла неподвижно, всматриваясь в темное кухонное окно. Фигуры работниц мелькали за ним точно серые тени. Она чувствовала тревогу. Она уже знала, что когда приходит беда, то первым делом в доме ломается привычный режим. А Эмиль, ее старый и верный помощник, за последние шесть лет ни разу не нарушил им же заведенного распорядка. Шерил подняла голову и взглянула на высокое окно кабинета. Оно красовалось новенькой деревянной рамой, блестящие стекла уже искрились набирающим силу красным светом.

С коровника послышался сухой деревянный скрип. Пастух выскочил наружу и распахнул широкие тяжелые двери. Улегшаяся со вчерашнего вечера серая пыль снова поднялась в воздух, взбиваемая копытами и хвостами выходящих на волю коров. Солнце всходило и пыль клубилась в красноватом, похожем на жидкую кровь, свете, искрясь и переливаясь. Сонная округа наполнилась голодным мычанием, звоном колокольчиков, топотом, щелканьем кнута и звонкими окриками. Коровы уходили мимо огороженного деревянным забором выгона, вниз по пологому склону. Шерил, крепко удерживая Мартина, стояла у крыльца и наблюдала за ними. На широких спинах животных вспыхивали первые солнечные лучи.

Следом за последней вышедшей коровой показался Оливер. Он остановился, почесал затылок, а потом, приложив руку ко лбу, уставился в сторону луга. Шерил окликнула его и подозвала к себе.

- Оливер, где Эмиль?

- К несчастью, у старика этой ночью умерла жена, мисс Шерил. Давайте мне вашего коня, - продолжил он, протягивая руку. - Я сам напою его и задам корму.

- Вот как... Выходит, Анна так и не оправилась от болезни.

Молодой скотник, заметив, что в глазах хозяйки блеснули слезы, вздохнул.

- Да, бедный наш старик. Нелегко ему теперь придется доживать свой век в одиночестве. Он совсем потерялся. Приехал сюда еще затемно, весь всклокоченный. Он весь трясся и все говорил, что не может разбудить свою Анну. Бедолага... Он был так перепуган. Видать, кроме нас, ему больше ему не к кому обратиться за помощью. Управляющий проснулся от его криков и спустился. А потом увел его наверх. А спустя полчаса они прямо в темноте запрягли лошадь и уехали в деревню на коляске.

- Каландива уехал с ним?

- Да, мистер Каландива увез его домой. И он до сих пор не вернулся. Должно быть, он займется похоронами и позовет отца Николаса на отпевание. Ведь ни родни, ни детей у бедного старика нет, а сам он сейчас не в состоянии заниматься такими делами.

- Спасибо, Оливер, - ответила Шерил. - А теперь бери Мартина, мне нужно идти в дом.

Все утро Шерил занималась привычными делами: пересчитала подходящие в погребе сыры, отдала распоряжения на кухне, затем вышла во двор и раздала задания рабочим. Лишь после этого всего она занялась приготовлением поминального печенья. Его должно было хватить на два, а то и три дня, ведь она не знала, сколько времени будет длиться прощание. Она очень старалась, взбивая белки, так что металлическая чашка звенела в ее руках. Всю свою грусть и тревогу она вложила в эту монотонную и простую женскую работу. Когда присыпанное сахаром печенье на широком черном противне остыло, Шерил села за кухонный стол и начала заворачивать кусочки в пергаментную бумагу. Спустя некоторое время к ней присоединилась Элисон и Мери. Печенья получилось очень много и его уложили в большую картонную коробку.

Солнечное утро сменилось теплым пасмурным днем. К вечеру, по всем признакам, должен был пойти дождь. С лугов тянуло свежестью и в природе все словно затаилось, воздух стал сырым и тяжелым. Одни лишь только осы бодро и звонко жужжали и, попавшие в западню, бестолково бились в тонкие оконные стекла.

Корнуанец вернулся довольно поздно, уже после обеда. Шерил увидела его в окно, идущим через двор в черной шляпе и старом сером сюртуке. Он не зашел на кухню, а сразу поднялся к себе. Были слышны его шаги на втором этаже, скрип двери, грохот отодвигаемого стула.

Элисон, помешивая у плиты молоко, вскинула глаза к тяжелому, рассеченному деревянными балками потолку.

- Он огорчен. Он всегда ведет себя замкнуто, если чем-то расстроен. Он никогда не ищет помощи у других. И теперь будет сидеть там до тех пор, пока не успокоится.

- Может быть, ты отнесешь ему что-нибудь из еды? - предложила Шерил. -Или все-таки позовешь его вниз. Я хочу знать, что все в порядке. Бог знает, что он там сегодня увидел.

Но к тому времени, когда поднос был собран, корнуанец сам спустился вниз. Он был переодет, умыт, выбрит и причесан. Но на лице его отражались следы тяжелой, бессонной ночи, он выглядел уставшим и хмурым. Войдя в кухню, он поздоровался со всеми и попросил у Элисон чаю.

Элисон тут же взялась выставлять на стол все то, что приготовила для него, а Шерил поднялась, чтобы встать вместо нее у плиты, потому что молоко, предназначенное для свертывания, не должно было перегреться.

Старшая молочница, между тем, начала расспрашивать корнуанца. Он, сидя за столом, отвечал ей сдержанно и без подробностей. Да, жена Эмиля умерла. Ей было пятьдесят восемь лет. Это была грузная и совершенно больная, опухшая женщина. Ноги у нее совсем почернели. Стандартный гроб ей бы не подошел, поэтому гробовщику пришлось доплатить за лишние доски. Отец Николас проведет панихиду завтра утром. Могилу для нее уже готовят, там же, рядом с их двумя дочерьми. Каландива сообщил, что нанял для копки четырех деревенских мужчин и они уже работают. Почва в том месте слишком твердая и каменистая, поэтому они начали все делать заранее.

- А наша мисс Шерил все утро пекла печенье, - сказала Элисон. - Его получилось очень много. Поминальный пирог будет за мной. Но им я займусь позже, дел, и без того, слишком много. Придется сегодня задержаться до самой ночи.

Разговаривая без остановки, Элисон накрыла для корнуанца стол и тоже присела, шумно вздохнув от усталости. Ноги у нее в такую жару гудели и ныли, но она не жаловалась, а лишь старалась при любой возможности присесть и дать себе небольшой отдых.

Хозяйка фермы продолжала кружиться на кухне. Шерил забывалась в работе. Так же, как и ее мать, она смело бралась за все. И подоить за утро десяток-другой коров не было для нее таким уж сложным делом. Доделать здесь, закончить там, не бросать начатое. Домыть, не оставлять же гору грязной посуды на утро? Натаскать в дом побольше воды с вечера, чтобы не заниматься этим утром.

Над теплым, сладко пахнущим молоком кружили осы. Плавно помешивая в огромной кастрюле, Шерил отгоняла насекомых, резко смахивая их в разные стороны. Было жарко и душно, лицо и шея ее раскраснелись. Пышные, завивающиеся в кольца пряди прилипали ко лбу, и она убирала их, вытирая лоб рукавом. В очередной раз, опустив мизинец в кастрюлю, хозяйка фермы поняла, что молоко прогрелось до нужной температуры. Быстро обернув широкие ручки кастрюли плотной тканью, она приподняла ее и рывком переставила на стоящий у стенки стол. При этом она рвано вздохнула. Кастрюля была очень велика и вмещала в себя почти полтора ведра молока. Она была слишком тяжела для любой женщины. Элисон заметила, как сидевший за столом мужчина, вздрогнул. Опустив нож и вилку, он уставился на узкую спину молодой женщины, которая с самого раннего утра молча, не покладая рук, трудилась и никого не просила о помощи.

Вот и сейчас, разогрев молоко и убрав его с плиты, она в очередной раз устало вытерла лоб. А затем отправилась в кладовую и принесла в двух ведрах остатки с утренней дойки. Достала из-под буфета вторую такую же кастрюлю и поставила ее на горячую плиту. И Элисон и корнуанец следили глазами за каждым ее движением.

- Элисон, это молоко процежено?

- Да, мисс Шерил. Оно процежено, - старшая молочница быстро встала и подошла к хозяйке. - Давайте, я вам помогу. Не нужно все делать самой.

- Я справлюсь, не нужно мне помогать. Сходи-ка лучше за закваской.

Элисон покорно поковыляла в погреб. Шерил выплеснула остатки молока в кастрюлю. Проверила угли в печи, хлопнула чугунной затворкой. Затем зачерпнула ковшиком воды. Пить из ковша было неудобно, и вода полилась по ее подбородку и шее. Она поставила ковшик на стол, отряхнулась, подошла к обеденному столу и, наконец, присела. Руки она сложила на коленях. Лицо ее блестело от пота, серый фартук был весь покрыт пятнами, из-под длинной клетчатой юбки виднелись старые стоптанные ботинки

- Все... Кажется, я больше не могу, - выдохнула она. - Моим ногам и рукам нужен отдых. Ох, как же нелегко нам достается это благополучие..., - Шерил внимательно посмотрела на корнуанца, а затем на стоящую перед ним тарелку. - Алан, ты снова ничего не хочешь? Ты выглядишь очень расстроенным. Я знаю из-за чего. И я тоже этим очень расстроена. Но стараюсь не думать о таком. Это ведь жизнь - мы ничего не можем поделать. Пока мы живы - нужно жить. Поэтому, пожалуйста, не грусти.

Она немного склонилась в его сторону, говоря это. Корнуанец опустил кружку на стол, откинулся на спинку стула и развернулся в ее сторону.

- Шерил, я не грущу. Я беспокоюсь об Эмиле. Как он там сейчас? Кто положит ему в тарелку кашу и нальет чай? Этот бедный старик сейчас похож на ребенка. Я не могу перестать думать о нем и о его несчастной жене.

- Эмиль переживает большое горе. Но мы не бросим его. Он будет по-прежнему помогать на ферме, а мы будем за ним присматривать.

- Это лучшее, что можно для него сделать. Ему нужно работать и быть постоянно занятым.

Шерил внимательно смотрела на корнуанца. Сейчас, в этот теплый летний день, она вспомнила прошлую зиму, и тот момент, когда впервые увидела его, стоящим у уличного загона для скота. Об этом дне ей напомнило застывшее выражение на его лице и обращенный вглубь себя взгляд.

- Но ведь ты уже видел смерть? - тихо спросила она.

Он задумчиво кивнул.

- Конечно. Я бы сказал, что я на нее насмотрелся.

- Я знаю, что ты долго разговаривал с ним, и что он плакал у тебя на плече. Хоть я и не видела этого, но, знаю, что так оно и было. Ты был первым, кто пришел к нему на помощь. Ты знаешь, что делать и как поддержать другого в его горе. И ты к этому привык. Но вот только почему ты так тяжело переносишь все это? Мы все смертны. И ты тоже - просто человек. Ты не должен брать на себя чужую боль. Боль другого принадлежит ему, а ты... Ты должен отдавать ровно столько, сколько можешь - не больше. И помочь только тем, чем можешь помочь. Иначе твоя собственная жизнь закончится слишком быстро. Ты просто растворишься и исчезнешь.

Корнуанец покачал головой. Он был с ней не согласен.

- Я был воспитан для этого, - сказал он. -Мое предназначение было как раз в том, чтобы помогать до последнего, отдавая всего себя. Но тогда у меня были для этого другие возможности. Я и сам был другим..., - Он запнулся на несколько секунд, как будто задумавшись, стоит ли ему говорить дальше. Но затем всем корпусом склонился к ней и продолжил: - Можешь это представить, Шерил? Источник моей силы был неисчерпаем. Это вечный круговорот жизни и смерти, горя и счастья, боли и удовольствия. Это гигантское колесо из чужих жизней безостановочно вертелось, а я был в центре всего. У меня не было своей семьи, потому что я не принадлежал себе. Но это и было моим будущим и всей жизнью. Такова работа Хранителя. Наш мир не устроен иначе, чем ваш мир. Но мы сами все же немного другие и наше отношение к жизни и друг к другу отличается от вашего. Шерил... ты меня поймешь, я знаю.

Она, затаив дыхание, кивнула. Он едва заметно улыбнулся, поймав ее такой пристальный и внимательный, почти что зачарованный взгляд.

- После приезда на эту землю моя жизнь стала бессмысленной. Само-собой, по-другому и быть не могло. Разобщенность и одиночество, унижение, тоска, жизнь в этом обществе, а в особенности, жизнь в доме Питерса Голсуори, дурно повлияли на меня. Я стал слабым и бесполезным. Как я не старался, чтобы я ни делал..., даже спустя годы, я больше не мог нащупать связь с жизнью, у меня не получалось стать прежним. А я пытался. Много, бесконечно много раз. Я очень старался, но все равно не чувствовал больше никакой связи со своим народом. Я начал подозревать, что на вашей земле им больше не нужен Хранитель. Что каждый из них теперь живет сам по себе, и что все наши связи - разорваны. Но знаешь, Шерил, - голос его стал тихим, -Здесь у меня появилось время прислушаться к себе. Я познакомился с тобой, с Элисон, с Уокером, с вашим прекрасным пастором. И со многими другими людьми. И находясь среди вас, я чувствую, что по-настоящему живу. И тебе не нужно беспокоиться обо мне. Мне может быть тяжело. Я могу быть больным и растерянным, но так и должно быть. Я просто понемногу становлюсь прежним.

Из подвала послышался скрип. Это Элисон запирала на щеколду нижнюю дверь. Корнуанец поднялся.

- Сейчас мне нужно подготовиться и ехать в Уорентон. Шерил, могу я одолжить до завтра Мартина? Он более быстрый, чем Агата. К завтрашнему утру я вернусь, чтобы помочь с похоронами Анны.

Она молча кивнула в ответ. Корнуанец поклонился, взял лежащую на столе шляпу и вышел на улицу. Шерил проследила взглядом за его мелькнувшей в окне высокой фигурой. В кухне стало совсем тихо. После его позднего завтрака на столе осталась стоять посуда: глиняная обожжённая кружка, простая белая фарфоровая тарелка. На дне кружки, в остатках чая, плавали небольшие развернувшиеся черные листочки. Она взяла кружку в руки, сжала, ощутив еще хранящее в твердой толстой глине тепло, а затем отпила из нее несколько глотков.

- Мисс Шерил, что это вы делаете?

- Только не читай мне снова проповедь, Элис, - раздраженно бросила Шерил. - Она вернула кружку корнуанца на стол и посмотрела на стоящую на плите кастрюлю. - Боже мой, я совсем забыла про молоко... Элисон, сейчас нам с тобой нужно загрузить в коляску сыр, масло и все остальное, потому что Алан скоро уезжает в Уорентон. Давай уже пошевеливаться.

***

Ночами теперь все чаще случались грозы, а днем было жарко. Из-за этого духота в доме становилась совершенно нестерпимой. Молока было очень много и его все нужно было пустить в дело, поэтому печь топилась с утра до вечера. Но в этот день жара и духота измотали всех еще до обеда. Девушки подвязывали головы платками, чтобы пот не тек им в глаза, волосы у всех взмокли. Они по очереди выскакивали на улицу, чтобы остыть под теплым слабым сквозняком в сарае и умыться холодной водой из стоящей у крыльца бочки.

В два часа дня Шерил решила дать кухонным работницам получасовой перерыв. Девушки, охая и жалуясь на духоту, ушли на сеновал. Хозяйка фермы отправилась в кладовку. В дальнем углу этой крохотной комнатки был встроен шкаф, который всегда был заперт на маленький навесной медный замочек. В нем хранились всякие нужные в хозяйстве вещи: отрезы на полотенца, мази и всякие лекарства, семена, травы, сушеные ягоды шиповника и боярышника, нитки, платки, новая посуда и много чего еще. Сюда же Шерил перенесла и некоторые свои вещи, когда прошедшей зимой освобождала жилую комнату для корнуанца.

Она сняла замочек и распахнув створки, с раздражением заметила, что в доме опять хозяйничали мыши. Следы их присутствия были на всех полках, а толстая связка больших свечей в углу была надгрызена.

На правой дверце шкафа висело летнее платье. Шерил сняла его с крючка, встряхнула от пыли и придирчиво рассмотрела на свет. Платье не пострадало от мышей. Оно не особо нравилось ей, но для работы в жару подходило как нельзя лучше. Лиф платья был сшит из атласной прохладной светло-серой материи, а свободные рукава и юбка были канареечного цвета и очень легкие, скользящие, а потому холодящие. Шерил помнила, как настойчиво ее убеждали в лавке купить для летнего платья отрез именно этой ткани.

Она с самого утра хотела переодеться. Серое платье из тонкой шерсти просто сжигало ее. Шерил чувствовала, как по ее спине течет пот и как промокла нижняя рубашка. Крепкая ткань начинала колоться и натирать ей в разных местах. Поэтому она перекинула канареечное платье через локоть и повесила на место замок.

В доме было очень тихо. Все девушки ушли на улицу, оставив открытыми для проветривания двери и окна. В кухню снова залетели осы и носились над неприбранным после обеда столом. Шерил прошла через кухню и поднялась в кабинет.

После случившегося месяц назад погрома кабинет постепенно преображался. На пол был брошен прикрывающий чернильное пятно бордовый, в восточных узорах, ковер. Большие напольные часы больше не работали и без мерного покачивания большого маятника в комнате было слишком тихо. Зато у стены стояли четыре новеньких тяжелых стула с мягкими бархатными сидениями и высокими резными спинками. Их Каланди́ва сам купил в городе и привез на ферму.

Шерил закрыла за собой дверь и устроившись на кожаном диванчике, не спеша переоделась. Канареечное платье было совсем легким и, надев его, она тут же почувствовала, что ей стало легче дышать

С первого этажа доносились глухие голоса. Вернулась Элисон, а следом за ней и ее молодые помощницы. Зазвенела посуда, послышался звук льющейся воды. Шерил оставила серое платье в кабинете и спустилась вниз, но прошла мимо кухни, сразу на улицу, попутно захватив висевшую у выхода на крючке соломенную шляпку. До вечерней дойки было еще много времени. Хозяйка фермы пошла через дворик, на ходу надевая защищающую от солнца шляпку и ногами разгоняя снующих на ее пути кур.

На лугу дышалось легче. Трава была уже скошена и теперь лежала длинными нежно-зелеными, похожими на морские волны, рядами. Запах над лугом стоял одуряющий, невыносимо прекрасный. Мышиный горошек, примятый и нетронутый острой косой, вился малиновым цветом, путаясь в ногах. Он пах медово-нежно, сладко, крепко и душно. От травы поднимался теплый, сухой и пряный аромат, а легкий теплый ветер приносил горький и острый привкус соли, который оседал на пересохших губах и слегка пощипывал глаза.

Срезанная трава колола щиколотки и цеплялась за кружево. Приподнимая юбки одной рукой, Шерил развязала под подбородком ленты и сняла шляпку. Шея и лоб ее блестели от пота. Она стремительно шагала через луг, в благословенную прохладную лесную тень. Далеко впереди, мощный раскидистый дуб выступал, как великий полководец, а густой лес темнел за его спиной, точно бессмертное войско.

Под дубом в траве она нашла несколько спелых ягод и неловко сорвала их. Пальцы перепачкались красным соком. Она опустилась на землю, попыталась вытереть руки о траву, но внезапно замерла, почувствовав непреодолимую усталость. Каждодневная тяжелая работа, однообразные механические действия, повторяющиеся с каждым новым удоем, духота и постоянная суета — это было все, из чего состояла ее жизнь.

Некоторое время Шерил сидела в траве, прислушиваясь. Другая, маленькая тихая жизнь вокруг нее кипела. Жужжали шмели и крохотные лесные пчелы, золотистые жучки взбирались вверх по тонким травяным колосьям, а затем беззвучно взмывали в жаркое, дымчато-голубое небо. Невесомая тонкая паутина дрожала от слабого ветра, а прямо перед ней, на границе тени и света, порхали бабочки. По грубой щербатой дубовой коре один за другим, деловито сновали крупные, сильные черные лесные муравьи, тащили вниз свою слабую, безвольную добычу. Едва заметно улыбаясь, Шерил прислушивалась к пению птиц в лесной чаще, к шороху и тихому шелесту жестких темных листьев над своей головой. Ее крепко клонило в сон. Какое-то время она еще сопротивлялась усталости, щурилась на едва различимые вдали светлые фигуры работающих на лугу мужчин. Их соломенные шляпы и широкие белые рубашки тонули в жарком зеленом мареве.

Очнулась она от яркого света. Солнце сместилось и лучи проникнув сквозь густую крону, неровными колеблющимися пятнами упали на ее лицо. Шерил открыла глаза и увидела над собой крепкие толстые переплетенные ветви. Густая листва слегка дрожала, а солнце играло с листьями, как котенок. Так же, как и прежде, как и двадцать, сорок, двести лет назад. Эта нежная красота и неисчерпаемая природная мощь, которые она сейчас видела и ощущала, всегда были источниками ее сил и радости. Она смотрела вверх и улыбалась.

Неожиданно не нее накатила чья-то длинная тень. Она вздрогнула, оттолкнулась руками от земли и резко села. От этого у нее сильно закружилась голова и она, наклонившись вперед, схватилась за свой лоб.

- Шерил, ты в порядке? Я напугал тебя?

Она приподняла ладонь и хмуро посмотрела на того, кто стоял рядом, склонившись над ней и приблизив свое лицо.

- Что ты здесь делаешь?

- Я ехал вдоль леса. Увидел тебя здесь и встревожился. Ты в порядке? Ты здорова?

Она промолчала. Голова все еще кружилась. Корнуанец перестал нависать над ней всем своим ростом. Шерил смотрела на то, как он подошел к оставленной на лугу лошади и вынул что-то из приделанной к седлу кожаной сумки. Вернувшись, он протянул ей металлическую фляжку. Увидев ее запотевший от холодной воды сырой бок, Шерил тут же почувствовала, как сильно ее мучит жажда

- Спасибо, - пробормотала она.

Он сел на траву, неподалеку. Шерил глубоко дышала, пила мелкими глотками и самочувствие ее постепенно улучшалось.

- Дни стоят слишком жаркие. Не стоит спать на улице в такую погоду. Да еще и у края леса, в одиночестве.

- Как Уорентон? - перебила она его начавшиеся было нравоучения.

- Кипит. Там многолюдно. Этот городок - перевалочный пункт с севера по пути в столицу. Гостиницы полны путешественников.

- Нам это только на руку, - заметила она. - Торговля ведь идет?

Он обернулся, опершись о свою правую руку и развернувшись к ней.

- Торговля в лавке идет хорошо. Шерил, тебе лучше? Прости, если я напугал тебя. Мне показалось, ты упала в обморок. Я только подошел и склонился, а оказалось, что ты совсем не слышала моих шагов.

Она коротко взглянула на него. Корнуанец был без шляпы и даже без жилета. Лицо его потемнело от загара и зубы выглядели теперь еще более белыми. Широкая и тонкая белая сорочка на нем просвечивала на солнце и были видны очертания тела, длинных, крепких рук. Выглядел он прекрасно.

- Я действительно не слышала. Ты ходишь бесшумно, как кошка. Или шум в моей голове слишком сильный. С возрастом я стала хуже переносить жару. Хотя, на самом деле, такая погода - редкое явление для наших мест. Обычно я в это время года беспокоюсь только об одном - как бы сено на лугу не сгнило от сырости.

- На моей родине жарко круглый год, - сказал он. - Зимой вместо снега идут дожди. Прохладно бывает только во время шторма или бури. А еще у нас другие звезды, и небо и даже луна повернута иначе. Поэтому и все остальное: почва, вода, деревья, цветы, травы, птицы и животные, которые в них водятся, а также люди - все совсем другое. Я бы сказал, настолько другое, как будто все это создал другой бог.

- Но такого не может быть, - возразила Шерил. - Бог, он один.

- Как бы я хотел показать тебе все это.

Он будто не слышал ее слов. Он сидел, устроившись вполне комфортно: откинувшись на руки и вытянув свои длинные ноги. Он скинул обувь и теперь его аккуратные худые стопы овевал ветер. Должно быть, это было приятно, потому что выражение его лица было умиротворенным и вполне довольным.

- И какое же это все? - спросила она.

- Более... суровое, живое, опасное. Чтобы выжить в нашем лесу, нужно быть осторожным, хорошо подготовленным человеком. Поэтому наши предки всегда селились ближе к морю. Ну и к ближайшему источнику питьевой воды, конечно.

- То есть, будь озеро в вашем лесу, ты не рискнул бы в нем искупаться?

- Если это горный ручей - то я бы не побоялся войти в воду. А вот в озере или реке с медленным течением - нет. Человека там просто разорвут.

- То есть как это разорвут?

- В прямом смысле слова. Будут откусывать по кусочку, пока не останутся одни кости. В некоторых водоемах у нас водится такое, что лучше и близко не подходить. Но мы, как правило, все это знаем еще с детства.

- И что же это такое? Аллигаторы?

- Рыба, - щурясь на солнце и улыбаясь ответил он.

- Рыба? – Шерил тихо рассмеялась. - Да что ж это за рыба такая?!

- Просто очень, очень голодная, - ответил он.

Некоторое время они сидели молча, глядя на обширный, залитый солнечным светом золотистый луг. Рабочие уже закончили ворошить сено и теперь возвращались на ферму, гуськом поднимаясь по зеленому холму. Фермерский домик на его широкой, ровной вершине сверкал окнами и краснел черепичной крышей. А над крышей нависали грандиозные облака, причудливые, пушистые, снежно-белые.

- Скоро снова начнутся дожди. Такие облака всегда предвестники будущих гроз. Еще дня два-три, и мы услышим гром. - сказала Шерил.

- Ты умеешь предсказывать погоду?

- Все, кто вырос и живет в деревне, разбираются в этом. Ведь от погоды зависит наша жизнь, -она взглянула на фляжку, которая лежала у нее на коленях, холодная и тяжелая, взяла ее и протянула ее корнуанцу. - Каландива, ступай. Ты ведь ехал к лесному озеру? Скоро вечер. Я очень не хочу, чтобы ты бродил по лесу в темноте.

- Сначала я провожу тебя до дома.

Он поднялся и протянул ей руку. Он смотрел на нее, но больше не улыбался. Красивая, тонкая, нежная, задумчивая, неторопливая и мягкая, эта женщина казалась сейчас очень сильной, но в то же время, беззащитной и хрупкой. Выбившиеся из прически, вьющиеся темными кольцами короткие прядки на ее шее мягко шевелил ветер, белые плечи были открыты, грудь высоко поднималась, а под легким платьем угадывались очертания стройных ног и хрупких, нежных коленей. Помогая ей встать, он почувствовал идущий от нее жар и сладкий запах, ощутил тяжесть ее тела. Шерил удивлялась его внезапно накатившейся мрачности. Схватившись за его сухую, горячую и крепкую ладонь, она заметила, как он на одно короткое мгновение прикрыл свои глаза. Губы у него были теперь плотно сжаты. От него пахло миндалем, конской кожаной сбруей и еще чем-то непередаваемо притягательным, чистым и знакомым. Она отпустила его руку, но осталась стоять на расстоянии двенадцати дюймов, уставившись в вырез его белой сорочки.

- Каландива, ты уже бывал на озере? - тихо спросила она.

- Еще нет, ни разу.

- К нему есть довольно хорошая тропа. По ней пройдет даже лошадь. Чтобы тропа не зарастала, деревенским разрешено брать с нее валежник и хворост. Но это довольно далеко, почти у самых болот.

- Покажешь мне, где нужно свернуть? – тихо спросил он.

Соглашаясь, Шерил уже понимала, что воля ее сломлена. В этот момент они оба сдались. Корнуанец молча шагал вдоль леса и вел за собой лошадь, а она едва поспевала за его широкими шагами, не чувствуя под собой земли. Она не осмеливалась поднять на него глаза и видела лишь его загорелую руку с набухшими на запястье венами, которой он крепко сжимал грубые поводья, его узкую поясницу, длинные ноги. И она чувствовала, как ее тело тянется к этому всему, как хочет этим владеть, как оно требует и командует ею.

Долгий ароматный луг заканчивался заболоченной кислой низиной. Высоко вверх поднимался светлый тростник и издавал от легкого ветра сухой шорох, по краю болота цвели ярко-желтые ирисы. В этом месте никто не косил траву, так как вдоль болот густо рос полевой хвощ, ядовитый для коров даже в сухом виде. В тяжелом воздухе повисла плотная сырость, пахнущая преющей болотной травой и перечной мятой.

Ориентируясь по стволам, узловатым серым кустам терновника, кочкам, и лишь одной ей знакомым приметам, Шерил без труда нашла нужную тропу. Эта лесная дорога напоминала темный узкий тоннель. Местные жители не слушались властей, благо контролировать вырубку здесь было некому. Люди таскали дрова из леса не только зимой, но и летом, тайком ловили в озере рыбу. Бедным деревенским семьям, живущим в разваливающихся домах и перебивающимся с хлеба на воду, выбирать не приходилось.

В лесу дышалось гораздо легче, изнуряющий зной отступил. Они начали вести тихий разговор. Над их головами тоже велась нескончаемая беседа. Оглушительно громко пели и пищали на разные голоса птицы, шуршали в траве, стучали и перелетали с ветки на ветку. Кто-то хрустел в кустах, а затем, ломая ветки, бросился в бегство при звуках человеческого голоса. Лес был густым и темным. Высокие мощные кроны дубов захватывали все небо, оставляя лишь крохотные окошки, сквозь которые пытался и не мог проникнуть ослепительно-голубой небесный свет.

Тропа вела все время вниз, минуя валежник. Огромные поваленные деревья, лишенные коры и побелевшие от времени, с торчащими во все стороны обломанными сучьями, лежали овраге, похожие на сказочных, спящих великанов. Кое-где из черной рыхлой земли выглядывали острые серые каменные глыбы.

Внизу этого долгого склона широколистные густо растущие папоротники сошлись на тропе, оставив лишь узкий и тесный проход. Папоротники доходили людям почти до пояса. Агата, покорно плетясь позади, пыталась наклонить голову к сочным на вид, ярко-зеленым крупным листьям, но корнуанец, подняв правую руку с зажатыми в кулаке поводьями, не давал ей схватить ядовитой травы. Пробираясь таким образом сквозь эти древние заросли, они спустились еще ниже.

До слуха доносилось тихое и мягкое журчание воды. Дно оврага было устлано обнажившимся от частых разливов и дождей светло-серым камнем. Холодный прозрачный ручей беспокойно струился в довольно широком, неглубоком каменистом русле. От него тянуло сыростью и свежестью. Над водой с изогнутых тонких веток свешивались длинные зеленые мхи, склонялись папоротники и прочая пышная лестная растительность. Место было таинственным. Природа здесь казалась кристально чистой, неизведанной, дикой. Корнуанец улыбался, довольный, счастливый. Он подвел Агату к воде и закинул поводья на ее спину, позволяя лошади напиться. И сам опустился на колени рядом с ней, закатал рукава, погрузил в ручей руки, плеснул холодную воду себе в лицо.

- Как хорошо... Шерил, ну подойди же сюда. Здесь очень свежо. Вода очень чистая и холодная. Она напоминает мне горные реки на моей родине, - он обернулся и поманил ее.

Она медленно приблизилась, аккуратно подобрав свою легкую юбку, присела на гладкий прохладный валун. У ее ступней, между крупных гладких серых камней, белели островки спрессованного песка и темнели пока еще не размытые земляные кочки. На них отпечаталось множество следов: маленькие копытца, птичьи лапки, какие-то смешные крохотные коготки, как будто какой-то мелкий зверек беспорядочно метался у воды.

- Озеро находится чуть дальше. Не знаю, сможем ли мы пройти к нему вдоль ручья. Я боюсь, Агата может пораниться или споткнуться. - сказала Шерил.

- Но разве тропа не должна была вывести нас к озеру?

- Скорее всего, мы сбились с пути в папоротниках и приняли за человеческую звериную тропу. Судя по следам, в этом месте у лесных жителей водопой, - она кивнула, указывая на землю.

Корнуанец уставился на песок. Некоторое время он молча рассматривал следы, а затем серьезно спросил:

- Как думаешь, мы можем обернуться зверьми и остаться здесь?

- Иногда я только об этом и думаю. Спрятаться ото всех, укрыться. Ни перед кем не быть обязанной и ни о чем не думать. И больше никогда не видеть, как ты уезжаешь.

Шерил смотрела прямо в его глаза. Он поднялся. Подошел и медленно опустился перед ней на колени. Сорочка на нем вымокла, с волос капала вода. В его прекрасных, умных глазах, отражался целый огромный мир, все, что он видел, и все, что знал. В нем было этого всего так много... Он протянул к ней руки, приблизил свое лицо. И когда в первый раз осторожно, мягко и почти невесомо коснулся ее губ, она пошатнулась, точно от удара, схватилась за его плечи. Она ждала этого слишком долго. И вот теперь лесные свет и тень закружились перед ней, точно в калейдоскопе, Шерил чувствовала, что падает. Бесконечно долго, плавно, как будто сама по себе больше ничего не весит. А он как будто был испуган. Его руки дрожали, дыхание прерывалось. Он шептал ей странные, чужие слова. На его голове были рога, а он, кажется, об этом забыл. И сдергивая легкое платье с плеч, жадно целуя ее губы, шею и грудь, он оцарапал ее. Шерил не сопротивлялась. Она больше не помнила себя и лишь запрокинула навзничь голову, избегая острого, как нож, рога. Она смотрела на яркие, обрамленные темной листвой кусочки нежно-голубого неба и на пышные, сахарные облака. Все то, что он тихо и жарко шептал ей в этот момент, вливалось в ее сознание вместе с птичьими голосами, журчанием воды, зеленым лесным светом.

- Прости меня.

Шерил оттолкнулась от земли руками, медленно приподнялась на звук чужого голоса. Желтое платье ее было смято. Волосы рассыпались по плечам. Ей было нехорошо. Голова кружилась, кожу на шее, плечах и груди саднило так сильно, что пробивал озноб. Все ее тело болело. Чужое теперь и, точно огнем, обожженное его страстью. Сердце колотилось. В глазах было темно и ей понадобилось время, чтобы прийти в себя хоть немного.

Корнуанец находился рядом. Он, склонившись, обнимал ее ноги. Шерил рассеянно взглянула на его темную взъерошенную голову, а затем на обнаженную спину и вздрогнула от испуга.

- Каландива, что это такое? - хриплым голосом спросила она.

Он медленно поднял свое пылающее лицо. Несколько секунд непонимающе смотрел на нее часто дыша и моргая, а затем, опираясь о траву руками, медленно выпрямил спину.

- Это все, что принадлежало моей... провинции. – Он опустил глаза и ненадолго задумался, подбирая нужное слово на чужом для себя языке. - В этом рисунке изображение земель, которые я оберегал. Рельефы островов. Пути между рифами и звездная дорога.

- Острова? Значит, здесь изображен остров? - Шерил коснулась кончиками пальцев маленького серого пятна под его левой лопаткой. - И это тоже? И здесь... Это все ваши острова? И их так много!

-Это совсем немного, - ответил он, выворачиваясь и пытаясь смотреть на нее через плечо. Островов, которые мы заселяем - несколько тысяч. А здесь изображена лишь малая часть нашего государства, расположенная на северо-востоке. Самая северная и отдаленная от центра провинция - Визария.

- Несколько тысяч островов? - повторила она. - Сколько же это на самом деле?

Шерил водила пальцами по его спине, за секунду проходя путь от берега к берегу, пролетая над горами, реками и городами.

- Но зачем она рисуется на спине? Она сотрется со временем?

- Она не сотрется. Рисунок под кожей.

- Навсегда?

- Конечно, навсегда.

- Но для чего она нужна? Разве сам ты сможешь ее прочесть?

Он устал сидеть к ней спиной и развернулся.

- Карта не для меня. Я помню ее наизусть. Но это не простой рисунок. Он дает мне вечную связь с прошлым и будущим моей страны. Это знак отличия. И священный ритуал, подвергнуться которому - великая честь. Хотя, конечно, в прошлые времена, это изображения имело совсем другое значение.

- И какое же?

- Я бы сказал... практическое. - Он поднял голову и посмотрел вверх, на темные дубовые кроны. На Больших землях древние племена много и часто воевали, нападая друг на друга. А кроме того, очень много жителей островов гибло из-за катаклизмов. Проснувшийся вулкан, землетрясение, и, как следствие: затопление. Живя на маленьком острове очень трудно спастись, даже если ты понимаешь, что грядет. Ну а после объединения, гораздо позже, с того момента, как мы понемногу начали вести внешнюю торговлю, начались еще и эпидемии. Болезни, о которых мы прежде не знали, выкашивали целые города. Было много всего, много всякого горя и страха. Наша история, кроме всего прочего, состоит из больших малых трагедий. Но практически везде было заведено так: если город или целая провинция погибали, то Хранитель, которому удавалось остаться живых, мог восстановить свою силу и вернуть город к жизни. Он мог доказать право владения землей. Обычно Хранителей, как носителей культуры, знаний и власти, берегли. Впрочем, в древности, бывало и наоборот. Если на город нападали враги, убивали или же брали в плен всех его правителей, то со спины Хранителя снимали кожу. Ее растягивали и вешали под окнами главного храма, как флаг.

- Для чего?

- Для того, чтобы показать всем, что эта земля отныне принадлежит им. В те, древние времена, символы власти были немного другими. Но это было, конечно же, очень, очень давно. И сейчас этот рисунок является лишь символом отличия – повторил он.

- Стало быть, Хранитель это, в том числе, и живой символ. Но в чем заключатся твоя работа?

- Сейчас я всего лишь наставник. Учитель, если говорить проще. Настоящим Хранителем я был на своей земле и, к сожалению, совсем недолго. Только живя там, я чувствовал, как сильно нужен им всем.

Он тихо вздохнул. Помолчал немного, а затем продолжил.

- Мы очень древний народ, Шерил. Мы настолько стары, что… Скажем так: мы старшие дети на этой планете. Мы на тысячелетия взрослее того великого человека, о котором я читал в вашей книге. Веками мы жили сами по себе, почти не сталкиваясь с остальным миром. Мы переживали расцвет цивилизации и ее крах, раз за разом. Мы гибли, сгорали на земле и возрождались из океана, множество раз. Никто о нас не знал, а мы не знали о других. Океан так велик… А мы, действительно, немного другие. Не только внешне, - она услышала в его голосе улыбку, - Разорванность и бескрайность нашего мира дали нам возможность научиться чувствовать друг друга на расстоянии, чувствовать живую природу, небо и землю. Никакой корнуанский ребенок не рождается с этой силой. К каждому из нас она приходит в свое время, постепенно, и в той мере, в какой человек способен все это вынести. Долгое время мы учимся правильно интерпретировать и пользоваться ею. Это сложно объяснить… в вашем языке есть лишь одно подходящее для этого слово: интуиция. Хотя и оно звучит слишком узко. Так вот, Хранитель - сосредоточение такой силы. Ее энергетический центр. Он владеет этой силой и может распоряжаться ею по своему усмотрению.

- Я помню… Один раз ты уже рассказывал мне о таком. И ты… умеешь это делать?

Шерил повернулась и посмотрела на него. Его лицо было очень близко. Оно было спокойно, только в глазах плясали золотые искры. Его глаза улыбались.

- Конечно. Я изначально был в этом силен. Но меня избрали не только из-за этих способностей. Я всегда нравился людям и сам любил людей. А вот к власти я не стремился. Должно быть, я родился для этой роли. Хранитель, хоть и имеет определенную власть, но все же, он не король. И не живое божество. Он посредник. Связующее звено между людьми, разделенными не только расстоянием, но также временем и пониманием. Я им и защитник, и помощник. И, конечно же, друг. Я вижу плохое и хорошее, вижу радость, опасность. Я прихожу на помощь, испытываю чужое горе и счастье. У Хранителя нет своего дома. Он всегда находится в движении, в действии. Моя жизнь должна была пройти именно так.

- А какими ты видишь нас? – осторожно спросила она.

- Одинокими, - не задумываясь ответил он. - Почти ни в ком из вас нет той душевной связи, что знакома нам. Отследить ее можно, разве что, в любви. Самой крепкой, на какую вы способны - в любви между матерью и ребенком.

Шерил молча смотрела прямо перед собой, на струящуюся, отливающую зеленым чистую воду. Она чувствовала, как он бережно и немного робко обнимает ее. Он так осторожно прижимал ее к своей обнаженной груди, словно боялся нечаянно сломать. Он укрывал ее своими руками. Ощущая частое биение его сердца, тепло его кожи, его волнение, силу и нежность, она успокаивалась, согреваясь, и вскоре закрыла глаза и плавно откинула свою голову на его плечо.

- Мне было тогда около пяти лет. Я помню, что в тот день я без конца канючил и просил, так что мой отец сдался, и наконец-то взял меня к морю. День был хмурый, облачный, сезон дождей только-только закончился и мужчины вышли в море с сетями. Я сидел на берегу, под пальмовым навесом, и все высматривал среди темных волн маленькую отцовскую лодку. Входить в воду мне было запрещено, поскольку был прилив и от скуки я начал чинить висевшие на балках сети. Плести сети меня научила моя мать. У меня была такая маленькая, детская "лодочка" с намотанной на нее тонкой нитью, - корнуанец поднял вверх ладонь и показал Шерил размер этого инструмента.

-При мне была сухая лепешки и кувшин с молоком. Я был доволен, спокоен и долго возился под навесом, ждал отца и чинил сеть. Видимо, я был очень сильно увлечен, поэтому не заметил, как подле меня появился человек. Но мало ли кто бродит вдоль моря? Это мог быть кто угодно: бродяга или местный житель, собирающий крабов. Обычно все они проходили мимо нашего деревенского навеса и не обращали внимания на детей. Но этот человек ничего не собирал. Он остановился неподалеку и стал наблюдать за тем, что я делаю. Помню, что он был очень худым и высоким. На нем была странная, длинная, темная одежда. К тому же, у него были длинные волосы, которые развевались от ветра. Цветом они были как морской песок. Мне он показался тогда глубоким стариком, но, думаю, в то время, он таковым еще не являлся.

Когда я его, наконец, заметил, то первым делом подумал, что он голоден. Я бросил свою работу, подошел к нему, поклонился и пригласил его под навес. Он поклонился в ответ. Спросил мое имя, имена моих родителей, и где я живу. Когда я ответил на все эти вопросы, он спросил, умею ли я читать и писать. Он спрашивал еще много всего. А я отвечал. Хотя мне и было скучно. Ну какой интерес говорить и говорить о себе?

- Кто же это был? - тихо спросила Шерил.

- Это был старейшина. Из очень дальних, северных островов. Он провел со мной много времени в тот день. А уходя, сказал, что придет за мной через год, когда я стану старше и сильнее. Меня это не смутило. Видимо, тогда я еще очень мало соображал. Случилось такое, что на время я даже позабыл об этой встрече.

Корнуанец тихо вздохнул. Шерил почувствовала, как приподнялась и опустилась его грудь. Он сильнее сжал свои руки и крепче прижал ее к себе.

- В тот день мы вернулись с хорошим уловом. Я жил, как прежде, вместе с моей семьей. Но чуть позже, я увидел Калисту во сне. Сон был какой-то странный, мучительный, тяжелый. Я проснулся весь в поту. И после этого в моем детском сердце поселилась тревога. Такая странная, тихая. Я не мог поделиться ею ни с кем из своих родных. Мне было тяжело, я чувствовал, что каким-то странным образом постепенно отдаляюсь от своей семьи. Но, вместе с тем, я не боялся. Я ждал его и помнил о нем. И когда наступила следующая зима, в то время как вода лилась с неба рекой, я уже был готов.

Калиста пришел за мной после окончания ливней. Он выглядел таким же, каким я его запомнил. Седой, высокий, непоколебимый. Он появился из ниоткуда, вошел в наш двор и остановился, дожидаясь меня. Такая длинная черная тень в пасмурный сырой день. Мне не было страшно, но было очень горько... Я помню, как отчаянно и безутешно рыдала моя мать, а отец удерживал ее, обнимал и утешал. Мои родители были еще очень молоды. Они стояли во дворе, на высыхающем после дождя каменном полу, под старым манговым деревом. У матери был огромный живот, и она едва держалась на ногах. Я тогда находился на втором этаже дома, и стоя у открытого окна, смотрел на моих родителей, а отец, обнимая мать и подняв голову вверх, смотрел на меня. Такими я навсегда их и запомнил.

Корнуанец ненадолго замолчал. Шерил разжала его руки, повернулась и посмотрела на него. Выражение на его лице было добрым и светлым.

- Изначально, по моему рождению, мне была уготована совсем другая судьба. Мой родной остров называется Силве́тис. Он маленький, малозаселенный и опасный, потому что на нем находится большой, постоянно дымящийся вулкан, который извергается раз в сорок-пятьдесят лет. На острове нет больших поселений, а только разбросанные между скал и лесов деревни. Однако же, этот остров - одно из самых красивых и манящих мест, какие я видел. Он порос диким лесом и на нем водится много зверей, прекрасных разноцветных птиц, растет множество фруктовых деревьев. А у берегов теплая чистая вода и много рыбы. Среди гладких черных валунов вьются узкие песчаные дорожки, а берега там тихие, с теплой, бирюзовой водой. По ночам океан светится миллиардами огней. Он как будто отражает небо.

Мои родители выбрали этот отдаленный остров для того, чтобы строить на нем свою новую жизнь. По какой-то причине они порвали связи со своими родными. Видимо, они поженились против их воли, или вообще не поженились, я не знаю точно. Но я родился уже на этом острове и довольно скоро после их прибытия. Община едва успела соорудить для нас самый простой дом. Я был их первым ребенком, и я помню, как они оба учили меня, заботились обо мне и отдавали мне самих себя целиком. Именно поэтому я очень рано научился читать и писать. Мой отец занимался со мной сам, во время сезона дождей, когда никто из нас не мог выйти из дома. Я помню, как сидел за кухонным столом, у окна и выводил свои первые корявые буквы на обожжённой дочерна доске, а в это время вода рекой лилась через наш сад. Птицы под навесом сидели нахохлившись, а с неба все лилось и лилось, так что не было видно ни гор, ни океана.

В сундуке у моей матери нашлась пара иллюстрированных брошюр и еще несколько открыток. По ним я и научился читать, я вызубрил их все наизусть. Для школы я был еще мал, но новое умение не давало мне покоя. Я помню, как обходил всю нашу деревню в поисках новых книг или газет. Но мало у кого в доме имелось что-то подходящее. И тогда наши старики стали давать мне читать свои письма. С письмами было сложнее, ведь они были написаны от руки. И я, с чужой помощью, с великим трудом разбираясь в поплывших от сырости каракулях, читал для них эти письма вслух. Довольно скоро меня стали звать из одного дома в другой. Я читал для потерявших остроту зрения стариков, читал для необученных грамоте рыбаков, а таких тоже было немало. По необходимости, я писал под диктовку ответные письма их детям, живущим на Большой земле. Бывало такое, что из-за этого я пропадал в деревне целыми днями. Матери приходилось меня искать. Иногда мне даже платили за эту работу, и я помню, как отец веселился, видя, что я не могу сомкнуть своем крохотном кулаке несколько гнутых потертых монет.

Но довольно скоро он перестал смеяться. Я стал замечать, что он смотрит на меня с тревогой, но не понимал, почему. Мне казалось, я огорчаю его своим поведением. Но причина была не в этом. Я понял это позже. Дело в том, что все дети, чьи родители не имели возможности отправить их для учебы на Большие земли, получали образование в школе, у местного старейшины. А затем, лет с четырнадцати - пятнадцати, они все становились рыбаками, мастерами, строителями или торговцами. И женами рыбаков, строителей и торговцев. Это естественный цикл жизни, и никто не сомневался в том, что так и должно быть. В целом, жизнь на многих маленьких островах именно такая: расслабленная, неспешная и созерцательная. Даже в те дни, когда у нас дома совсем не было никакой еды, мои родители особо не беспокоились. Нам некуда было спешить и не за чем было гнаться. Никто ни о чем не тревожился. Разве что иногда по утру было видно, как вулкан вдали дымит сильнее обычного. - Корнуанец мягко усмехнулся. - Но и это особо не волновало ни детей, ни взрослых.

Но все же, я думаю, мой отец был другим. Он многое понимал, и он сомневался. Он часто говорил о том, что мир куда больше этого острова, такого прекрасного и родного, да и в целом, больше нашего островного государства. Возможно, он к тому времени уже пожалел о своем вынужденном заточении, но мы об этом не догадывались. Я думаю, он хотел для меня большего. Он всегда был со мной строг и разговаривал как со взрослым. Но он никогда не поднимал на меня руку, даже если я его не слушался или не понимал. Он был умным человеком и, единственное, о чем, я теперь жалею, что не навестил их всех после того, как попал в Совет.

- Калиста забрал тебя из дома для того, чтобы обучить?

- Да. Старейшина выбрал меня, и мой отец безропотно подчинился. Отец знал, что это навсегда. С того момента, как меня увезли из дома, я видел мою семью всего два раза. Будучи подростком, я приезжал к ним на торговом судне, загруженным сетями, хлебом, одеждой и прочим скрабом. Но это был настолько долгий и изматывающий путь, что я прибыл на место совершенно больным и потом еще долго приходил в себя. А в двадцать пять лет, став Хранителем и получив возможность путешествовать с комфортом, я был занят и увлечен своей новой жизнью. Я все откладывал эту поездку. Я очень жалею об этом. Думаю, мой отец был бы очень рад увидеть меня взрослым.

Птицы смолкли и в лесу начали быстро сгущаться сумерки. Лошадь спокойно стояла чуть поодаль, прикрыв глаза. Находясь рядом с людьми, она чувствовала себя в безопасности. Иногда до слуха доносилось ее сопение, вздохи и легкие шаги, когда она переступала копытами с места на место.

Шерил сидела на его коленях и корнуанец целовал ее в затылок, во влажный от пота висок, в шею. Одной рукой он держал ее поперек живота, другая лежала на ее груди. Он крепко сжимал ее и больше ничего не рассказывал. В какой-то момент она слегка отстранилась от него.

- Нам нужно одеться.

- Разве ты замерзла? Подожди еще немного. В таком виде мы не должны выходить из леса.

Он вынудил ее повернуться к себе и после долго целовал в губы. Он был чувственным и нежным, очень осторожным с ней. Шерил нежно гладила его по лицу, по волосам и плечам, впервые. Губы у нее горели, щеки пылали, а зудящее, напряженное тело остро, резко и болезненно отзывалось на ласки. Ей не верилось. Казалось, что это не она сама, а вселившийся чужой дух ломает ее, вынуждая становиться такой странной, податливой, мягкой.

- Как думаешь, твои родные живы? - спросила она.

- Возможно. Наш остров находится среди рифов и большим кораблям просто невозможно причалить к его берегам. К тому же он слишком дикий и малонаселенный. Вполне возможно, что вся моя семья продолжает жить на своем прежнем месте. Родители состарились, но все-таки еще не слишком сильно. Им ведь не было и двадцати, когда я появился у них. Кроме того, у меня есть младшие братья и сестры, а у них - свои дети. Я очень надеюсь, что они живут там большой семьей.

- Ты бы хотел вернуться к ним?

- О, нет. Я уверен, они знают, что случилось с моим городом. И я не тот человек, которого теперь ждут дома.

- Почему же?

Он молчал. Покачал головой, давая понять, что не хочет больше говорить.

- Алан, да неужто это ты пригласил завоевателей в ваши города? В чем они могут обвинить тебя?

- Могут… Мне в ту пору было не так много лет. Но я уже был у власти. Только я принимал решение об обороне этого города. К тому времени я уже знал, что бывает с непокорными городами. Знал, сколько льется крови при сопротивлении и сколько тел потом остается лежать в домах и на улицах. Они убивали без разбора. А мы... совершенно не были готовы держать оборону. В нашем маленьком городе на вершине холма не было достаточно оружия, не было путей отступления и возможности выдержать долгую осаду, ведь мы зависели от моря и не имели запасов пропитания на длительное время. И я принял решение открыть ворота города добровольно.

- Ты сдался? - ошеломленно прошептала она.

Он бросил на нее короткий взгляд. В густых зеленоватых сумерках его глаза и зубы блестели.

- Все случилось очень быстро. Я даже не успел позвать на помощь. В те дни стояла самая жаркая пора, какая только бывает в середине лета. Камни и песок были раскалены до того, что в них пеклись птичьи яйца. На море был полный штиль. Ни ветерка, ни облака. Трава на холмах посохла и река, протекающая через город, заметно обмелела. Днем город пустел, люди прятались от солнца, все работы приостанавливались в полдень и возобновлялись только к вечеру. Удивительно, но я ничего не чувствовал. Никакой тревоги. Никто не предупредил меня, должно быть, они просто не знали или же не успели… Я как раз собирался снарядить утром лодку и пересечь залив по какому-то делу, но ночью мне сообщили, что к нашим берегам приближаются чужие военные корабли. На рассвете я их увидел. Три из них были уже совсем близко, так что из окон главной башни можно было рассмотреть находящихся на палубе людей. Два корабля остановились чуть поодаль.

Конечно, я знал, что на западе и юге происходят нападения и войны, но, откровенно говоря, я очень надеялся, что они никогда не доберутся до нас. Основная масса жителей моей провинции - рыбаки и земледельцы. Никто из них не держал в руках оружия. Да у нас его и не было. - Он тяжело вздохнул. -Нет, Шерил, я не сдался. Я всеми силами пытался с договориться. Это продолжалось несколько дней. По сути, это все и было короткой осадой. С той лишь разницей, что каждое утро я выходил из городских ворот в сопровождении своей свиты и садился в большую шлюпку. И каждый раз тем же путем я возвращался ни с чем.

Он немного помолчал. Выражение его лица было абсолютно бесстрастным. А затем он, глядя мимо нее, в темную густоту леса, продолжил.

- Я не знал языка. И мне не хватало слов, опыта и мудрости. Я боялся и предвидел худшее, хотя и отчаянно этому сопротивлялся. Увидев меня в первый раз, капитан отвернулся и потребовал "настоящего" мэра города. Так он постоянно повторял и кричал мне в лицо много раз. В первый день он только и делал, что гонял меня по своей каюте, тыча мне в грудь револьвером. В его понимании я был еще ребенком. Но затем он все-таки понял, кто перед ним. И успокоился. Он знал, что получит свое.

- Чего он хотел от вас? Золота?

- Конечно, золото у нас было. Но они приехали за людьми. Ведь это была флотилия работорговцев. На одном из таких кораблей служил зять Джейсона Марека, Фернанд Трисби. В те годы этот человек сумел сколотить очень хорошее состояние. Но, я думаю, ты об этом уже знаешь.

- Я догадывалась. Все эти вещи: статуэтки, шкатулки, перья, тропические растения в доме Мареков. Откуда бы им взяться?

- Прости меня, Шерил, - сказал он. - Я меньше всего хочу, чтобы ты подумала, будто я хочу себя оправдать. Я не ищу ни понимания, ни сочувствия, я рассказываю это лишь потому, что ты хочешь знать. И, если бы не это, то я бы молчал. Долгое время мне было стыдно за то, что я остался в живых.

- Но почему? - прошептала она. - Что ты сделал не так?

- Я сдал всю городскую знать и наших лучших, самых выдающихся людей. И казну. Все, что у нас было. Это все я отдал капитану флотилии без боя. В ответ он дал мне слово не трогать город. В его каюте мы подписали договор. Но это совершенно, абсолютно ничего не значило. На следующий же день на горизонте показалось еще два корабля.

Шерил сразу поняла, о чем он говорит.

- Предатели, - прошептала она. - Да они же обманули тебя!

- Да, они обвели меня вокруг пальца. Как ребенка, коим я и был в то время. Капитан, с которым я вел переговоры, действительно сдержал свое слово. Он забрал себе тех людей, кто пошел в рабство вместе со мной, добровольно. И это были наши лучшие мужчины. А второй командующий ворвался с боем в открытый, незащищенный город. Они все равно сожгли и разграбили его.

Она взяла его за руку.

- Алан, не говори больше ничего. Я задаю вопросы, а в ответ слышу такое, что у меня стынет кровь. Когда я начинала спрашивать тебя, то даже близко не понимала, о чем я прошу тебя рассказать.

-Я действительно не хотел вспоминать. Но теперь я думаю, что это касается и тебя, - возразил он. - Шерил... все то большое зло, которое причинили нам, до сих пор витает в воздухе. Оно как черное облако. Оно никуда не делось. Я весь в нем. Ты же видишь?

- Я вижу гораздо больше. В тебе столько добра, силы и красоты... тьма отступает. Ты невероятный человек. Лишь рядом с тобой мне тепло и светло.

Она крепко прижалась к нему. Закрыла глаза, обвила его руками за шею. Она смело и нежно поцеловала его, вынуждая замолчать, и он тут же поддался. А после она, забывшись, позволила ему делать с собой все, чего он хочет.

Лес был совсем черен. Идя почти наощупь, держась за руки, переговариваясь и тихо смеясь, они кое-как набрели на нужную тропу. Несколько раз во время пути корнуанец пытался взять свою спутницу на руки, но Шерил сопротивлялась. Над их головами ухал филин, точно провожая из леса. И когда они, наконец, вышли на край поля, то увидели, что небо полно звезд. Ночь уже давно опустилась на землю. Широкий просторный луг перед ними весь светился, отражая тусклый белый лунный свет и растворялся где-то вдали, в сине-черной мгле. Туман расстилался вокруг невесомым, легким покрывалом. Из болота крепко тянуло сыростью, тиной, а от земли поднимался пряный цветочный аромат.

Они ступали по скошенной траве. Шерил прижималась к крепкому плечу, чувствовала на своей спине его сильную руку, слышала биение чужого сердца. Ей казалось, что она дышит счастьем. Он был рядом, и она знала, что он тоже счастлив. Все его тело: тонкое, сильное, молодое, теперь принадлежало ей. Он был ласков и мягок, как теплая вода окутал ее своим теплом и больше не отпускал. Он был открыт и честен. Несколько раз они останавливались и подолгу стояли на одном месте, целуясь и лаская друг друга. Остановиться было невозможно. Агата в убредала куда-то в сторону, туда, где, как ей казалось, должен был быть дом. Очнувшись, она шли за лошадью, возвращали и шли к дороге. Одежда у обоих промокла от росы и тумана, но они этого даже не замечали.

На дороге корнуанец заставил ее сесть в седло и остаток пути до своего дома Шерил проделала верхом. Ночь убаюкала ее. Глаза стали закрываться сами по себе. Она очнулась, когда услышала мягкий шорох мелкого камня, которым была присыпана ее подъездная дорожка. Старый дом возвышался черной тенью, но в дальнем кухонном окне за стеклом ярко горел светильник.

- Шерил, иди сюда.

Он протянул к ней руки. Легко оттолкнувшись, она соскользнула с седла вниз, прямо в его объятия. Когда она уже стояла на земле, он все не разжимал рук и не отпускал ее, продолжая крепко обнимать. Шерил прижалась лбом к его плечу. Он глубоко вздохнул.

- Когда ты уезжаешь? - спросила она.

- Лавка совсем пуста. Уеду сегодня, рано утром.

В это время входная дверь со скрипом приоткрылась и из проема показался яркий свет. Следом за светильником выглянула Алисия.

- Мисс Шерил?! Это вы? Вы вернулись?!

- Да, это я! - отозвалась Шерил обернувшись на ее голос.

Корнуанец разжал руки и отпустил Шерил. В темноте он поймал упавшие на землю поводья топтавшейся рядом лошади. Алисия неловко выпрыгнув из-за двери, взмахнула рукой, отчего желтый свет, падавший до этого на крыльцо и на дорожку, сделал стремительный прыжок. Свет ослепил лошадь. Она испуганно шарахнулась в сторону. Каландива дернулся вслед за ней и негромко вскрикнул.

- Осторожнее! - крикнула Шерил. - Что случилось? Она наступила тебе на ногу?

- Нет, - он с шумом втянул воздух. - Просто сильно дернуло руку. - Тихо! Тихо, Агата. Тихо. - Корнуанец перехватил поводья под подмышку и погладил лошадь по морде.

- Твое плечо цело?

- Все в порядке.

- Что случилось? Вы не одни, мисс Шерил? - крикнула Алисия. Ее тонкий жалобный голосок в темноте больше походил на птичий писк.

- Алисия, вернись в дом! - приказала ей Шерил. - Ты испугала лошадь.

Но девчонка ее не слушалась.

- Сегодня ни Грейс, ни Роберт не остались ночевать. Я совершенно одна. И вас тоже долго не было. Мне очень страшно! - жаловалась Алисия стоя на крыльце и продолжая размахивать светильником.

- Шерил, я тебе говорил. Вам с Алисией нельзя оставаться в доме только вдвоем.

Шерил смотрела на то, как он потряхивает в темноте своей поврежденной рукой.

- Тебе больно? Ты сможешь доехать верхом?

- Я вернусь пешком. Рассвет уже скоро и дорогу хорошо видно. Идите обе в дом и заприте двери.

- Будь осторожен.

Он проследил за тем, как Шерил увела Алисию. Желтый свет исчез, и входная дверь захлопнулась. После этого он окинул взглядом большой темный дом и не спеша направился в сторону фермы.

Только войдя в дом, она поняла, насколько в нем тепло и сухо по сравнению с уличной свежестью и сыростью. Хозяйка фермы прошла на кухню неся перед собой светильник. Алисия хромала позади нее.

- Мисс Шерил, что случилось с вашим платьем?! Оно же все сырое. И все в пятнах. Как же вы умудрились так испачкаться?

- Я упала. В ручей, - ответила Шерил ставя светильник на стол. - Мы потеряли одну корову и искали ее пол ночи. В темноте немудрено оступиться.

- Какой ужас! Вы остались целы? Далась вам эта корова? Она и сама нашлась бы к утру. Ох, не зря я так волновалась! Вам нужно согреться. Может быть, налить вам чаю?

- Конечно, я буду очень благодарна.

Алисия направилась к печке.

- Чайник еще теплый, - сказала она, трогая своими маленькими ручками блестящие выпуклые бока. -И теплая вода еще осталась. А ваше платье снимите и отдайте мне. Я сейчас постираю его. Если постирать его прямо сейчас, то следы от травы еще можно вывести.

- Не нужно. Отправляйся спать, милая. Я похозяйничаю тут сама. Иди к себе. Ведь завтра тебе рано вставать. Утром мне нужна будет чашка кофе. И хлеб с маслом. Ты сможешь сварить кофе? Сделаешь это для меня?

- Конечно! Я испеку вам свежий хлеб. Он как раз подойдет к утру.

- Спасибо, милая.

Шерил подошла к Алисии и крепко, ласково обняла ее, прижав большую белесую голову к своему плечу. Девочка удивленно таращилась в пол, чувствуя неладное, но не понимая, что происходит с хозяйкой этого дома. Ей по-прежнему было тревожно и теперь, пожалуй, еще больше, чем прежде. Но Шерил ничего не говорила и, стремясь остаться в одиночестве, быстро выпроводила ее спать. И лишь, убедившись, что крестница скрылась в комнате под лестницей, она облегченно вздохнула.

Шерил переставила светильник на край стола, поближе к печке. Осмотрелась. За печкой, в углу, лежали сложенные про запас сухие дрова. Она по очереди закинула их все в топку, подняла и поставила на плиту жестяное ведро с водой.

За железной решеткой разгоралось желтое пламя. Дрова тихо потрескивали. Время до рассвета у нее еще было и пока вода грелась, Шерил, придвинув скамейку ближе к теплу, взяла в руки налитую Алисией чашку горького, остывшего чая. Выпив весь чай, она поставила чашку на край стола. А затем сняла с себя чужой редингот и положила ее к себе на колени. Опустила голову и, жадно вдыхая, уткнулась лицом в бархатную мягкую ткань. В этот миг она была абсолютно счастлива.

***

Утром ее разбудили голоса. Глухие и далекие, точно кто-то безостановочно, долго и нудно говорил из-за толстой деревянной стены. Вначале ей показалось, что она слышит эти голоса во сне, по после пробуждения монотонный гомон не исчез. Продолжая лежать на подушках, Шерил повернула голову к окну. Солнце стояло уже высоко.

День был ветреным и облачным. В ее комнате гулял сквозняк. Тонкие стекла в металлических рамах позвякивали, а в каминной трубе слышались слабые завывания.

Шерил не спешила вставать. Она чувствовала себя превосходно: здоровой, сильной и полностью отдохнувшей. Но ей ужасно не хотелось шевелиться и видеть сейчас кого-то. Еще некоторое время она лежала неподвижно и прислушивалась к себе. Ни сожаления, ни раскаяния в ней не было. Хозяйка дома лежала на спине и улыбалась, глядя в темный потолок. Все, чего ей сейчас хотелось – вернуться в прошлую ночь.

Заставив себя встать с постели, Шерил обнаружила на маленькой приставной тумбочке фарфоровый кувшин, полный теплой чистой воды. Алисия с утра позаботилась о ней. Шерил знала, что это далось девочке нелегко, ведь та с трудом поднималась по этой крутой деревянной лестнице даже с пустыми руками.

Жизнь продолжалась. Все люди выполняли свою работу и ей тоже нужно было стряхнуть с себя грезы и встречать новый день. В комнате было прохладно. Шерил быстро умылась над тазом, пригладила мокрыми руками тщательно вымытые вчера ночью, взъерошенные со сна волосы. Расчесать их теперь будет нелегким делом, но влажные, они становились куда послушнее.

Тяжелая дверца старого темного шкафа скрипнула. Шерил достала одно из своих старых платьев, тонкое, простое, в тусклую, серо-зеленую клетку. Бросив выбранное платье на смятую постель, она на ощупь вытащила из вороха висящей на перекладине одежды, рукав бархатного черного редингота. Нужно было его вернуть. Взять его с собой на ферму и оставить в комнате на втором этаже.

Шерил прижала рукав к лицу. Почти всю вчерашнюю ночь она куталась в этот редингот. Он был теплым, уютным, большим. И на нем оставался его запах. Она уловила этот запах, вдохнула его. И почувствовала, как у нее слабеют, подкашиваются ноги. Голову кружило. Притяжение к нему в ней стало настолько сильным, что она больше не справлялась с этим чувством.

Управляющий ждал ее в гостиной. Сухонький, нервный, уже почти совсем седой. Шерил только сейчас заметила, как постарел ее верный Уокер.

- Вы здоровы, мисс Шерил? Мы не дождались вас утром и Элисон отправила меня проверить, все ли у вас в порядке.

- Я переутомилась и проспала. Как там сегодня дела? Каландива уехал?

- Да, он уехал рано утром. Да и на ферме все в порядке, мисс Шерил. Вы вполне можете сегодня остаться дома.

Шерил улыбнулась и покачала головой.

- Нет. Поедем вместе. Работы слишком много.

Наскоро выпив приготовленный Алисией кофе, они отправились на ферму.

Работы было действительно очень много. Молоко шло жирное и сладкое. Но чем теплее становились дни, тем быстрее оно скисало. Шерил работала до самого вечера: процеживала, разливала и кипятила. Взбивала масло, варила творог. С молока снимали густые сливки, а из низов она наварила целый бидон чуть подсахаренного рисового молока, который Уокер должен был сегодня же отвезти в город. Едва они с Элисон и Мери успели обработать на кухне утреннее молоко, как девушки уже принесли им в ведрах обеденный надой. А затем подоспел и вечерний. И все снова шло по кругу, как обычно. Лишь поздним вечером они все смогли наконец присесть и более-менее спокойно поужинать.

День прошел совершенно незаметно. Сидя за кухонным столом, Шерил чувствовала привычную усталость, ломоту в пояснице и боль в ногах. От утренней бодрости не осталось и следа. И даже сил говорить не было. Старшая молочница отдувалась, обмахивая себя куском серого картона, как веером. Они все пили горячий чай, несмотря та то, что почти весь день провели стоя у пылающей плиты и от пота три раза промокли насквозь. Когда поевшие и выполнившие на сегодня всю свою работу девушки попрощались и ушли, и они с Элисон остались на кухне одни, старшая молочница спросила:

- Мисс Шерил, скажите, а какую корову вы искали вчера ночью? Мери сказала мне, что все наши коровы были на месте. А Уокер утверждает, что вчера вы вернулись домой за полночь, потому что искали корову, которую потерял наш пастух.

Шерил взглянула на Элисон через стол. И ничего не ответила.

- Я вам хочу сказать, что если пастух приводит домой не все стадо, то грош ему цена. Может, нам стоит подыскать другого пастуха?

- Все в порядке, Элисон.

- Виданое ли это дело - гоняться за коровой в ночи? Нет, мисс Шерил, я поговорю с ним завтра. Я же вижу, что вы слишком добры к людям. А людям нынче нет веры.

- Элисон, не трогай пастуха. - Шерил выдохнула и опустила голову на скрещенные на столе руки. -Ох, Элисон. Я так устала сегодня. Не нагружай меня больше, прошу тебя.

Она не видела, как старшая молочница, придвинувшись вплотную и уложив на стол свою тяжелую грудь, пристально смотрит на нее.

- Так корова все-таки не терялась, мисс Шерил?

- Что?

- Корова, говорю, не терялась? Вы просто так сказали это Уокеру?

- Я ничего ему не говорила. - Шерил подняла голову. Глаза ее блестели. - Я сказала это Алисии. Чтобы она не спрашивала меня, почему я приехала домой так поздно. А она разболтала это все своему отцу.

- Мисс Шерил! - Элисон буквально подскочила на стуле. - Так почему вы не попросили Уокера молчать? Вы же знаете этого старого болтливого старикашку? Да он уже на всю деревню разнес новость, что наш пастух раззява!

- Да что ты такое говоришь? - Шерил устало смотрела на нее. - Да кому какое дело до всего этого?

- Всем до этого есть дело! Пастух начнет говорить, что его оболгали. Ведь иначе следующим летом он останется без работы. Ведь это неправда. То, что о нем говорят! Корова не терялась. И он исправно работает. Вы разве не понимаете меня?

Шерил посмотрела на свою парящую чашку. Медленно придвинула ее к себе. Затем взяла за ручку и поднесла к губам.

- Я понимаю.

- Мисс Шерил, так нельзя. Вам нельзя бросаться словами. Вы у всех на виду. Как на ладони. Вы фермерша, вы владелица двух лавок и невеста самого богатого молодого человека в округе.

- Я понимаю, Элисон. Мне придется как-то все это уладить. Я подумаю над этим.

- Да уж придется... Алисия - простая душа. Лучше ничего не рассказывать ей. Лишнего. Ну вы же понимаете меня?

- Я понимаю, - Шерил отпила из чашки и вернула ее на стол. Она ощущала на себе внимательный взгляд Элисон. И избегала смотреть ей в глаза. А Элисон молчала. Несмотря на ее глобальную необразованность, для простой жизни ей хватало и ее природного ума. И сдержанности. Элисон умела вовремя замолчать. И за это Шерил особенно любила и ценила ее.

- Не говорите ничего Уокеру по этому поводу, мисс Шерил. И Джиму, нашему пастуху, тоже. Я завтра сама разберусь с ними. Они у меня оба будут вот здесь! - Элисон сжала тонкие, затерявшиеся между пухлыми щеками губы и стукнула по краю деревянного стола своим мягким кулаком. - Какие болтуны, вы только посмотрите!

Глава 14

Через несколько дней с моря пришел жаркий соленый воздух. И с этого дня на долину опустилось настоящее, жаркое, цветное, шумное и красивое лето. Каждый час в сутках был раскрашен своим цветом. Ночи стали короткими, как одно мгновение. И синими, как колокольчик. Рассвет был бирюзовым, точно море лилось с неба на землю. Утра были свежими и желтыми, как пух на вылупившемся два дня назад цыпленке, а каждый полдень светился белым, точно густое молоко. Вечера - цвета охры, с теплым ароматом тонких прозрачных медовых сот и липового цвета.

Воздух на ферме пропах горячим молоком и ароматом свежего сухого сена, которое сенокосцы снова и снова подвозили на телегах, выгружали, а затем поднимали вязанками по лестнице и заталкивали под крышу сарая. В серых, желтых, оливковых, выросших и высушенных под солнцем травах краснели сухие, но не потерявшие свой оттенок соцветия душистого горошка. Шерил очень любила этот нежный сладкий запах, потому что он ярко напоминал ей о детстве.

В детстве отец разрешал ей прыгать с потолочной перекладины, прямо в высокий, плотной уложенный нижний стог. Она карабкалась по лестнице как обезьянка и прыгала снова и снова. Летела, как летучая мышь, расправив свои худые ручонки и с тонким, восторженным писком. А отец, такой молодой и сильный, стоял рядом. Он протягивал руки, делая вид, что хочет ее поймать и не отводил от нее глаз и заразительно смеялся. А вечерами мать долго вычесывала их ее длинных волос всякий травяной мусор и бросала на своего мужа красноречивые взгляды.

В свой короткий обеденный перерыв Шерил отправилась на сеновал. Ей нужно было убедиться, что сено достаточно сухое и что его укладывают правильно, то есть так, как делали при ее отце. Она повязала на голову легкую косынку и вышла на улицу. Длинный фермерский двор, протянувшийся между хозяйственными постройками и коровьим загоном, в полдень был пустым и тихим. Она прошла мимо вычищенного хлева, сонного курятника и стойла, где томилась взаперти одинокая кобыла.

У широких распахнутых дверей огромного сарая не стояло ни одной повозки. Даже самые старые телеги сейчас были задействованы на подвозе сена. Но его было пока еще очень мало. Каждый год она беспокоилась об этом сильнее всего: чтобы у коров и лошадей было достаточно корма на зиму, чтобы сена и зерна хватило до весны. И поэтому все силы бросала на заготовку, заставляя выходить на уборку скошенной травы даже своих кухонных помощниц, а сама в это время брала на себя их работу.

В огромном, высоком и просторном сарае хватало света. Под крышей было предусмотрено небольшое окошко для проветривания. А редкие тонкие лучи, бившие из щелей между досками, выхватывали танцующие в воздухе, светящиеся пылинки. Все было так же, как и прежде. Те же запахи, тот же свет, та же сонная тишина. Казалось, что в этом сарае время не движется совсем. Шерил постояла немного, дождавшись пока ее глаза привыкнут к сумраку после яркого дневного света.

Внутри сарая, вдоль его левой стены, хранился всякий инструмент. Вилы, лопаты, мотыги, совки, старые истертые и сломанные топоры и облысевшие негодные метла. На больших крюках висела древняя, уже одеревеневшая кожаная упряжь, хомуты, веревки, рваная мешковина и всякий прочий хлам, который и выбросить было жалко и девать было некуда. Но зато все остальное пространство занимал огромный, пока еще полупустой сеновал. К осени здесь должно было скопиться целое море сухой травы. Сейчас же крыша казалась очень высокой, а само помещение слишком уж большим.

На полу лежала еще не прибранная, вываленная этим утром куча сена. Десять - двенадцать телег, - прикинула она. Так же легко она могла определить с какого именно луга было привезено сено. Более светлая, жесткая и короткая, пахнущая тимьяном трава шла с верхнего луга, который находился на холме. А более длинная, коричнево-зеленая, перемешанная с цветами, листьями земляники и слегка отдающая сухой мятой и душицей - с ее нижнего луга, что находился у разлива ручья.

Шерил увидела малиновый цвет и погрузила руку в сухую траву чтобы вытащить цветок. И тут услышала шорох. За стогом кто-то копошился. Кто-то более крупный, чем мышь или кошка. Она замерла, прислушалась и уловила пыхтение, сопение и шумное, прерывистое дыхание. Осторожно сделав несколько шагов вдоль пышного стога, она заглянула в его глубину. За пышной, будто нарочно взбитой кучей сена она увидела белые ноги в спущенных до самого низа чулках, а еще голую потную худую спину. Это были Джим и Мери. Про них давно уже ходили всякие слухи, в том числе и на кухне молочного домика. Шерил часто видела, как они уходят вечером домой вместе, такие забавные и еще по-детски наивные. Но сейчас скромностью от них и не веяло.

Хозяйка фермы на цыпочках вышла из сарая и остановилась в дверях. Посмотрела на луг. Там, под белым солнцем и высоким светлым небом, трудились на серо-зеленом темные фигурки. Рядом стояли игрушечные телеги и крохотные коричневые лошадки. Вдали темнел высокий, древний густой лес. Она приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от яркого солнца, чтобы рассмотреть все внимательнее.

До этого момента она сама искренне радовалась тому, что у нее каждый день так много работы. Что нет времени подумать о том, как жить дальше. Но ведь можно и не думать вовсе... Просто жить. Наслаждаться этой короткой жизнью и еще более короткой молодостью. Только вот она не могла себе этого позволить. И юность ее уже ушла. Шерил оглянулась на темный дверной проем, оставшийся за ее спиной. Из сарая тянуло теплым ароматным сонным сквозняком. В нем как будто никого и не было.

Тихое, дрожащее ржание позади заставили хозяйку фермы очнуться от своих мыслей. Она подошла ближе и увидела, что стоящая в стойле кобыла начала топтаться на месте, мелко переступая и вскидывая голову вверх-вниз. Шерил внимательно посмотрела на нее, а затем быстрым шагом направилась за угол дома. Там, у водяной колонки, как она и предполагала, возился с Агатой старик Эмиль.

- Эмиль! Наша кобыла начала рожать! - крикнула она. - Пойди, присмотри за ней! И потом сообщи мне, как все закончится.

- Конечно, мисс Коутс, конечно! Я уже бегу!

Прихрамывая и делая левой рукой широкие махи, Эмиль в спешке направился к стойлу. Она долгим взглядом посмотрела ему в спину. Затем наклонилась и достала из старого деревянного ведра мокрую щетку. Агата смирно стояла перед ней и косилась выпуклым блестящим глазом.

Шерил принялась тереть ее шкуру. Коричневый гладкий бок был теплым и лоснился. На ярком солнце от него шел легкий пар.

- Вот так, милая. У нас скоро будет еще один маленький жеребенок. Это хорошо. Повсюду любовь и новая жизнь. А ты, старушка, теперь без жеребят. И, кажется, ты даже немного обрюзгла. Каландива ведь держит тебя в городе взаперти? Совсем не выводит тебя на улицу? А это неправильно. Тебе нужно много бегать. Ну как? Тебе нравится? - бормотала она, гладя чувствительные нежные лошадиные уши. -Я знаю, ты любишь такое. Мой папа всегда гладил тебя по ушам. А Каланди́ва не заботится о тебе. Он, наверное, ни разу не купал тебя за все прошедшие дни. Ему бы только сидеть за книгами, да торговать. Он до сих пор так и не приехал. Может быть, в следующий раз, ты немного его накажешь? Можешь укусить его за бок. Только не очень сильно. Пусть знает, что у нас обеих тоже есть зубы.

***

В конце недели Джейсон вернулся домой. Шерил узнала об этом утром. Еще толком не проснувшись, она почувствовала чужое прикосновение. Кто-то едва слышно коснулся ее щеки. Она медленно открыла глаза. В комнате стоял дурманящий запах роз. Рассвет уже набирал силу. Окно было распахнуто и свежий летний воздух вливался к ней вместе с холодным синим светом.

- Я знаю, что ты встаешь очень рано. Я сразу приехал к тебе. Не удержался. Я так соскучился, милая.

Ее жених был рядом. Он сидел на краю ее постели. Шерил увидела на спинке кресла его серое дорожное пальто.

- Так ты еще не заезжал к себе?

- Нет. По пути, в темноте, я наткнулся на чей-то сад. И украл для тебя цветы. Они так сильно пахли. Мне захотелось привезти их тебе.

Джейсон склонился над ней и коснулся губами ее подбородка.

- Я так устал от города. Там грязно и шумно. И нечем дышать. Зато полно всяких красивых вещей. Я купил тебе ткань на свадебное платье. Огромный кусок белоснежного атласа. Шерил... Ты хочешь посмотреть?

Чувствуя, что его рука касается ее груди, прикрытой лишь тонкой ночной сорочкой, она пошевелилась, а затем натянула на себя одеяло.

- Давно ты здесь? - спросила она.

- Всего несколько минут. У тебя очень чуткий сон.

Его глаза блестели. Он похудел и, кажется, даже помолодел. Либо ей так просто казалось в утреннем свете. Знакомые черты его лица стали изящнее, чуть острее. Светлые мягкие волосы падали на лоб. От него пахло ветром, пылью и дальней дорогой.

- Как ты попал в дом?

- Алисия мне открыла. Да и Роберт уже возился во дворе. Скажи, ты что, хочешь сделать водопровод?

- Эта идея..., -Шерил запнулась. Она не смогла сейчас произнести его имени. - Да. Пока это только проект. Стоить это будет, конечно, недешево.

- А ты уверена, что это нужно? Твой дом уже старый, а вскоре он опустеет. Ведь ты будешь жить со мной.

- С тобой. И с твоей матушкой, - уточнила она.

- У меня очень большой дом. У тебя будет несколько собственных комнат на втором этаже. Ты сможешь запирать их на ключ.

- Не уверена, что миссис Марек потерпит в своем доме такое, - ответила Шерил. - Ох, Джейсон. Мне уже пора вставать.

- Можно я поцелую тебя? - мягко попросил он и склонился ниже.

Шерил оперлась на свои руки и села в постели.

- Мне нужно умыться, привести себя в порядок. Поезжай сейчас домой. Увидимся позже.

Он со вздохом поднялся. Встал у ее постели, взял в руки пальто, но все-равно не уходил.

- Можно я хотя бы посмотрю на тебя?

- Зачем? - Она засмеялась. - Хочешь смотреть на то, как я расчесываюсь и полощу свой рот?

- Я хочу смотреть на тебя. Я ужасно стосковался.

Шерил посмотрела в его напряженное лицо и почувствовала озноб. Взгляд его был жадным. Джейсон таращился в вырез ее сорочки. Теперь она уже прекрасно понимала, что все это означает.

Ей стало очень страшно. На короткий миг ей привиделось ее ближайшее будущее. Так реально, словно оно уже наступило. Быстрая свадьба, и после она ложится с ним в постель. В его доме, под его крышей. Что она ему скажет? Что она будет чувствовать при этом? Да как это вообще возможно?

Должно быть, все чувства, которые она испытала, живо представив себе такую картину, отразились на ее лице. Джейсон понял, что ему лучше уйти и со вздохом произнес:

-Я сегодня заеду за тобой. У нас семейный ужин. Будь готова к вечеру.

После этого он тихо вышел из ее комнаты. Шерил проследила за тем, как он прикрыл дверь. А затем спустила ноги на пол. Но так и осталась сидеть в постели. Обхватив себя руками за живот, она уставилась на кривую черную трещину в дощатом полу.

Пышные полудикие розовые цветы пахли очень сильно, почти ядовито. Их было очень много. Они стояли, развалившись и свешивая свои тяжелые головки вниз, в широкой низкой вазе, на тумбочке у ее кровати. На подушке и на полу валялись розовые лепестки. А в изножье постели лежал большой бумажный сверток, перевязанный атласной розовой летной.

Шерил потянулась к подарку. Развязала широкую ленту и развернув бумагу, увидела роскошный белоснежный атлас. На ощупь он был прохладным и скользким, текучим, как вода. Ткани было слишком много и она, конечно же, стоила баснословных денег. Шить себе свадебное платье из такой ткани своими руками она ни за что бы не решилась.

Отодвинув от себя тяжелый сверток, она снова застыла, пережидая, заставляя себя успокоиться. Она все никак не могла встать и начать этот день. Мысли и переживания давили на нее словно каменная плита. Вскоре, по изменившемуся, краснеющему свету, который лился в комнату из-за ее спины, Шерил догадалась, что солнце уже встает. Обернувшись, она посмотрела в окно. Так и было. Из-за макушек дальней рощи уже начинал показываться огромный ярко-оранжевый солнечный диск.

- Новый день. И это хорошо. У меня полно забот, - тихим голосом сказала она сама себе.

Заполненный мелкими хлопотами день прошел быстро, а вечер был теплым и уютным. Они ехали не спеша, по пути им постоянно встречались люди. Пастор, весь в черном, возвращающийся из деревни, приветливо кивнул. Джейсон придержал кобылу и предложил подвезти его, но пожилой священник лишь махнул рукой. Следом они с Джейсоном обогнали возвращающихся с фермы Коутс молодых работниц. И еще пару мужчин с косами на плечах, которые вышли на дорогу с лугов.

Красивая новенькая коляска плавно поднималась по дороге из низины на невысокий холм. Воздух на холмах пах иначе, едва заметно - морской солью и очень сильно - цветущей акацией. Солнце уже село за дальние холмы и на окрестности теперь наползали ранние сумерки. Все вокруг: деревенские сады, оградки, поля и горизонт - становилось мягким, нечетким, таяло и растворялось как сахар в воде. В природе все менялось очень быстро и, вместе с тем, не менялось ничего. Изо дня в день, из года в год этот замкнутый волшебный круг повторялся.

Шерил чувствовала усталость после дневных трудов. Спина у нее ныла. Но вечер был настолько хорош, что она радовалась тому, что видит его. Она не отказалась бы и от пешей прогулки. А Джейсон беспокоился, что они опаздывают к столу и постоянно бормотал. Она почти не слушала его и молчала. Сидела рядом с ним и мечтательно смотрела вдаль.

Ему вдруг показалось, что она продрогла. Платье на ней было летнее, тонкое. С узким лифом и низким вырезом на груди, отороченным мелким светлым кружевом. Заметив, что Джейсон неловко ерзает, пытаясь снять с себя пальто, Шерил положила руку ему на плечо.

- Мне не холодно. Не беспокойся. Погода чудесная.

Он потянулся и поцеловал ее в щеку.

- Ты знаешь, у нас вчера родился очень красивый жеребенок. Весь угольно - черный, без единого пятнышка, - сказала она. -Он крупный и очень сильный. И Эмиль, и Оливер сказали, что давно не видели такого хорошего мальчика. Да и сама эта кобыла очень красивая, здоровая и сильная, лишь только слегка диковатая. Если все ее жеребята будут такими, то я буду просто счастлива.

- Я бы хотел на него посмотреть.

- Конечно. Приезжай, когда будет удобно, - ответила Шерил. -Мы сегодня долго любовались на него. Я еще не придумала ему имя. Но это должно быть что-то особенное.

В теплом просторном доме было шумно. Трое из пяти сестер Джейсона гостили у матери вместе со своими детьми. Мальчишки с визгом и хохотом гонялись друг за другом вокруг большого стола. Две старшие девочки сидели у камина с куклами. Шерил угостила сладостями их, а затем по очереди отловила каждого из мальчиков, одарила леденцами и потрепала по светлым вихрастым волосам.

- Боже мой, Джейсон, все мужчины в вашей семье, до одного, похожи на твоего отца, - сказала она.

Он тепло улыбнулся ей в ответ.

Света в большой комнате было мало. Лишь на празднично сервированном столе горели свечи. Матушка Джейсона, окруженная детьми и куклами, дремала, откинувшись в кресле, с вязаным одеялом на ногах. Глаза ее были закрыты. Шерил не стала ее тревожить. Она прошла на кухню, так как услышала оттуда веселый голос Аделины Трисби. Старшая дочь миссис Марек с раскрасневшимся и потным лицом громко бранила молодую служанку.

При виде вошедшей гостьи сестра Джейсона всплеснула руками.

- Шерил! Ну наконец-то! Мы ожидаем вас весь вечер. Все уже готово, осталось только подать первые блюда. Как ты? Выглядишь прекрасно. И еще больше похорошела. Как тебе удается это?

- Это все сумерки, - отшутилась Шерил. - Они смягчают цвета и моих морщин не видно.

Аделина подошла и аккуратно приобняла ее, окутав запахами корицы, ванили и вина.

- Не говори глупостей. Первые морщины у тебя появятся не раньше твоего первого ребенка. А твои волосы... - Аделина прикоснулась к ее голове. - У меня и в лучшие мои годы никогда не было таких волос. Подумать только, как может измениться человек! А ведь в детстве ты выглядела совсем как лягушонок.

- Что ж, наверное, мое болото волшебное, - быстро ответила Шерил.

К странным, двусмысленным комплиментам Аделины она так и не смогла привыкнуть, но со временем научилась не только не воспринимать ее слова всерьез, но и легко отшучиваться от них.

- Шерил, ты хочешь горячего вина? Мы скоро сядем за стол, но я хочу угостить тебя напитком, который только что приготовила. Попробуй!

- С удовольствием. Я, на самом деле, ужасно хочу пить.

Шерил следила за тем, как Аделина цедит в бокал из крохотного блестящего половника. Руки у нее были белыми и полными, а движения - плавными, легкими. Выглядела она еще довольно молодо. Шерил посчитала в уме. Разница в возрасте с у них с Джейсоном была более десяти лет.

- Скажи, ты уже сшила подвенечное платье? - спросила ее Аделина наполняя второй бокал, уже для себя.

- Еще нет.

- Но почему? Ведь ваша свадьба уже скоро. Нет, так нельзя. Мне придется помочь тебе, пока я нахожусь здесь. Мы можем съездить в Уорентон и подыскать там модистку. Тебе нужно поторопиться, Шерил, ведь это все не делается быстро. Кроме того, тебе будут нужны перчатки, чулки и конечно же, новые туфли.

- Я не уверена, что смогу позволить себе свадебные туфли. На самом деле, день свадьбы еще не назначен. Да и на ферме летом очень много работы. Ты же знаешь, Аделина, я управляюсь со всем сама.

- Поручи работу мужчинам! Я уверена, твой старик Уокер справится без тебя. Пару дней - ничего не случится.

В кухню вернулась заплаканная служанка.

- Энни! Бери и неси эти блюда на стол! - скомандовала Аделина. - Мы наконец-то сядем ужинать. Хотя мальчишки ведь уже наверняка наелись сладостей.

Шерил приняла из теплых рук Аделины круглый тонкостенный стеклянный бокал. Напиток в нем был темным и обжигающе горячим.

Аделина торопливо отхлебнув, принялась перекладывать на большую белую тарелку кремовые пирожные.

- Скажи, как поживает Меридит? - осторожно спросила Шерил.

- Она родила девочку. Джейсон тебе не говорил?

- Про это я знаю.

- Ей было очень плохо в родах. Льюис паниковал и несколько раз вызывал домой врача. Но сейчас она, слава Богу, в порядке. Приехать она, конечно же, пока не может. Но вы разве не пишете друг другу?

- В последние недели, я думаю, ей было не до того.

- Возможно. Но в любом случае, у нее все будет хорошо. Здоровье у нас у всех крепкое. И дети тоже рождаются крепкими. Выпей вина, Шерил! Пока мы все соберемся, его придется заново греть.

Вино ударило ей в голову. После тяжелого трудового дня она даже не успела ничего перекусить у себя дома, а здесь, выпив перед едой целый бокал, почувствовала, что опьянела. И за столом ей уже ничего не хотелось. Запеченный с розмарином картофель, фаршированная утка, мясной рулет и свежие, хрустящие булочки выглядели очень красиво, но и были как будто бы ненастоящими.

Шерил молчала сидя за столом и мелко нарезала в своей тарелке розовое мясо. Голова у нее кружилась, перед глазами плыло. Говорить ей не хотелось, да этого и не требовалось. Матушка Джейсона, сухо поинтересовавшись тем, как дела на ее ферме, больше не обращала на гостью внимания. За столом вели беседу Аделина, Кетерин и Джейсон. Шумно, торопливо, перебивая друг друга и перескакивая с одной темы на другую.

Мальчиков за столом не было, они были еще слишком малы для такого позднего ужина. Но двум страшим девочкам разрешили посидеть со взрослыми. Вели они себя очень тихо, явно надеясь задержаться за столом до того момента, когда на него попадут пирожные. По левую руку от Шерил сидела одна из дочерей Аделины, Люси, а за ней Дорина, старшая девочка Кетерин. Люси была наряжена в атласное, темно-розовое платье с белыми оборками. На коленях она держала дорогую куклу с пухлым фарфоровым лицом в очень похожем на ее платьице. Кукла была довольно страшненькая. Лицо у нее было молочно-белым, а глаза темно-синими. Над стеклянными глазами нависал целый ворох загнутых, слишком густых черных ресниц, которые бросали на это милое личико чудовищные тени.

Шерил наклонилась к девочке.

- Люси, скажи, а как зовут твою куклу?

- Ее зовут Мери Джейн, - шепотом ответила соскучившаяся за столом девочка. И многозначительно добавила: -Она заколдована.

- О! И кто же заколдовал ее? Злая королева?

- Ведьма!

- Действительно? Ее заколдовала ведьма, в то время, когда она гуляла в лесу одна? И теперь Мери Джейн ждет своего князя? Ведь он уже ищет ее повсюду. Сейчас зима, а он скачет по белым дорогам на своем верном коне. И скоро уже прибудет в ее замерзший и пустой дом. Но сначала ему придется сразиться со злой ведьмой. А она очень, очень сильная и хитрая.

- Да-а.…, - с восхищением протянула Люси, глядя в лицо Шерил своими блестящими, живыми глазенками.

- Как думаешь, он с ней справится?

- Не сразу. Она околдует и его тоже, -подхватила девочка.

- Ведьма очень сильная. Но что сильнее ее чар?

Люси задумалась.

- Может быть, меч?

- Нет, - Шерил покачала головой. - Меч — это всего лишь оружие. Конечно, ведьму можно им убить, но ее чары так просто не снять.

- Святая вода? - подала свой голос Дорина, которая внимательно прислушивалась к их разговору.

Шерил тихо рассмеялась.

- Ох, прости, милая. Конечно. Ты права. Святая вода, несомненно, лишит ведьму ее силы. Но вот беда, прекрасный князь не взял с собой святую воду.

- Глупый, - деловито отрезала Дорина. - А ведь ему нужно было об этом подумать в первую очередь, особенно если дело касается ведьмы. Матушка говорит, все мужчины - глупые. Мисс, а это правда, что когда вы выйдете замуж за нашего дядю Джейсона, то завладеете всем этим домом? И мы больше не сможем приезжать сюда, как раньше?

Шерил опешила от такого вопроса. Кетерин, сидевшая напротив, тоже услышала слова своей дочери, из-за чего и поперхнулась напитком. Она громко закашлялась и достала из кармана носовой платок.

- Кэти! Тебе тридцать пять лет, а ты все еще не умеешь нормально пить!

Голос у миссис Марек все еще был тверже стали. Девочки за плечом Шерил испуганно притаились.

- Бабушка снова сердится, - пробормотала Люси.

- Она часто сердится. И на нас тоже иногда кричит, - тихо добавила Дорина.

- Она слишком старая. И слабая, - шепнула Шерил повернувшись к ним. - От бессилия люди могут выходить из себя и злиться. Но это ничего... Вам нужно научиться любить и жалеть ее. Тогда вам не будет страшен и ее голос.

После ужина подали чай. Девочки устали и уже почти засыпали, так что даже пирожные им были теперь не особенно интересны. Шерил и сама была бы не против сейчас уснуть. Она очень устала. И у нее не было сил поддерживать светскую беседу. Она словно плавала в мягких облаках. И это было очень приятно, потому что облаками были ее собственные мысли. Джейсон, сидевший по правую руку от своей матери, то и дело бросал на свою невесту пристальные взгляды. Он любовался ее тонкими, светящимися и чуть размытыми из-за приглушенного света чертами. Ее стройной фигурой в скромном темном платье. Ее задумчивостью и нежностью. Он с улыбкой смотрела на то, как она шепчется с детьми. Он наконец-то был спокоен и, кажется, абсолютно счастлив. Все его труды, заботы, все сложности, которые он преодолел за прошедшие годы, давали результат. И она тоже была рядом. Единственная женщина, которую он любил.

А Шерил смотрела в высокое, черное окно. Ей хотелось выйти на улицу из этой душной комнаты. И, наконец, уехать к себе домой. Забраться в свою прохладную широкую постель, свернуться клубком, прижать к себе подушку. И затем, раз за разом вспоминать о том, как рогатый мужчина, обдавая жарким дыханием, целовал ее лицо и как он, прижимая к земле своим сильным телом, срывал с нее платье.

***

Утром следующего дня Джейсон постучался в ее дом еще до рассвета. Шерил испуганно вздрогнула, услышав громкий стук во входную дверь. Дом ее еще был заперт изнутри, и пока Алисия возилась у печи, она спокойно сидела за столом и уж точно не ждала в такую рань никаких гостей.

Шерил открыла дверь сама. Джейсон стоял на крыльце в дорожном коричневом костюме, весь окутанный прохладным белым туманом.

- Господи Боже, что случилось?

- Ничего, - он смеялся. - Прости, милая. Я вас напугал? Я приехал слишком рано? Я еду в Уорентон. Решил заскочить к тебе и отвезти на ферму. А заодно и посмотреть на твоего нового жеребенка.

С этими словами он быстро сгреб Шерил в охапку, поцеловал ее в губы, а затем, коротко оглянувшись по сторонам, прижал ее к стене. От него пахло мылом, одеколоном и очень сильно - выделанной кожей. Очевидно, запах был от тех тонких черных перчаток, которые он только что снял.

Шерил выставила перед собой руки и довольно сильно толкнула его в грудь. Она и сама не поняла, что сделала. Джейсон пошатнулся, сделал два шага назад и растерянно взглянул на нее.

- Входная дверь все еще открыта, - сказала Шерил. Грудь ее высоко поднималась и опускалась, она тяжело дышала. - Закрой ее. Пойдем в гостиную.

Алисия уже накрывала стол к завтраку. Свежий белый хлеб с хрустящей корочкой был еще горячим. И она уже заварила кофе. Джейсон поздоровался с Алисией, а затем молча сел за стол. Шерил заметила, что когда он бывал у нее, то всегда садился на то место, которое прежде занимал ее отец. Сейчас это ее разозлило, но она, конечно же, не подала виду.

- Ты завтракал дома? Если бы я знала, что ты приедешь, то подготовилась бы лучше.

- Шерил, я же просто хотел завести тебя до фермы.

- Но почему именно сегодня?

- Потому что сегодня я еду по своим делам в Уорентон.

Она кивнула в ответ и отвернулась. Подошла к буфету и открыв верхние дверцы начала доставать с полок масло, сыр и сахар. Руки у нее слегка дрожали, и она думала только о том, как бы ей ничего не уронить.

- У вас все хорошо? - тихо спросил Джейсон. - Ты здорова?

Она знала, что он все это время смотрит на нее. Следит за ней внимательным, любящим взглядом.

- Конечно, хорошо. И я здорова, - ответила она, подавая на стол сахарницу и масленку.

Вид у Джейсона был одиноким. Он напряженно думал о чем-то и ей это не нравилось. Ей до боли в груди было его жаль. Но она не могла больше выносить его прикосновений. Это была самая настоящая му́ка: терпеть и молчать, и делать вид, что она этому рада.

- Мне так хочется посмотреть на жеребенка. Можно мне как-нибудь проехать до фермы с вами, мисс Шерил? - попросила Алисия, которая в это время тихо натирала тарелки.

- Конечно, милая. Но не сегодня, - ответила Шерил. - Сегодня мне понадобится твоя помощь здесь. А сейчас, нам нужно позавтракать и ехать.

Утренний туман рассеялся, солнце уже всходило, и вся долина окрасилась в красно-желтый. И сразу стало жарко, почти что душно. Коляска Джейсона стояла у калитки, под старой пушистой ивой.

Джейсон погрузил на сидение пустые корзины, которые захватила из дома Шерил, а затем подал ей руку и помог подняться. Ехали они молча. Шерил пристально смотрела на дорогу, будто пересчитывала мелькающие под копытами лошади камни. Но на самом деле она не видела ни дороги, ни камней, ни поля. Она набиралась решимости.

- Джейсон, - сказала она. - Я думаю, мне придется...

- Мартина можешь оставить себе.

- Что? - она непонимающе посмотрела на него.

Они сидели рядом, очень близко друг к другу, касаясь друг друга плечами, локтями, коленями. Она чувствовала, что он очень напряжен. Лицо у него покраснело, а выпуклый широкий лоб покрылся испариной.

- Я не нуждаюсь в лишней лошади. А тебе с этими постоянными разъездами без Мартина будет трудно. Я ведь знаю, что иногда тебе приходится добираться до фермы пешком.

- Я не думала, что ты отдаешь мне его на совсем. Нет, Джейсон, я могу принять еще и этот подарок, - ответила она.

- Но почему? Все, что есть у меня - будет твоим.

- Но послушай, я ведь хочу сказать тебе…

- Тем более, у тебя теперь два приказчика. Отдавать им лошадей, а самой ходить пешком в такую даль - не дело, Шерил.

Джейсон бросил на нее короткий взгляд. И мягко улыбнулся. Он, несмотря на свой возраст, выглядел сейчас почти как ребенок. У него были очень доверчивые и грустные глаза. И очень добрые. Когда он говорил, его губы чуть дрожали, как будто он очень волновался. Шерил отвела от него взгляд, посмотрела на дорогу и увидела вдали, среди полей, черную коляску, которая свернула с дороги по направлению к ее ферме. За ее тонкими колесами поднималась пыль.

- Посмотри, не ваш ли это Каландива возвращается? Что-то он рано сегодня. Надеюсь, что в вашей городской лавке все в порядке.

- Все было в порядке, - едва слышно ответила Шерил. - Что там может быть не так?

Теперь она почувствовала, как у нее самой задрожали руки, губы и даже голос. Она сцепила пальцы и зубы. Нужно было что-то придумать, но времени у нее не было. Да и что она могла бы сейчас сделать? Джейсон теперь не замолкал. Он суетливо правил коляской, без нужды подгонял кобылу. И не давая Шерил вставить ни слова, рассказывал о лошадиных скачках, которые ему удалось увидеть в столице.

Почему он говорит о скачках? Когда он вообще перешла на эту тему и зачем рассказывает об этом мне? - рассеянно думала она, ничего не понимая из его слов.

Они уже подъезжали к ферме. Проехали вдоль густой, усеянной мелкими синими ягодами ограды из высокой жимолости, затем свернули налево, делая такой же резкий поворот, как и предыдущая коляска. Проехали мимо засеянных картофелем и капустой полей, прямиком к фермерскому дому.

Летний выгон пустовал. Коров уже давно угнали на луг. Весь двор был виден как на ладони. Никакой утренней суеты и пыли, за которой можно было бы укрыться. Еще издали Шерил увидела, что приехавшей коляской правил не Уокер, а Каланди́ва. Он вернулся. И сейчас он стоял у дома и сам возился с упряжью, освобождая Мартина, чтобы передать его подоспевшему пожилому конюху.

Джейсон проехал чуть дальше во двор, мимо них. И Шерил успела увидеть, как чужестранец сморит на нее через облако поднятой колесами легкой, позолоченной ярким солнцем пыли. Он стоял выпрямившись, держа в руке упряжь. Шерил отвернулась. Подавая жениху руку, чтобы выйти из коляски, она наступила на свою юбку и едва не упала. Джейсон бережно поддержал ее под локоть.

Высадив невесту, Марек накинул поводья на торчащий из ограды столбик, затем не спеша достал с заднего сидения корзины. И после они вместе с Шерил направились к дому. У крыльца она забрала у него корзины и вошла в дом, а Джейсон прошел дальше, прямо к корнуанцу.

На кухне Шерил бросила корзины на пол и выглянула в окно. Она видела, как подойдя к чужестранцу, Джейсон протянул ему руку.

- О, мисс Шерил, вы здесь?

Старшая молочница с пыхтением поднималась по лестнице из подвала. Увидев ее, Шерил бросилась к ней и, схватив за плечи, буквально выволокла Элисон наверх.

- Элисон! Иди на улицу, умоляю. Быстрее! Уведи Алана. Скажи ему что угодно, но уведи его! Очень тебя прощу, поторопись!

Шерил дрожала, как в лихорадке. Элисон выглянула в окно, увидела двух мужчин, стоящих друг напротив друга. После этого, не задавая лишних вопросов, она выскочила из дома.

Джейсон пришел на кухню довольно скоро. Находясь на улице, он снял себя пальто и теперь нес его на локте левой руки, аккуратно свернутым. Правой рукой он задумчиво чесал свой затылок.

- Странный сегодня день. И все вокруг странно себя ведут. Тебе не кажется? Элисон начала кричать про какую-то поломанную работниками телегу и уволокла Каландиву. Она прервала наш разговор, просто схватила за руку и утащила его. Сумасшедшая женщина. У него тоже было очень странное выражение на лице. Он как будто не был похож сам на себя. Может быть это все из-за духоты? Нам бы не помешала нынче хорошая гроза.

Шерил, уже успевшая повязать на талию фартук, молча пожала плечом. Лицо ее было спокойно. Мери, которая тоже поднялась из погреба вслед за Элисон, уже приступила к работе. Свежее парное молоко со звоном лилось в стеклянную банку.

- Хочешь молока, Джейсон? - спросила Шерил.

Он рассмеялся.

- Позавтракать в третий раз? Я-то, может быть, и не отказался бы, но, боюсь, пуговицы на моем жилете начнут стрелять. Пойдем лучше посмотрим на вашего жеребенка. Может быть, я смогу подобрать для него подходящее имя.

- Хорошо, пойдем прямо сейчас, - ответила она.

Жеребенок спал на куче соломы в чистом теплом загоне. Его длинные ноги смешно и нескладно торчали в разные стороны, а голова немного свешивалась вниз. Кобыла - мать стояла рядом и спокойно жевала овес.

- Действительно, очень хороший. Если хорошо кормить и воспитывать - вырастет отличный жеребец.

Джейсон осмотрелся. Летнее стойло было очень опрятным и даже красивым. Деревянные стены были выбелены известью, все старые и гнилые доски в крыше заменены. А у лошадей теперь были новенькие кормушки.

- Каландива, я смотрю, гоняет твоих людей. Заставляет работать честно.

- Ему приходится стоять над ними или вообще, работать вместе. Стойло переделывали два раза. И после этого он выгнал еще одного из деревенских. Пьяницу Грега. Тот в гневе грозился поотшибать ему рога, - Шерил усмехнулась, но без улыбки. - Сказать честно, я держала этого работника из жалости. Хотя ни как человек, ни как работник, он никуда не годится. Не знаю, откуда во мне это все.

- Каландива прав, Шерил. Жалость никому не нужна. Я ошибался в нем, когда говорил всякое. Надеюсь, ты этого не помнишь, - Джейсон улыбнулся. - Он очень умный и дальновидный. Но нам есть чему у него поучиться.

Шерил вскинула на него растерянный, грустный взгляд.

- Когда я возил шерсть в столицу, мы долго ехали с ним на лошадях, бок о бок. И много разговаривали. И знаешь, это были очень интересные беседы. Он разбирается в таких вещах, о которых я слышал только краем уха. Он знает как устроены телескопы и всякие механизмы. Он долго рассказывал мне о некоем Пастере и его изобретении, в котором я так ничего и не понял. Какие-то невидимые существа... Но если они невидимые, то как этот Пастер про них узнал? В общем, я ничего не понял. И я даже не могу представить, как Каландива об этом узнает? Откуда? Но я понял только то, что образование сейчас важно. В наше время, если не учиться - останешься не у дел. Я увидел столицу. И мне было там дико. И даже страшно. Город очень изменился за последние несколько лет. У меня было чувство, будто я попал в другую страну. А он, представь себе, знает там все улицы. И мы без проблем выехали на нужное место, и все успели.

Жеребенок проснулся. Поднял свою черную голову, увидел мать и зашевелил ногами. Встал на колени, а затем поднялся.

- Ты смотри какой он высокий! - удивился Джейсон. - Я мог бы подумать, что ему уже месяц. Он точно родился только вчера?

- Вчера, - подтвердила Шерил. - Мы и сами удивлены. Может быть, он даст начало какой-нибудь новой породе?

- Ну с нашими кобылами это вряд ли. Они все толстобокие, низкорослые и неуклюжие.

- А мы купим для него красивую и высокую.

- Ох, Шерил. Знаешь ли ты сколько стоит сейчас породистая лошадь? Пусть он сначала вырастет. А потом мы на него уже посмотрим и все решим. Не все ведь дело в одной красоте.

Еще немого пройдясь по ферме, они вернулись к дому. Чуть позже Джейсон уехал. Проводив его, Шерил медленно прошлась через двор и вернулась на кухню. В кухне уже было нестерпимо жарко. Да и на улице тоже. Воздух застыл. На небо набежали высокие, громоздкие облака, очень напоминавшие своими формами дворцы и замки. Все говорило о том, что ближе к вечеру начнется гроза.

Девушки работали не покладая рук. На кухне было тихо, слышалось только шипение дров в печи, звон посуды, звук льющегося молока и шарканье ног. Шерил прошла в угол кухни, зачерпнула из железного ведра полную кружку воды и выпила до дна.

Элисон вернулась чуть позже. С ощипанной и безголовой куриной тушкой в руках.

- Я приготовлю сегодня жаркое, - сказала она, с порога показывая хозяйке фермы курицу. - Мы все очень давно не ели никакого мяса.

Шерил лишь молча кивнула в ответ на это. Элисон положила тушку на стол и достала из кухонного ящика длинный блестящий наточенный нож.

- Элисон, - Шерил подошла к старшей молочнице и склонившись к ее уху, тихо спросила: - Где он?

- Уехал, - так же тихо ответила та, не глядя на хозяйку и перекладывая нож в правую руку.

- Нет, я не про Марека.

- Другой тоже уехал. На полчаса раньше. Как только мы загрузили товар в коляску.

Шерил, точно находясь во сне, развернулась и пошла на второй этаж дома. Она бегом взбежала по лестнице и распахнула дверь в кабинет - тот был пуст. Тогда она вошла в маленькую комнату напротив.

Постель была не тронута. Все вещи лежали на своих местах, так же, как и вчера. Книги на столе, сложенные ровной стопкой, простой железный подсвечник с оплывшей наполовину свечей, бумага для записей. В изголовье кровати висела на крючке широкополая черная шляпа, а на широком коротком подоконнике стояли стеклянный графин с водой и белая чашка. Свет, проникая сквозь стекло и воду, преломлялся, превращаясь на противоположной стене в радужные косые пятна.

Хозяйка фермы закрыла за собой дверь. А затем с силой дернула на себя вплотную придвинутый к столу, тяжелый старинный стул. Села на него и опустив голову, просидела так несколько минут.

Но легче ей не становилось. Она застыла, стараясь дышать как можно медленнее и глубже. Так для успокоения нервов ее учил делать старый доктор из Уорентона, которого она несколько раз привозила к умирающему отцу. Ей нужен был еще свежий воздух, но в эту минуту она не могла найти в себе сил встать и открыть окно.

Дверь за спиной скрипнула. Она не обернулась, но по тяжелым шаркающим шагам и шумному дыханию догадалась, что следом за ней пришла Элисон.

Элисон прикрыла дверь, обошла сидящую на стуле хозяйку и бесцеремонно уселась прямо на чужую постель. Впрочем, сесть в этой комнате все равно больше было не на что.

- Мисс Шерил, что у вас произошло?

Шерил покачала головой, давая понять, что не хочет говорить. Элисон только вздыхала, некоторое время глядя на нее, а затем задумчиво произнесла:

- Он не собирался уезжать. Это я попросила. Я уговорила его уехать. Я сказала, что сейчас ему лучше жить в Уорентоне. Уокер справится с доставкой. И сегодня же привезет все его вещи.

Шерил вскинула на Элисон воспаленные и сухие, покрасневшие глаза.

- Зачем ты это? - с трудом проговорила она.

- Чтобы ничего дурного не случилось. Чтобы мужчины не поубивали друг друга. Вы же этого боитесь? Что же вы наделали мисс Шерил?

Шерил невесело усмехнулась, глядя в угол комнаты.

- Понято, - коротко бросила Элисон. Она сузила глаза, глядя на молодую хозяйку: - Что ж.… вы сами себе указ. Хотя это неправильно. С какой стороны на это ни посмотри. Вы невеста. Вам лучше больше не видеться с ним. Вы представляете, что начнут о вас говорить? А мистер Марек? Вы о нем подумали? Он ведь так сильно любит вас.

- Он любит, - неожиданно зло ответила Шерил. - О свадьбе он только говорит. А вот руки распускает, как и любой другой мужчина.

- На то они и мужчины, мисс Шерил. От них нужно беречься и больше думать о себе. Но Каландива все-таки... Постойте. Может ли быть такое, что он что-то сделал с вами силой?

Шерил медленно покачала головой.

- Нет, Элисон. Да и есть ли разница?

- Разница в том, что Джейсон убьет его. Если все узнает. И тогда он будет прав. Все это очень опасно, мисс Шерил. И очень серьезно.

- Элисон, милая... Скажи, почему бы всем просто не оставить меня в покое?

Старшая молочница опустила глаза. А затем с подозрением взглянула на молодую хозяйку.

- По-вашему не выйдет, мисс Шерил. Да и Каландива не может быть вашим мужем.

- Насколько я знаю, он одинок, - сказала Шерил. - Но дело даже в этом, Элисон. Я могла бы, наверное, смириться с такой судьбой. Будь он просто рядом... Я не знаю. Теперь уже не знаю. У меня какая-то нездоровая одержимость. И чем дальше - тем сильнее. И я знаю, что он чувствует то же самое. Я это вижу.

Элисон некоторое время молчала. Затем протянула руку и погладила Шерил по плечу.

- А как же Джейсон, мисс Шерил?

- Джейсон... Тут все гораздо понятнее. Для меня это ад при жизни, - прошептала она. -Ты знаешь, он мечтает о детях. И это должно было бы быть прекрасно, но у меня все сжимается внутри. Я не хочу от него никаких детей. Мне слишком много его одного... А иногда я просто ненавижу его. За то, что он существует, говорит, дышит. И как ты думаешь, мне стоит выходить за него?

Элисон сжала губы.

- Но зачем вы тогда давали согласие?

- Знала бы ты, каким образом он его получил! Он просто провел меня, как... - Шерил замолчала. -Есть люди, которые умеют играть на чувствах других. На чувстве вины, стыда, на доброте и жалости, на чувстве ответственности. И это гораздо хуже, чем все остальное. Потому что это - нечестно. Это почти предательство. Алан кое-что рассказал мне о себе. Он уже пережил подобное. И обман, и предательство, и ад - в своей прошлой жизни, на родине. А сейчас я тоже стою на грани, на самом краю этой пропасти. Пусть она и не такая глубокая, как у него, но это моя личная пропасть. В этом мы с ним похожи.

Шерил обхватила себя за живот и подалась вперед.

- Вам очень плохо? - Элисон погладила ее по голове. - Вам нужно прилечь. А еще лучше - поехать домой.

- Он что-нибудь сказал тебе? Когда уезжал.

- Нет. Да я и не видела его толком. Он забрал учетную книгу, пару чистых сорочек и еще белье. Оливер оседлал ему Агату. Да и что он мог сказать мне? Но выглядел он неважно. Мне кажется, он снова ничего не ест. Это все очень странно. Никогда не встречала таких мужчин.

- Как он вел себя с Джейсоном?

- Они просто разговаривали. И он не злился.

Шерил выпрямилась и еще раз глубоко вздохнула.

- Зря я так боялась. Он наверняка понимает, что Джейсон тут ни при чем. Если он и злится - то только на меня. Я поступила очень жестоко и подло. С ними обоими. Но это вышло случайно. Я этого не хотела и об этом я собиралась ему сказать.

Шерил потянулась и взяла со стола книгу. Открыла ее, пролистала несколько страниц.

- Хм..., Эта книга не из моей библиотеки. Я волнуюсь, Элисон. Свою свободу Каланди́ва скоро получит. И после этого он сможет делать, что захочет. Например, уехать обратно в столицу, или вернуться на свою родину. Мой дядя написал, что в определенных кругах, и в его клубе, некоторое время ходил слух, что закон об освобождении корнуанского народа скоро будет принят. Правительство медлит, так как боится возмущений среди столичной элиты. Потому что они понесут из-за этого большие убытки. Ведь теперь работающим на них корнуанцам придется платить больше. Так же, как и обычным рабочим. А у некоторых целые фабрики заполнены одними этими людьми. Начнутся выселения, беспорядки. Но мне до этого нет дела. Я всего лишь жду того момента, когда смогу оформить для него все необходимые документы.

- Мисс Шерил! Неужели это правда?!

- Это правда, Элисон, - Шерил внимательно посмотрела на нее. -Но никому ни слова! Особенно ему!

- Думаете, он еще не знает?

- Что-то он наверняка знает. Но мой дядя знает больше. Он добился от своего знакомого подтверждения. И только после этого написал мне. Он советовал мне продать моего корнуанца как можно скорее.

Элисон покачала головой.

- Продать. Это даже звучит ужасно.

- Да, - Шерил усмехнулась. - Мой дядя очень своеобразный человек и его забота обо мне тоже своеобразна. - Она через силу улыбнулась. - Ну что ж... Мне уже лучше. Нужно идти вниз и приступать к работе. Я это все переживу, Элисон, - твердо сказала она. - Мне не привыкать быть сильной.

***

Кратковременная, но сильная гроза разыгралась ближе к вечеру. И принесла с собой долгожданную прохладу. После того, как дождь закончился, в доме отворили все окна, чтобы охладить помещение. Воздух пах свежестью: травой, мокрой землею, дождем.

Последние капли еще падали с крыш. Шерил стояла во дворе, опершись локтями об ограду выгона и смотрела на то, как стадо возвращается домой. А за дальней рощей садилось солнце. Как будто придавленное, сплюснутое острым темно-синим плотным облаком. Пробивавшийся между темной землею и этой суровой тучей свет был ярко-красным. Он менял все цвета вокруг, делая зеленую траву коричневой, лес - желтым, лошадиные бока - оранжевыми, а человеческие лица бронзовыми. Света было так много, что он затопил собой долину, точно разлившееся красное море. Шерил щурилась, глядя на солнце, она улыбалась.

Домой она попала поздно. Дорога разбухла, и тонкая коляска пару раз увязала в глубоких лужах. В итоге, опасаясь того, что механизм в колесах сломается, Шерил велела Уокеру возвращаться на ферму через луг, а сама пошла к своему дому пешком.

Платье ее промокло до колен. Юбки стали тяжелыми и грязными. На ботинки комками налипла серая глина. Она подошла ко входной двери, когда уже начало темнеть. Скинула обувь в прихожей, и едва добравшись до ближайшего стула, рухнула на него совершенно без сил.

Алисия поставила перед ней чашку теплого чая.

- Грейс тут? - спросила Шерил.

- Нет, мисс. Она сказала, что ее дети болеют и остаться на ночь она не сможет.

Хозяйка фермы устало смотрела в пол.

- Я хотела согреть воды для стирки. И в ванную тоже. Но сама я сегодня не смогу. Так много всего нужно человеку для жизни. И как тяжело это все достается.

- Тяжело в одиночку, мисс Шерил. Но в семьях люди заботятся друг о друге.

- За заботу можно и заплатить, - хмуро пробормотала Шерил. -Так я и сделаю. Найму для нас постоянную служанку. Без детей. Крепкую, сильную и одинокую. Как я.

- Для чего она вам, мисс Шерил? Разве в доме мистера Марека...

- Ох, замолчи! Ты действительно думаешь, я выйду за него замуж? И перееду в его красивый белый дом? И буду подчиняться его матери? И его старшим сестрам? И позволю ему распоряжаться на моей ферме?

Шерил сердито смотрела на свою крестницу. Алисия притихла. И затаилась в темном углу кухни, как белая испуганная мышка.

- Нет. Не из любви, не из благодарности, не из жалости. Я этого не сделаю. Ничего этого во мне нет! Давай, Алисия, накрой чем-нибудь стол. Что у нас есть из еды? А я пока переоденусь во что-нибудь сухое. И налей-ка мне из чайника теплой воды. И еще подогрей вина. Ужас, как же я устала.

Час спустя они сидели вдвоем за столом, на котором стояло все, что нашлось в маленьком кухонном буфете. На столе горели две толстые свечи. Отужинав и выпив вина, Шерил стала гораздо добрее, и теперь принялась читать вслух, придвинув высокую свечу вплотную к своей книге. Свет свечи колебался и Шерил машинально то придвигала, то отодвигала от себя медный витой подсвечник. Воск лился ей на пальцы, но она не обращала на это внимания.

За окнами было черно. Было слышно, как где-то в чулане поет сверчок, как потрескивают догорающие в печи угли, как скрипят от старости деревянные половицы на втором этаже. И как всегда, им было немного страшно вдвоем, но, вместе с тем, весело, легко и уютно. А старый дом казался крепостью: нерушимой, неприступной, непобедимой.

Шерил читала довольно долго. Алисия устала и начала зевать. Хозяйка дома взглянула на нее и закрыла книгу.

- Интересно слушать? - спросила она.

- Да, мисс Шерил. Но я уже читала эту книгу.

Шерил рассмеялась.

- Ты теперь начитаннее меня!

- Конечно нет! Просто, скорее всего, вы взяли с полки ту книгу, которая была к вам ближе всего, а я только недавно вернула...

Голосок Алисии оборвался. Шерил внимательно посмотрела на крестницу. А та - на нее.

- Ты тоже это слышала?

- Да..., - едва слышно прошептала девочка. - Может, это мистер Джейсон?

- Навряд ли.

- Тогда кто же это может быть?

Во входную дверь снова постучали. Деликатно, негромко. Но уверенно. Шерил закрыла лицо руками.

- Пусть все катятся к черту. Наверняка это какой-то бродяга. Шел к поселку и с поля увидел свет на наших окнах. Ведь так?

- Но ведь в дом ему не пробраться?

- Конечно нет. Дверь у нас очень крепкая. А окна защищены решетками.

- Шерил! Открой дверь!

Он звал ее по имени. Шерил на секунду онемела, не веря себе. Но Алисия уже вскочила и теперь прижималась лбом к черному оконному стеклу, пытаясь разглядеть гостя. Значит, ей не показалось... Хозяйка дома схватила со стола свечу и крепко сжимая губы, чтобы не улыбаться слишком сильно, пошла открывать входную дверь.

- Мне нужен светильник, чтобы отвести Агату в стойло. Ни черта не видно в этой темноте. Ни звезды на небе. Видимо из-за туч. Так душно! Скорее всего, в ближайшее время снова будет гроза.

- Алисия! Зажги и принеси сюда светильник! - крикнула она в глубину дома. А затем снова повернулась к нему.

Корнуанец стоял у крыльца, в пол оборота к ней и гладил морду лошади, успокаивая ее. Несмотря на плотную духоту, на нем было теплое, темно-зеленое пальто длиной до колена. На груди ярко белел ворот его рубашки.

- Ее что-то испугало в дороге. И она едва не скинула меня. Агата не очень любит ночные поездки. Должно быть, зрение у нее стало слабовато.

- Что могло ее испугать? Человек?

- Я не встретил по пути никаких людей. Скорее всего, это был какой-то ночной зверь. Или птица. Совы летают очень низко, когда охотятся.

- А может быть, это была лисица? Или собака?

- Может быть.

Он наконец повернулся к ней и взглянул прямо в глаза. Шерил подняла свечу повыше.

- Алисия очень долго возится. Давай я сама провожу тебя.

- Свеча может погаснуть.

- Ничего...

Аккуратно прикрывая рукой огонь, Шерил спустилась со ступеней, и они свернули направо, за угол дома. Обошли его. Подошли к деревянному кособокому строению. Шерил сняла крючок и распахнула дверь старого маленького стойла, которое было пристроено прямо к каменной стене.

Каландива снял с лошади седло.

- Вот сюда. - Шерил поднесла свечу к дощатой стене. - Здесь есть крюк.

Он повесил седло на стену.

- Пусть она здесь отдохнет. Сейчас я схожу за водой. Шерил, где мне взять ведро?

Когда они вернулись в дом, то в гостиной для них был зажжен светильник. Его ровный желтый свет выхватывал из темноты диван, покрытый шерстяным красным одеялом, два старых кресла и узкий кусок темно-зеленой стены, которая отделяла гостиную от кухни. Шерил позволила Алисии поздороваться с их ночным гостем, а затем проводила ее до спальни.

- Никому ни слова, - сурово шепнула она на ухо своей крестнице. - Все, что ты увидишь или услышишь в этом доме, не должно выйти за пределы этих стен. Ты меня поняла?

Вернувшись в гостиную, Шерил увидела, что корнуанец хмуро осматривается, так, словно оказался в этом доме впервые.

- Я приехал совсем ненадолго, -сказал он после довольно странного, затяжного молчания. - Я надеялся, что смогу приехать раньше, но все эти мелкие дела меня задержали. Девочки то ленятся, то суетятся. Я от них устал. Найти хорошего служащего в этом городке очень сложно. А ведь человеку все-то нужно хорошо выполнять свои несложные обязанности. И для того, чтобы все шло правильно, приходится все делать самому. В итоге, когда я понял, что приеду очень поздно, я был уже на середине пути. Смысла поворачивать назад не было. Я надеялся, что ты еще не спишь. Но если бы ты спала, я бы все равно разбудил тебя.

Шерил, неподвижно стоя напротив него, выслушала все это. И ничего не поняла из того, что он сказал. Но она заметила тени под его глазами и то, что черты его лица стали острее, суше. Его высокий лоб пересекала тонкая острая вертикальная линия, начинавшаяся между сведенных, нахмуренных бровей.

- Каландива, -негромко позвала она. - Пойдем со мной в кухню.

На голом деревянном кухонном столе все так же горели две свечи. Не сводя глаз со своего гостя, Шерил нащупала рукой высокую спинку стула. Выдвинула его из-за стола и села. И тогда он, отзеркаливая ее движения, так же машинально подвинул себе стул. Он присел на то самое место, за которым этим утром сидел Джейсон Марек. Только корнуанец устроился за столом по-своему, вполоборота. И положил на столешницу правый локоть - точь-в-точь как делал когда-то прежний хозяин этого дома. И Шерил почувствовала, как все сразу встало на свои места.

- Алан, что-то случилось? - тихо спросила она.

- Ничего не случилось. Дела идут хорошо. Почему ты об этом спрашиваешь?

- Почему я спрашиваю? Сейчас уже далеко за полночь... А ты - здесь.

- Я же тебе объяснил, - терпеливо повторил он, глядя на свои длинные переплетенные пальцы. - В этой лавке нет нормального работника. Эти девчонки там только для красоты. Абсолютно бестолковые создания. Я провозился с ними весь день. А ведь утром, уезжая, я все подробно объяснил и рассказал. Но вернувшись, увидел, что ничего не выполнено. Эти болтушки все утро сидели у окна и пили чай.

- Понимаю. Но зачем ты сейчас приехал?

- Я приехал затем, чтобы быть с тобой, - ответил он. - Разве ты меня не ждала?

Корнуанец глянул на нее чуть исподлобья, без улыбки. Выражение его лица было строгим и серьезным.

- Я ждала тебя, - ответила Шерил.

- Я чувствую себя очень странно. Я стал уязвимым и нервным. Откровенно говоря, Шерил, мне очень плохо. И я не знаю, что мне делать с этим. Долгое время мне удавалось избегать привязанностей. Прости. Я живой человек. И мне очень не нравится страдать. Но жить так, с холодным сердцем, это значит избегать самой жизни.

Он говорил отрывисто, как будто не успевал проговаривать все свои мысли из-за того, что они неслись в его голове галопом. Он часто дышал. Губы его были приоткрыты, белые зубы сверкали. Он сильно волновался, Шерил впервые видела его таким.

- С тобой все хорошо? Ты здоров?

Корнуанец молчал. Через стол он протянул к ней свою правую руку, раскрытой ладонью вверх. Она взглянула на его руку и вложила в нее свою ладонь.

- Кожа такая горячая. Каландива, мне кажется, что у тебя жар.

- Нет. Со мной все нормально, - хрипло ответил он. А затем резко подался вперед. Шерил вздрогнула. Корнуанец уперся в стол грудью, сжал руку так, что ее тонкие пальцы хрустнули в его кулаке.

- Я осознаю, что причиняю тебе все больше и больше вреда, но остановиться уже не могу. Мне остается только верить в лучшее. Ты ведь понимаешь, кто я? Кроме самого себя, мне нечего тебе предложить.

- Останься со мной, - быстро сказала она. - Это все, что мне нужно.

- Если бы ты знала… Больше всего, я боюсь, что ты пожалеешь об этом.

Услышав это, Шерил от удивления широко раскрыла глаза.

- Ты чего-то боишься? Алан, так чего же ты хочешь?

Ее спокойное, счастливое, прекрасное лицо в тусклом оранжевом свете, на фоне черной стены, казалось сошедшим с картины. Он смотрел на нее не мигая, долго, пристально. И тихо вздохнул.

- Никогда в своей жизни я не встречал кого-то настолько... желанного. Иногда мне казалось, что и ты чувствуешь ко мне что-то. Взаимность? Я хотел в это верить. И не хотел. Никогда не думал, что буду жалеть о том, я не один из вас. Я хочу быть свободным человеком в вашей стране, Шерил. Хочу стать твоим мужем и всю жизнь провести вместе с тобой. Я хочу дать тебе счастье и заботу.

Она улыбнулась.

- Так сделай это. Тебе не нужно для этого ничего, кроме моего согласия.

Корнуанец прижался лбом к ее ладони.

- Прости меня. Я очень виноват перед тобой.

Шерил склонила голову набок с выражением любопытства на лице. Она протянула руку и, едва касаясь, бережно погладила его по жестким, темным волнистым волосам.

- Алан, скажу откровенно, мне очень нравится это твое чувство вины. Может быть, я смогу хотя бы как-то влиять на тебя с его помощью? Ты ведь совершенно не подчиняешься. Ты ни дня не подчинялся мне, а лишь только делал вид. Конечно, я понимаю, что ты был воспитан для того, чтобы вести совершенно другой образ жизни. Поэтому тебе снова придется многому научиться.

Он тихо засмеялся, вскинул голову. Глаза его сияли. На фоне тонущей в темноте комнаты, в неровном желтом свете, идущем от большой свечи, он выглядел фантастически. Бледная рогатая тень неподвижно застыла на дальней стене.

- И вот мой первый урок. В доме командует женщина. А ты подчиняешься, отдыхаешь и помогаешь ей. Выслушиваешь ее жалобы и сплетни, которыми она спешит с тобой поделиться. Хвалишь ее стряпню. И никогда не опаздываешь к ужину. Давай… попробуем…

- Все, что захочешь, Шерил. Но ты должна знать, что мой характер ужасен. Меня не сломали даже эти безумные годы, прожитые в Горной школе. Для меня все эти суровые тренировки будто прошли впустую. Мое тело, мысли и чувства — все это должно было быть у меня под контролем. Я сам, по замыслу старейшин, должен был стать другим человеком, практически переродиться. Но что-то со мной пошло не по правилам. Моя природа победила и мне пришлось притворяться и изображать смирение. А сейчас я вообще все забыл. И теперь мое поведение хуже некуда. Я упрямый и своевольный, резкий и прямолинейный. И ужасно непоседливый.

Она засмеялась.

- Каландива, я принимаю все твои темные стороны. Все, что есть и что будет. Но, заметь, что я тоже далеко не подарок.

Свеча оплывала. Они продолжали сидеть за столом, друг напротив друга, держаться за руки и тихо беседовать.

Под утро пошел дождь. Она услышала его ровный густой шорох и от этого проснулась. Было еще темно, но больше из-за туч. Рассвет уже занимался, темно-зеленый, неспешный, все еще медленный и сонный.

В ее комнате было душно. Она выбралась из постели и открыла окно. Воздух был теплым и свежим. Шел настоящий летний дождь. Исцеляющий ее от ожогов, сухих трещин, жажды и зноя, успокаивающий и нежный. Шерил придвинула к окну кушетку и встала на нее коленями, затем оперлась грудью о подоконник и выглянула наружу.

Двор и сад были точно нарисованы на холсте. Размытые очертания, цветовые пятна, играющие и перетекающие друг в друга. А на горизонте - сплошное серое марево подсвеченное снизу светлым. И живое, растущее и крепнущее не глазах. Воздух пах невероятно: землею, морем. Старой, обожженной солнцем черепицей. Цветущим лугом и перечной мятой, что в изобилии растет у ручья. Дубовым листом, терпким и горьким.

Вода попадала на подоконник и брызги разлетались в разные стороны. Ее сорочка стала намокать. Шерил соскочила с кушетки и оставила окно открытым. У туалетного столика она зажгла свечу. Наполнила таз и плеснула в лицо водой, а затем быстрыми, привычными движениями увлажнила волосы. Достала из серого льняного чехла зубную щетку и баночку с розовым меловом эликсиром.

Зубы у нее были в порядке. Здоровые и ровные. А вот губы ей показались бледными. Никогда еще она настолько придирчиво не осматривала себя в маленьком тусклом зеркале. Ей хотелось быть красивой.

В это время суток в бывшей родительской спальне было гораздо темнее, потому что окна этой комнаты выходили на запад. Шерил стояла на пороге со свечой в руке, запахнувшись в капот. Корнуанец за ночь никуда не делся. Он спал, повернувшись лицом к окну и как будто весь тонул в белом. На высокой подушке чернели только его волосы.

Шерил поставила подсвечник на угол высокого комода. Бесшумно обошла широкую белую постель и дернула за металлическую оконную задвижку. Раздался сухой щелчок. Она обернулась, но корнуанец по-прежнему крепко спал. Она отворила окно, впустила шум дождя. А затем подошла и склонилась над спящим. Он дышал почти совсем бесшумно. Она осторожно прикоснулась кончиками пальцев к его лбу. Жар у него стал гораздо меньше.

Шерил чувствовала, как сладко болит и ноет у нее в груди. Боль родилась вместе с этой любовью, и постепенно, во много раз увеличилась. Она стала неотъемлемой часть ее жизни, с тех самых пор как она в первый раз увидела на городской площади лицо этого мужчины. Он поразил ее до глубины души, еще тогда, почти сразу же. С тех пор много изменилось, изменилась и она сама. Но сейчас, глядя на него, она усмехнулась про себя, подумав о том, что ему бы очень не понравилось, услышь он от нее однажды, что изначально она полюбила его исключительно за его красоту.

Сидя на краю постели она наблюдала как постепенно светлеет темная комната, и как он спит, укрытый пуховым одеялом по самые плечи и каким мужественным и одновременно нежным он выглядит во сне. Она задумчиво смотрела на своего ночного гостя и видела не чужака и не преступника, а просто человека. Сильного и живучего, подверженного страстям и любви. И постепенно ее страхи утихали. Боль стала тише. Она медленно, капля за каплей, перерастала себя, сжимаясь, бледнея, и Шерил чувствовала, как сама она становится сильнее. Нельзя поддаваться унынию и тоске. Жизнь изменчива. Судьба, отнявшая у нее всех любимых, казалось бы, такая жестокая и равнодушная, внезапно взяла и подарила ей такого удивительного человека.

Утром ей пришлось все делать самой, поскольку Грейс она дала выходной, не пустив ее даже на порог, а Алисию отправила на ферму вместе с Уокером, который по пути в деревенскую лавку, как обычно, завез им кое-какие продукты с фермы.

С вечера в доме погасла печь и ее нужно было разжечь. Шерил накинула на себя плащ с большим тяжелым капюшоном и вышла на улицу. Дождь почти прекратился, в воздухе висело теплое сырое марево. Небо было низким и темным. Она задала лошади корма и подлила чистой воды. Там же, за домом под сухим навесом, она набрала в корзину поленьев.

Вернувшись в кухню, Шерил выгребла из печи золу, покидала в нее поленья и разожгла огонь. А затем поставила на плиту жестяное ведро с водой. Хлеб, который Алисия замесила вчера, за ночь хорошо подошел. Оставалось только его испечь. А еще приготовить бульон из привезенного с фермы куска мяса и картофеля. И сварить яйца. А еще закипятить воду для чая. Шерил вспомнила про мед. Если ли в доме мед? Или хотя бы варенье?

Она принялась рыскать по кухонным шкафчикам, хлопая дверцами и не находя в них ничего, кроме запасов старого проросшего лука, сморщенного картофеля, соли, спичек, масла и мыльных брикетов для стирки белья.

Спустившийся со второго этажа гость застал хозяйку дома в растрепанном и озадаченном виде. Маленькая тесная кухня была темна. Печь пылала, отбрасывая на пол сквозь железную решетку ярко-красные отблески. Весь стол, за которым они вчера беседовали, теперь был завален свертками, а она, стоя на коленях, возилась в нижнем ящике темного старого буфета.

Он позвал ее по имени. Шерил обернулась. Волосы ее были еще не убраны. Пышные и густые, от высокой влажности они стали еще объёмнее. Вся ее спина была покрыта этими прекрасными, темными, волнистыми локонами.

- Все в порядке? - спросил он. - Что у тебя тут творится?

- Здравствуй. - ответила она, вставая и отряхивая платье. - Прости. Я не справляюсь. Я даже еще ничего не сумела приготовить.

Он окинул взглядом кухню.

- А где девочка?

- Я отослала ее. Погостить у родных. И Грейс тоже. В доме мы одни. Алан, как ты себя чувствуешь сегодня?

- Гораздо лучше. Спасибо. - ответил он. - Шерил, меня спасло твое лечение. Скажи, чем я могу тебе помочь?

Он, казалось, был смущен. И растерян. Выглядело это забавно.

- Я хочу, что бы ты отдохнул. А мне, для начала, нужно добыть какой-нибудь еды. Хотя, подозреваю, что я сегодня совершенно бесполезна. Я ничего не могу найти на своей собственной кухне. И никак не могу собраться с мыслями.

- Как и я. Вот уже который день, - признался он.

Корнуанец стоял напротив, в нескольких шагах от нее. Шерил не могла больше сдерживать свою улыбку.

- Но я должна хоть что-то сделать. А еще, я не знаю, как быть дальше. И чего ожидать от тебя, я тоже не знаю.

- Подойди ко мне. Пожалуйста.

Корнуанец, широко улыбаясь, протянул к ней руки, и она, забыв обо всем, тут же шагнула к нему навстречу.

Глава 15

Джейсон Марек вернулся из очередной поездки в Уорентон поздним вечером. Эти разъезды в дождливую погоду, скользкая, сырая дорога, отсутствие нормальной постели в течение многих ночей, унылая еда из городского буфета, выматывали его. Но рано утром он все равно приехал на воскресную службу. Правда, он немного опоздал и вошел в храм уже после начала проповеди.

Отец Николас обычно не обращал никакого внимания на тихий шепот или детский плач, случавшийся во время службы, но в этот раз пронесшийся по церковному залу гомон отвлек даже его. Пастор сбился с мысли, бросил озадаченный взгляд в сидящую перед кафедрой толпу. И увидел Джейсона, который быстро достиг своей лавки и сел на место. Все смотрели на этого молодого мужчину, одетого в темный городской костюм. Пастор громко кашлянул, вернулся к своей мысли и продолжил речь с того места, на котором его прервали.

Многие в деревне уже знали, что мать Джейсона при смерти. Кроме того, и о его невесте по округе начали ходить такие слухи, что только лишь малые дети не потянули свои шеи в его сторону.

Джейсон держался очень хорошо. Его голубые глаза смотрели прямо, щеки, белые с красным, гладкие и тщательно выбритые, сияли молодостью и здоровьем. И все знали, что его губы шепчут молитву. Он просил за свою мать. Дать ей еще немного сил и здоровья. Или же дать ей уйти с миром, без мучений и боли.

Он старался не слушать шепот, но до его слуха все же долетали сухие обрывки чужих фраз. Внутри у него копилось раздражение. Вчера вечером он узнал от своей старшей сестры, что его невеста лишилась своей лавки в поселке. Хозяин дома, мистер Энтони Райт, где у нее было арендовано маленькое помещение, потребовал, чтобы Шерил Коутс убиралась из его дома. Уокеру пришлось в срочном порядке грузить и вывозить на телегах весь товар, в том числе и часть мебели. Джейсон был очень зол, когда услышал о таком обращении с его невестой. Он еще не знал, что у нее случилось. Поэтому огорчился из-за того, что не увидел ее этим утром в церкви. Ему хотелось как можно скорее встретиться с ней.

Кроме того, его голова была занята мыслями и тревогой о матери, поиском врача, поездкам по аптекам в поиске нужных лекарств, а также собственными делами, связанными с фермой. Хорошо, что дома были сестры. Сестры целыми днями дежурили у постели матери. Собрались все, кроме Меридит, у которой ребенок был еще слишком слаб и мал для такой дальней поездки. Лишь потому ей пока ничего не сообщали, продолжая надеяться на лучшее. Дети в доме Марека были предоставлены сами себе, они свободно гуляли во дворе и по округе и только благодаря стараниям и заботам кухарки и горничной, были опрятно одеты и накормлены.

Служба закончилась, нарядные прихожане высыпали на улицу, начали постепенно разъезжаться. Джейсон немого задержался в храме. Переговорил с отцом Николасом, затем поставил у алтаря большую свечу и преклонил колени. Лицо его застыло и побледнело, точно залитое воском. Хотя он и был очень сильно встревожен, но внешне казался абсолютно невозмутимым. Выходя из церкви, он собирался было поехать к Райту для отдельной беседы, но передумал, решив для начала переговорить с Шерил. Слишком многое ему в этой ситуации было непонятно. Ее ли это было спонтанное решение или это Райт отказал ей в продлении аренды? Ведь лавку открывал еще отец Шерил, уже почти десять лет назад. И, казалось, до нынешнего момента все шло вполне себе хорошо.

Идя к своей коляске через маленький церковный дворик Джейсон чувствовал чужие взгляды и тихие обрывки разговоров. Болтали, конечно, женщины. Он лишь кивал, некоторым знакомым, но не остановился ни разу, чтобы с кем-то поговорить. И никто из местных тоже не решился подойти к нему и высказать что-либо вслух. А в нем самом люди вызывали сейчас одно лишь раздражение.

Джейсон ехал на ферму Коутс. Денек был теплым. После дождей трава снова пошла в рост, плоды в садах наливались. Смотреть на это было отрадно. Природа, любое ее состояние, всегда вызывали в его душе отклик, как правило, светлый и теплый, наполненный приятными воспоминаниями.

Зимы, в их с Шерил детстве, были более снежными, чем сейчас. И бывало такое, что они даже умудрялись кататься с холма на маленьких старых саночках, полозья для которых еще сто лет назад выковал прадед Джейсона, который до этого служил в городе конюхом и кузнецом. Он сделал сани для своего первенца, когда их семья только купила первый кусок земли в этих краях. На этих саночках раз в десять лет менялась только деревянная набивка и после определенного возраста детям запрещалось кататься на них, чтобы не сломать. С тех прошло много лет, но зима все еще ассоциировалась у него с этим детским восторгом от снега и от быстрого спуска по скользкой горке.

А лето... Джейсон обожал длинные и теплые летние вечера. Матушка любила посидеть на закате в старой открытой веранде на заднем дворе и понаблюдать за заходящим за лес солнцем. Руки ее, истерзанные работой, огрубевшие и жилистые, обычно лежали на коленях. Иногда она сидела молча, а иногда негромко пела, и дети, окружив ее со всех сторон, вели себя тихо и спокойно. Они все были к тому времени уже достаточно взрослыми, чтобы понимать, что для матери эти редкие минуты - блаженный отдых от множества забот.

С тех пор, долгий, красный от заката летний вечер был для него напоминанием о тех славных вечерах, когда и отец и мать были еще молоды, а их дом только строился и впереди у его большой семьи было еще много-много счастливых лет.

Другой жизни он для себя не представлял. И надеялся на то, что сын его однажды станет таким же, как он, и продолжит его дело. Вот только возраст, как ему казалось, у него уже поджимал. Ребенку будет всего десять, когда ему самому стукнет сорок. Когда его родителям было по сорок лет, они уже выдали замуж свою старшую дочь. А через пару лет уже и вторую.

Джейсон думал о Шерил. Он думал о ней постоянно. Но сегодня ему было особенно тревожно. Счастье его сменилось печальными заботами и трудностями, поэтому мысли о свадьбе отошли на второй план. Нужно было жениться весной, - огорченно размышлял он. -Я добился ее, но затем расслабился и слишком затянул с этим. А теперь вообще неизвестно как все сложится. Но, дай бог, если матушка поправится, то и свадьбу они сыграют как можно быстрее.

Он любил Шерил Коутс. С детства и затем - каждый день своей жизни. И во всех женщинах, которые мимолетно у него были, и с которыми он общался, он так или иначе, искал ее черты. С возрастом он начал понимать, что однолюб, и что дело не сдвинется с мертвой точки, если он не приложит к этому бо́льших усилий, чем обычное кольцо и сдавленное, смущенное предложение руки и сердца. Но фантазия его была слабовата. Поэтому он отважился лишь на непривычное, довольно унизительное публичное предложение. Но, к его удивлению, все получилось. И в течение нескольких месяцев он был абсолютно счастлив и спокоен. Даже несмотря на ее холодность, в то время как он сам, находясь рядом с ней, сгорал от страсти. Но он так любил ее, что готов был мириться и с этим.

К тому моменту, когда Джейсон подъехал к ферме, снова начал накрапывать мелкий дождик. Небо затянули тучи. Он едва успел передать конюху свою коляску, как почти сразу же хлынул холодный ливень. И вокруг вмиг потемнело. Джейсон, смеясь, забежал в Молочный домик. Скинул с себя намокший сюртук, повесил его на вешалку и стряхнул воду со своих светлых волос.

Как обычно в это время суток, в доме кипела работа. Пылала печь, что-то пари́ло и бурлило на огне. Девушка за столом крутила ручку деревянной маслобойки, другая нарезала на столе сыр. На кухне творилась ежедневная рутина, которая обеспечивала маленькой ферме безбедное существование. Хозяйка, в фартуке и с повязанной на голове косынкой, кружилась среди своих работниц.

Джейсон выглянул из-за двери и помахал ей рукой. Она молча кивнула на большую кастрюлю, стоящую на плите, а затем указала ему на лестницу. Он улыбнулся и послушно проследовал в кабинет.

В кабинете стояла новая, еще пахнущая лаком мебель. К стене была придвинута новая софа, более широкая и современная. Пол был выкрашен свежей светлой охристой краской, которая все еще немного пахла, а посередине комнаты лежал бордовый шерстяной ковер. Ковер, софа и такие дорогие стулья — это все были уже практически предметы роскоши. Джейсон обошел ковер, стараясь не наступать на него в обуви. Подойдя к столу, он увидел чернильницу, несколько книг, букетик засушенных трав и небольшую стопку бумаг на углу, исписанных каллиграфическим узким почерком.

Он сразу узнал этот почерк. Взял один лист и поднес его к лицу. Прочесть было невозможно, письмена были на чужом языке. Джейсон поморщился. Пролистал всю стопку, а затем бросил бумаги на место. Снова обошел кабинет, но в итоге почувствовал усталость и опустился на софу. Она была мягкой и удобной. А бархатная подушечка в изголовье так и манила... Джейсон опустил на нее голову и закрыл глаза. Усталость, скопившаяся за последние дни, взяла над ним верх.

Его разбудили дверной скрип и тихие шаги. Джейсон распахнул глаза. Увидел Шерил, затем яркий солнечный свет в окне и резко вскочил.

- Только не говори, что сейчас уже полдень!

- Время обеденного перерыва, - ответила она, ставя поднос на кушетку. Джейсон взглянул на угощение. Рядом с металлическим кофейником стояла глиняная сливочница, две чашки и пара свежих булочек.

- Я принесла тебе кофе. Но на самом деле, тебе лучше спуститься вниз и поесть вместе с нами, за столом.

Усаживаясь поудобнее, Джейсон покачал головой. Через приоткрытую дверь кабинета доносились хохот и шумные разговоры.

- Слишком шумно и тесно. Лучше здесь.

Шерил прикрыла дверь. Подойдя к Джейсону, села напротив него - на стул, за которым обычно сидел корнуанец, когда работал над бумагами и сверял счета. Она сложила руки на коленях и внимательно посмотрела на него.

- Если ты не хочешь идти вниз, то я могу принести тебе еду сюда.

-Спасибо, любимая, но не нужно. Я не голоден.

Он потер глаза кулаками, затем с удовольствием потянулся.

- Я хорошо выспался. Я стал замечать, что мне крайне необходим дневной сон. Наверное, я уже старею. Мой отец в таком возрасте и думать не мог от том, чтобы позволить себе такое удовольствие. Что ни говори, Шерил, а времена становятся все лучше и лучше. И даже сейчас я могу позволить себе не гнуть спину на поле, а сидеть подле тебя и ничего не делать.

-Времена становятся лучше, но не для всех. Кто-то сейчас по-прежнему работает в поле. Кто-то все время должен там работать, - сказала Шерил.

Джейсон проследил за тем, как она аккуратно наливает в чашку густой, почти черный кофе. А затем, из крохотного белоснежного молочника льет поверх черного жирные белые сливки. В ее тонких нежных руках все это была так красиво..., и она сама... Он смотрел и все не мог понять, что с ней не так. Шерил выглядела иначе.

Прическа, - догадался он. Волосы у нее сегодня были зачесаны гладко и строго, и все подобраны наверх. Шерил подала ему чашку и поставила поднос на стол. Джейсон быстро отхлебнул кофе и схватил ее за руку, заставив пересесть на кушетку, рядом с собой.

Рука ее показалась холодной. Шерил сидела с прямой, как струна, спиной. Джейсон опустил чашку на поднос.

- Милая, что случилось?

Она с трудом, словно делая над собой огромное усилие, повернула голову в его сторону и посмотрела в его глаза. Она тут же заметила, как ее тяжелый взгляд грузом лег на его плечи. Джейсон Марек уперся кулаками в мягкое сидение. Веки его, белесые и чуть покрасневшие, немного набрякли после сна. Светлые гладкие щеки, светившиеся здоровьем, в миг побледнели.

- Шерил, почему ты закрыла лавку? Райт снова задрал аренду? Насколько я знаю, ваш договор с ним был подписан на годы вперед.

- Джейсон, я не волнуюсь из-за лавки. Бог с ней... Мистер Райт отказался иметь со мной дело.

Шерил положила руку ему на плечо. Потянулась над разделявшим их подносом и поцеловала его в лоб. А затем отодвинулась и снова сложила руки на коленях.

- Говори, что произошло, - глухим голосом сказал он.

- Нашей свадьбы не будет. Я не могу выйти за тебя. Помолвку придется расторгнуть.

Джейсон уставился в яркое, наполненное солнцем окно. Видимый участок чистого голубого неба казался ярким куском ткани, по ошибке пришитым на тусклое желто-серое стеганое старое одеяло, которое сейчас напоминала ему обстановка этого кабинета. Он долго молчал. Лишь сидел неподвижно и изредка моргал. Шерил краем глаза видела, как коротко вздрагивают его веки с короткими и редкими светлыми ресницами.

- Почему, Шерил? - едва слышно проговорил он, переводя на нее вопрошающий взгляд.

Она вся сжалась, точно от боли. Скрестила на животе руки. Ее поношенное выцветшее платье казалось таким мягким и удобным. Она носит его так много лет... Он и сам удивился, что думает об этом в такой момент.

- Пожалуйста, прости. Я дала тебе надежду и отняла много времени. Ты найдешь свое счастье, я в этом уверена. Но не со мной. Прости, Джейсон.

Он тяжело вздохнул и свесив голову, посмотрел на носки своих черных ботинок.

- Ты не отвечаешь на мой вопрос. Тогда я спрошу тебя напрямую. Шерил, все эти слухи - правда?

- Слухи? - эхом повторила она.

- Всякие слухи, которые вот уже несколько недель вьются по округе. Новости о твоей жизни, о которых я узнал последним. Сплетни, из-за которых ты потеряла лавку и теперь не можешь показаться в церкви? И из-за которых я готов был уже перегрызть сплетникам и соседям горло? Так что же ты наделала, Шерил? Скажи мне.

Она сдавленно молчала. Джейсон заметил, что у нее дрожат пальцы и подбородок. Она казалась слабой и беззащитной и это внезапно придало ему сил.

- Шерил, - Джейсон слегка смягчился. - Скажи мне сама.

- Мне очень жаль...

- Чего тебе жаль? Какая банальная фраза! Моя мать при смерти. Ты об этом знаешь? И что ты вытворяешь в это самое время?

- Миссис Марек тут ни при чем.

Джейсон шумно выдохнул. Затем схватил себя за волосы и неожиданно громко застонал.

- Я знаю. Я и сам все знаю, но почему-то мучаю тебя, пытаясь добиться того, чтобы ты сказала мне это сама. Я ведь чувствовал это. Я догадывался. Да я видел это своими глазами! Но не мог поверить. Или не хотел... Неужели это все из-за него?

Он резко выпрямился. Лицо его стало красным. Глаза и губы теперь влажно блестели.

- Ты что, влюбилась в него? - с большим трудом проговорил он.

- Дело не в том, кого я люблю. А в том, что я не люблю тебя. Как будущего мужа... Этого чувства к тебе во мне никогда не было. Джейсон, для меня ты был и останешься братом.

-Так значит, это правда... Ты действительно сказала это сейчас? Я не ослышался? А я.… да какой же я тебе брат? - пробормотал он.

- Единственный близкий человек, который всегда был со мной рядом. Ты столько раз помогал мне и поддерживал. И я всегда буду это помнить. Я тебя очень прошу простить меня.

- Что значит "простить"? Ты хочешь сказать, что на этом все закончится? Так просто? Да еще сегодня утром я строил на нашу жизнь столько планов! У меня были надежды и мечты. А теперь - ничего этого не будет?! Ты хочешь сказать, что все это было обманом? Мне это приснилось? Привиделось?

Он резко вскочил. Прошелся по кабинету, тяжело ступая, нервно сделал круг около стола. На глаза ему попалась стопка бумаг, и он в ярости смахнул их. Белые листы разлетелись по всей комнате словно стая испуганных птиц.

- Будь он трижды проклят. Шерил... Да как это вообще возможно? Он же ходит с этими чертовыми штуками на голове! Как какое-то животное! Или вам, женщинам, все равно? Лишь бы была смазливая мордашка, да плечи - пошире? Как это все понимать? Как это все можно принять, ответь мне?!

- Пожалуйста, не кричи, - тихо попросила она. - Внизу полно людей.

- И теперь ты думаешь о мнении чужих людей? Рядом со мной ты помнишь о приличиях. А с ним? Гуляешь в лесу. Встречаешь его в своем доме. Ведь так?

- Если ты все знаешь, то чему удивляешься? Да, оказалось, что я именно такая. Твоя мать это знала и всегда была против того, чтобы ты женился на мне. Или ты хочешь сказать, что тоже этого не замечал?

Джейсон изумленно, приоткрыв рот, уставился на нее.

- Шерил, да как же так? Я всегда тебе верил. И не верил никому больше. Я бы защищал тебя и от людей, и от слухов. До последнего. Будь ты в чем-то виновата, я бы всегда простил тебя. Ты же знаешь. Но ты сама...

Она спокойно смотрела на него.

- Поэтому тебе лучше обо мне забыть.

- Но как? - растерянно спросил он. И замотал головой, отгоняя эту мысль. - Как я могу это сделать?

Стоя перед ней, он развел свои руки в стороны. Он выглядел абсолютно несчастным. Таким одиноким и потерянным, что ей было невыносимо тяжело смотреть на него. Шерил тихо заплакала.

- Джейсон, я искренне желаю тебе счастья. У тебя прекрасная большая семья. Будь с ними. В твоей жизни все будет хорошо. Ты ведь сам - достойный и важный для всех человек. Надежный, верный, добрый. Ты для многих защита и опора...

- Так в чем же дело?! - с придыханием воскликнул он. - Почему я хорош для всех, кроме тебя? Шерил, милая...

Он подошел и склонился над ней. Отодвинул кухонный поднос и присел рядом. Затем осторожно взял ее за руку и заглянул в ее осунувшееся лицо.

- Не говори обо мне. Не жалей меня. Лучше скажи о себе. Ответь мне: он что-то сделал с тобой? Околдовал? Он это умеет? Ведь у меня было такое странное чувство... Я как будто предвидел это все. Он ведь затем здесь и оказался? Взять то, что ему нужно и затем уйти. Тогда скажи, что я могу сделать для тебя? Как мне тебя вернуть?

Она тяжело покачала головой.

- Не говори такого.

- Хорошо, пусть все не так... Я говорю глупости. Но я все равно не понимаю. Что такого есть в нем, чего нет во мне? Почему ты так смотришь на него? Почему ты столько делаешь для него? Как будто он единственный человек на земле, нуждающийся в понимании, тепле и заботе.

- То же самое я могу спросить и у тебя, - ответила она, вскидывая на него покрасневшие глаза. -Почему я? Все женщины устроены одинаково. Выбирай любую свободную. Но ведь на этот вопрос нет ответа... Так бывает, и в этом никто не виноват. И мы с тобой уже слишком взрослые для того, чтобы меняться. Я не могу и не хочу ломать себя.

Он отпустил ее руку.

- Так значит, это должен сделать я? И почему же?

Она молчала. Джейсон судорожно вздохнул. Сидя рядом с ним, Шерил кожей чувствовала, как ему плохо, как он задыхается и дрожит, и как пытается отыскать в ней то, что успокоило бы его.

- Ты для этого потащила его в церковь? Чтобы окрестить его и быть с ним? И он говорил тебе о своих чувствах? А ты поверила ему? Вот так, с первого раза? Боже..., как все это бессмысленно... Ты же совсем не знаешь его, Шерил. Он живет здесь всего полгода. И натворил уже столько всего. Ты не боишься потерять из-за него все, что имеешь? Тебе не страшно за саму себя?

- Я ничего не знаю...

- Но ты должна об этом думать! Разве нет? А что, если бы не он? Ты была бы со мной? Осталась бы ты со мной, если бы он не появился здесь?

- Откуда мне это знать? - едва слышно сказала она. -Скорее всего наша жизнь сложилась бы иначе. Но разве есть смысл говорить об этом теперь?

- Конечно, наша жизнь была бы иной. Про́клятое племя...Он здесь чужой, здесь ему не место. Кажется, что все идет хорошо, но на самом деле, он только портит всем жизнь. Здесь его быть не должно. Я его пристрелю, Шерил, - устало сказал Джейсон. - Меня не осудят. Ведь он беглый преступник. Да и вообще, наполовину - не человек. Шерил!!

Он кинулся к ней, потому что она вдруг резко согнулась пополам. Голова ее почти коснулась коленей. Джейсон в испуге схватил ее за плечи. Шерил тяжело дышала, дрожала, зубы ее стучали. Он чувствовал, как по всему ее телу проходят судороги и как ей от этого больно.

- Что случилось? Тебе плохо? Что с тобой такое?!

Теперь Марек вспомнил - в таком же состоянии она была на кладбище в день похорон фермера Джеймса Коутс, своего отца и последнего члена своей семьи. Тогда ее поддерживали под руки другие женщины: Элисон и жена Уокера, Марта. Джейсон тогда стоял напротив и по над разрытой серой могилой в испуге смотрел на ее горе. На ее тонкую, согнувшуюся фигуру, на трясущиеся руки и бледное, застывшее в одном выражении, неузнаваемое лицо.

Шерил дрожала под его руками так, словно ее опять постигло великое горе. Словно месть, которую он только что ей пообещал, уже свершилась и теперь она пытается это пережить. Он отчетливо видел и понимал, что она страдает по другому мужчине. Тело ее стало жестким, как камень. Она часто и резко дышала, сжимала кулаками платье так сильно, что казалось вот-вот треснет натянутая ткань. Джейсон звал ее по имени, тянул за плечи, но так не смог заставить ее подняться. Наконец, он сдался.

- Шерил, я зря это сказал. Я не хотел, чтобы ты так страдала. Послушай же... Очнись!

Не меняя положения тела, она медленно повернула голову на его голос и посмотрела на него снизу, сквозь свои выбившиеся из прически темные пряди. Глаза ее сверкнули ненавистью, губы были тонки и белы как мел. На лице ее застыло выражение настолько жуткое, что у него перехватило дыхание. Он медленно убрал свои руки и отстранился.

- Нет, Джейсон, ты его не тронешь.

Губы ее едва шевелились, когда она говорила это. Голос, звучавший глухо и зло, стал чужим. Она едва ли была похожа на саму себя. Перед ним была абсолютно чужая, незнакомая женщина.

Джейсон ушел не сразу, но, когда он все-таки оставил ее одну, Шерил еще долго сидела неподвижно, словно оцепенев. Спустя время она глубоко вздохнула и медленным рассеянным взглядом окинула комнату. Увидела слева от себя кухонный поднос, переставила его на пол, легла на кушетку подложив под голову кулак и подтянула к себе ноги. Ее платье на спине и подмышками взмокло. Ей было душно, а поднимавшийся из кухни сладкий молочный запах вызывал тошноту. За окном было все так же солнечно и жарко. Уже засыпая, она почувствовала, как что-то кольнуло ее в щеку. Это было блестящее новенькое золотое кольцо с прозрачным драгоценным камнем. Шерил стянула кольцо с пальца и отшвырнула его в дальний угол комнаты.

Старшая молочница поднялась на второй этаж после того, как проводила рабочих, перемыла за всеми тарелки и вытерла стол. Девушки в кладовой звенели ведрами, конюх, шаркая подошвами по каменному полу, натаскивал к печи колотые дрова.

Элисон поднялась в спешке, настолько быстро, насколько ей позволяли ее уставшие ноги. Хозяйку фермы она застала мирно дремлющей. Был самый разгар рабочего дня и это этот сон был настолько странным и противоестественным, что он вызвал в сердце Элисон великую тревогу. Она тут же принялась трогать и осторожно будить Шерил.

Хозяйка фермы проснулась легко. Она села, взглянула на Элисон, пригладила волосы и поправила воротничок.

- Который час?

- Начало четвертого. Вы не больны, мисс Шерил?

- Нет, я здорова.

Элисон качнула круглой головой. Затем придвинула стул ближе и опустилась на него в изнеможении.

- Я видела, как уезжал мр. Марек. Хоть он и пронесся мимо меня как пуля, но я успела увидеть его лицо. Он плакал.

- Я ненавижу его.

Элисон смотрела недоверчиво и удивленно.

- Это неправда. Вы не способны на такое чувство.

- Ты так считаешь? Значит, ты слишком хорошо думаешь обо мне. И не знаешь меня. - голос Шерил казался спокойным. Впрочем, она действительно была очень спокойна. Ее взгляд был холодным и равнодушным, только лишь под глазами пролегли тяжелые тени - следы пережитого нервного припадка.

- Элисон, очень многим людям кажется, что они разбираются в чужих делах. Что на словах все просто и ясно. Но ты не знаешь того, что прежде я отказала Джейсону четыре раза. Но он все равно продолжал добиваться своего. Он не считал мой отказ окончательным решением, он считал это блажью, кокетством, и Бог еще знает чем. И я более чем уверена, что даже это будет говорить в его пользу. Ах, он ведь так меня любил... - с несвойственной ей язвительностью проговорила хозяйка фермы.

- Ты все равно будешь осуждать меня. Как осудит каждый, кто знает Джейсона. Но многие ли понимают, каково это - терпеть прикосновения и ласки от нелюбимого мужчины? Когда он мечтает о том, как ты родишь ему детей, а тебе в это время противен даже его запах. А после поцелуя хочется умыть лицо, и ты до дрожи не хочешь, чтобы даже его руки прикасались к тебе? Это гораздо хуже, чем терпеть боль. От такого начинает болеть душа. И скажи мне, ради чего все это? Будет ли он счастлив, когда, наконец, поймет все это? Или мне все же стоило сломать саму себя об колено, как ветку, ради того, чтобы ему было хорошо?

- И только что вы ему об этом сказали? - осторожно спросила Элисон.

Шерил искоса посмотрела на нее.

- О нет, мисс Шерил! Даже не подумайте! Я не стану жалеть его.

- Тогда какая разница, что я ему сказала? Я, как могла, берегла его гордость. Он не понимает того, что я не хочу! И не могу заставить себя хотеть быть вместе с ним. Он уехал, убежденный в том, что его отвергли из-за другого человека, но не из-за него самого. Он так ничего и не понял, Элисон. Он обозвал меня шлюхой и напророчил мне скорую гибель.

Тонкие светлые брови на лице Элисон стремительно поползли вверх и забрались так высоко, что казалось вот-вот коснутся туго стянутых надо лбом волос.

- Мистер Марек сказал вам такое?

- Это были его последние слова, обращенные ко мне, перед тем, как он ушел. Я и сама до сих пор думаю, что мне это приснилось.

Шерил опустила глаза и посмотрела на стоящий у ее ног поднос.

- Этим он, к счастью, убил во мне остатки жалости к нему. Кофе остыл... Но я, пожалуй, выпью его все равно. Мне очень хочется пить.

Она наклонилась, вытянула руки и прямо на полу налила в чистую чашку крепко заварившийся напиток.

Элисон долгим и тяжелым взглядом смотрела на то, как хозяйка фермы медленно, мелкими глотками пьет черный, крепкий и несладкий кофе.

- Всем вокруг казалось, что вы лучшая пара. Вы и мистер Марек, - чуть позже, с грустью в голосе, проговорила Элисон.

- Далеко не всем так казалось. Мать и сестры Джейсона прекрасно понимают, что во мне нет той любви к нему, которой он заслуживает. И это их очень беспокоит. Но теперь им будет спокойнее. А мнение всех прочих - внимания не заслуживает. Что мне дело до деревенских жителей? Они могут плевать в мою сторону, но меня это все-равно не коснется. У меня нет родни, которую бы я опозорила. К счастью, моя жизнь принадлежит только мне.

- Тогда вы поступили правильно. Тем более, что вы независимы и обеспечены всем, что нужно для хорошей и приличной жизни. Возможно, вам действительно не нужен никакой муж. Но вы должны понимать, что последует вслед за вашим разрывом. Обвинять будут вас. И первое время вам, скорее всего, придется несладко.

- Эх, милая Элисон... - Шерил внезапно рассмеялась. Лицо ее посветлело. - Сейчас я чувствую, как мне становится легче с каждой минутой. Я свободна. Подумать только. Я только сейчас ощутила, какой тяжелый груз лежал на моих плечах все эти месяцы. Были такие дни - я думала, что моя жизнь окончена. А сейчас... Мне кажется, что когда я выйду на крыльцо, то улечу в небо. Это ли не счастье?

***

Шерил Коутс находилась в своей комнате. Стоя на коленях, на придвинутой к окну софе, поставив локти на широкий подоконник, она писала письмо своему дяде, в столицу. Обстоятельное, подробное, требовательное. Каждая ее мысль, раз за разом, обрастала новыми витками и тогда она перечитывала, хмурилась, откладывала бумагу и начинала писать заново.

На дворе стоял теплый летний вечер. Дождь пока не намечался и нежный легкий ветер пах морем. Шерил закончила писать и теперь смотрела вдаль. Постепенно на нее нахлынули воспоминания. Раз в году, обычно в середине лета, в какой-нибудь теплый и тихий день, ее родители выезжали к морю. С собой они брали в корзинах провизию, воду. Одеяла и подушки. Сажали в крытую коляску свою дочь и затем несколько часов ехали по направлению к побережью.

Шерил спала в дороге. Просыпалась, перекусывала тем, что совала ей в руки матушка, глазела по сторонам. Ближе к фьордам леса сменялись пустошью. Гладкие, поросшие вереском холмы, длинные и коричнево-зеленые. С ароматом соли, цветов и дорожной пыли.

На просторе свистел ветер, выдувал бесконечную однообразную мелодию, такую дикую, странную, таинственную и вечную. Не слушать ее было невозможно. И они были одни. В целом мире, посреди пустоши, на пути к древнему, живому океану. Шерил снова засыпала. А затем оказывалась среди песков и маленьких холмов с редкими высокими выбеленными солнцем пучками трав. А перед ней шумело, дыбилось и ревело. Или же лежало тихо, покорно, ластилось и светилось драгоценной бирюзой.

Джеймс и Катарина подолгу целовались лежа на песке, шептались, смеялись. А их дочь развлекала себя сама: пряталась за дюнами, бегала вдоль прибоя, а во время шторма тихо играла где-то неподалеку. Обычными ее игрушками в эти дни были водоросли, коряги и ракушки. Она строила замки и пещеры, рисовала палочками на гладкой, теплой песчаной поверхности и подолгу смотрела вдаль. И ей казалось, что это место и есть конец всего человеческого мира.

Чернила просохли. Шерил свернула письмо, подняла голову и увидела высокого мужчину в белоснежной рубашке, черном жилете, черных брюках, а также в светлом соломенном канотье украшенном широкой черной летной. Он находился у черной ограды, между старых толстых плакучих ив. Уже спешившись, он осторожно вел за собой лошадь, следя за тем, чтобы коляска нормально проехала через калитку.

Она ждала, пристально глядя на него. Он прошел через сад, таща за собой уставшую лошадь, а затем поднял голову. Она увидела его лицо. Темные глаза и волосы, обрамляющие лицо, увидела его прекрасную улыбку. Он сдернул с головы шляпу и, смеясь, взмахнул ею над головой.

Шерил соскочила с софы и в спешке сунула письмо в выдвижной ящик конторки, а затем, точно ребенок, громко стуча каблуками по старой лестнице, побежала вниз.

Алисия в такие дни очень старалась не мешать, куда-нибудь скрыться, найти себе работу в саду или в хозяйственных постройках за домом. Находиться с ними рядом было очень неудобно. Они оба точно сошли с ума. Они то и дело забывались. Целовались, смеялись, шептались, перебивали друг друга и были так счастливы, что любой посторонний рядом с ними был чужаком, лишним и ненужным в этот момент.

Впрочем, Каландива всегда помнил об Алисии. И каждый раз привозил ей из Уорентона маленькие сувениры. Несмотря на ее возраст, он относился к ней так, словно она была еще ребенком. Он ее баловал, подшучивал над ней и по-своему заботился.

Шерил дожидалась его, стоя на крыльце. Он какое-то бесконечно долгое время распрягал и обустраивал в загоне Агату и все никак не приходил к ней. Солнце было еще высоко и хорошо прогревало землю. В неподвижном густом воздухе преобладали запахи раскаленного песка, да цветков розового вьюнка, который сильно разросся и стелился теперь по всему двору, огибая камни и клумбы. Шерил смотрела на свой сад и заметила малиновку, порхающую между узловатых изогнутых веток. А затем еще одну. Спустя пару минут она все же сошла со ступеней и остановилась на песчаной дорожке. От солнца в небе и от земли шел жар.

Наконец, он появился из-за угла дома. Высокий, улыбающийся и весь какой-то светлый. С корзиной в одной руке и бесформенным свертком в другой. Соломенная шляпа на нем сидела отлично, осветляла все лицо и прижимала ко лбу темные длинные пряди.

- Здравствуй, Шерил. Ты знаешь, Агата захромала. Нужно будет сказать Эмилю, чтобы он приехал, потому что я не знаю, что с ней такое. Мне кажется, что подкова в порядке. Но я не стал бы сейчас вести ее на ферму. Возможно, это что-то более серьезное.

Шерил лишь кивнула. А когда он приблизился и быстро опустил свою ношу на песок, то она смогла наконец-то обнять его, прижаться к нему всем телом, губами - к его шее и вдохнуть его. Рубашка на нем была слегка влажной и теплой. Он сомкнул на ней свои руки, легко приподнял ее, обхватив за талию, и нежно целуя ее щеку и висок, тихо произнес на ухо несколько коротких фраз. Она, едва дыша, ответила ему. А затем обхватила его за голову, взбивая прическу и сбивая с его головы шляпу, которая упала и покатилась по песчаной дорожке.

В гостиной было гораздо прохладнее, чем на улице. Корнуанец потребовал от Шерил привести Алисию, и смущенной и даже слегка испуганной девочке пришлось бросить работу на кухне, прийти и сесть перед ним на стул.

Шерил, стоя дверях, между кухней и гостиной, наблюдала как он смотрит на маленькие ноги Алисии, которые выглядывали из-под широкой клетчатой юбки. Когда она сидела на стуле, то ступни ее не доставали до пола. В этот раз он привез для нее новые ботинки. Из тонкой коричневой кожи, довольно высокие и с длинной шнуровкой. Один ботинок был обычным, таким, какие сейчас носили сейчас все без исключения, а второй - высоким, на толстой желтой каучуковой подошве.

Алисия стала красной до состояния переспелой ягоды. И, сидя на стуле, от смущения закрывала свое лицо руками, пока корнуанец, стоя перед ней на коленях, обувал ее. Старательно затянув и завязав шнурки, он выпрямился, нависая над ней, а затем взял ее за руку заставляя подняться. Алисия встала, коснулась пола и вдруг оказалось, что она стоит ровно на обеих своих ногах.

- Пройдись - ка теперь, - потребовал он. - Ну, давай же.

Девочка сделала несколько шагов, а затем еще. Прошлась до прихожей и обратно. Шаги ее были тихими и ровными, как у обычного человека.

- Тебе удобно? Ботинки не жмут тебе? - спросил он.

Алисия растерянно взглянула на Шерил и вместо ответа, закрыла лицо руками, а потом и вовсе зарыдала. Шерил быстро подошла и обняла ее, прижав к своей груди.

- Ах ты, птичка! - корнуанец подошел к ним и легонько потрепал Алисию по белесой макушке. -Это ведь так просто было сделать. Твой отец должен был заказать для тебя такую обувь еще много лет назад. И ты бы не прыгала, как воробей все это время. В Уорентоне полным-полно хороших сапожников.

- Как же хорошо получилось! Она шагает так ровно. А под юбкой вообще ничего не заметно. Но по каким меркам сапожник их сделал? - спросила Шерил. - Мы никогда прежде не обращались в Уорентон за обувью для Алисии.

- По ее старым ботинкам, которые я ему отвез. Плюс два дюйма разницы в толщине подошвы. Неглупый малый. Он сразу понял, чего я от него хочу. Единственное, чего я опасался, что не было примерки. Но если все хорошо, то мы закажем для тебя вторую пару. Ближе к зиме.

- Но это очень... очень дорого..., - всхлипывая пропищала Алисия.

- Глупенькая.

Он развернулся и ушел на кухню с корзиной. Шерил разжала руки, отступила от Алисии на шаг и еще раз взглянула на нее.

-Так ты, того и гляди, выйдешь замуж. Оставишь меня.

- Нет, - девочка покачала головой. Нос у нее покраснел, а глаза были еще влажными. -Я там, накрывала на стол... Ведь скоро обед, - кивком головы она указала на кухню.

- Мне кажется, ему нужней сейчас горячая вода. Он привык купаться после приезда. Сейчас мы разберемся со всем этим и потом поедим. А после ты сможешь выйти в сад и погулять там. И привыкнешь к своей новой походке. Скажи, тебе действительно удобно в этой обуви?

- Я как будто стою на облаке, - ответила Алисия.

Шерил, услышав это, рассмеялась.

Был поздний летний вечер. Окна были распахнуты прямо в темный сад, а на ее туалетном столике тускло мерцала масляная лампа. Он сидел в старом красном кресле. Ладони его лежали на широких ручках. Она уже много раз заставала его сидящим неподвижно именно в этой позе: с прямой спиной, и погруженным в себя взглядом. Такого же молчаливого, очень тихого и спокойного.

Шерил знала, что, сидя так, он отдыхает и в то же время наблюдает за ней. Смотрит на то, как она распускает перед сном свои длинные волосы, как снимает дневное платье, а затем и тугой корсет, как наливает в таз воду и умывает лицо. Как берет крохотный стеклянный пузырек и растирает между кончиками пальцев каплю ароматического масла, а затем массирует кожу головы, уставшую за целый день от тугой тяжелой прически. Она не стеснялась переодеваться в его присутствии, и вся ее тихая и нежная женская жизнь постепенно раскрывалась перед ним. На кровать падали белые нижние кружевные юбки, панталоны, тончайшая нательная рубашка с вышитым желтыми шелковыми нитками воротом. Шерил брала с полки ночную сорочку. Она уже знала, как ему все это нравится. Оборачиваясь, она ловила чувственный темный взгляд. Теперь она знала, как сильно он нуждается в ней. Во всем, что в ней есть: женском, податливом, теплом, чувствительном, нежном. Удовольствие и счастье от близости с ней он принимал с огромной, откровенной, чистой и непосредственной благодарностью.

Удивительно, но в первое время даже ей, совершенно неопытной женщине, он казался несмелым. Он был слишком осторожным и очень внимательным. Шерил видела, что он изучает ее. Присматривается, пытаясь разобраться в ней, как до этого методично разбирался в сложном устройстве механической швейной машинки. Это было забавно, но такова была его природа. Он снова учился новому, но на этот раз, он учился любить и быть счастливым. От этого знания в ее душе был покой. Она осознавала, что он относится к ней очень серьезно.

В последнее время он взял привычку присаживаться рядом и мягкими движениями, осторожно помогал ей избавиться от корсета и рубашки под ним. Но это было уже другое: одно легкое прикосновение, один взгляд - и обоих охватывала страсть: зрелая, тяжелая, сладкая, как налитой спелый плод, жгучая, как раскаленный на солнце песок и исцеляющая, как чистая вода. Он умел быть бесконечно терпеливым, нежным, бережным, ласковым. Как теплый ветер, он ластился к ней, окутывая, согревая, расслабляя. И Шерил переставала чувствовать свое тело, ощущать себя отдельным от него человеком. Ее укачивало, в мыслях проносилось множество образов, картинок, перед глазами вспыхивали разноцветные яркие пятна. Она любила его. Любви в ней хватило бы на целый океан. Она обнимала его так крепко - до красных отметин на теле, прижималась лицом к его лицу, шее, груди, водила губами по влажной соленой коже и растворялась в нежности и страсти, в цветочно-яблочном аромате которым была заполнена вся ее комната. Без лишних слов, громких признаний, она всем своим существом чувствовала, как бесконечно любима этим странным, удивительным, прекрасным человеком.

Глубокой ночью они лежали, опираясь на высокие подушки, в ее комнате. Светильник был погашен. Лунный свет из распахнутого окна мягко очерчивал корнуанский профиль. Высокий лоб и плавную, тонкую линию носа. Глаза его сейчас были совсем черными. Ей хотелось насмотреться, и наговориться с ним, потому что этих коротких встреч им всегда было мало.

Шло время, луна, прохладная и щедрая, показавшись в окне, закатилась куда-то за крышу дома. Его рассказ продолжался. Она уже знала, когда можно просить продолжения, и в такие моменты он действительно был расслаблен и умиротворен настолько, что свободно говорил о том, о чем молчал до этого долгие годы.

- Наш путь, в основном, проходил по воде. Я помню, что мы выходили на берег только для того, чтобы купить у местных немного вареного риса, завернутого в пальмовые листья, сушеной рыбы или мяса, а еще каких-нибудь фруктов, утоляющих жажду. Пресной воды нам всегда хватало впритык, потому что я вечно хотел пить и глотал воду, как кит. Сидя в лодке, я всегда изнемогал от жары. Особенно было плохо, когда над головой не было никакого навеса. В этом случае спасала лишь ночная прохлада. Ночевали мы обычно на берегу. Иногда нас приглашали в дом, но чаще мы просто спали в чужих лодках на сетях, под рыбачьими навесами, в каменных пещерах на берегу океана, под кустами на песке, в общем, где и как придется. Я часто просыпался ночами от громкого хруста, дикого воя, птичьего крика, шума ветра и моря. Открывая глаза, я видел перед собой светящееся звездами черное небо. Или же свод пещеры или шуршащий сухими пальмовыми листьями навес. Дни я не считал, но, кажется, путь наш тогда занял не меньше трех недель. Точно я теперь уже и не вспомню.

- Куда вы направлялись?

- Конечно же в Тратернию. Тратения - огромный город на севере нашей страны. Это очень, очень далеко от моего дома. Мой молодой отец, наверное, умирал от горя, отпуская меня. Но само это слово "Трате́ния" - оно значит для всех нас слишком много. Это место - колыбель, основа и опора нашей корнуанский цивилизации. Все наши правители проходят через ее школы. Через эти тратенийские жернова... В юности мы так их и называли.

Корнуанец повернулся и взглянул на нее в темноте. Он погладил Шерил по шеке и поцеловал ее в лоб. А затем продолжил.

- Город расположен на нескольких разноуровневых горных плато и занимает обширную территорию. Мне предстояло прожить там почти двадцать лет. И учиться, учиться... Без отдыха, перерывов. Долгое время меня поражало все, что я там видел. А там собрано столько всего... Шерил, это даже невозможно перечислить. Храмы возвышаются до небес, башни заполнены древними письменами, книгами и чертежами. Там бесконечные ремесленные мастерские, поля, фермы, горные рудники, озера... Снег, скалы, болота, джунгли и океан. Трате́ния это неприступный для чужаков, сильный и развитой город, но это и огромная школа. Нас должны были обучить всему, досконально, основательно. Как будто мы все были какими-то особенными. Но нам действительно полагалось знать и уметь все. И все эти знания и навыки можно было применять в жизни. Учеников не ограничивали в идеях, нам дозволялось очень многое. Более того, простые люди, жившие в Трате́нии, почитали нас почти так же, как почитают Правителей и Хранителей. Это казалось мне очень странным. Помню, как в совсем еще юном возрасте, я шел по улице и тащил на себе корзину грязного белья. В то время я еще жил при храме, в одном крыле с женщинами. Храм находился на горной возвышенности, и я помогал прачкам в их повседневной работе. Помню, там почти всегда было холодно. С облаков срывался мелкий снег, а я был весь синий от того, что страшно замерз. Руки у меня потеряли всякую чувствительность. Мне казалось, что на свете нет никого более жалкого и несчастного, чем я. Но, придя на место, я заметил, что женщина, принимая корзину, молча поклонилась мне. А затем и мужчина, на лошадях подвозивший к каменному бассейну бочки с водой. В тот момент я догадался, что они видят в нас будущее. Не тех, кто мы есть, а тех, кем мы должны стать. Это было удивительно, ведь мы сами пока еще не видели в себе ничего.

Любой ученик мог самостоятельно выбрать для себя путь, - продолжил он. -Пробовать и практиковаться. Нужно было лишь изъявить желание и дождаться разрешения. И стать ненадолго старейшиной. Или воином. Ученым, жрецом. Лекарем. Рассчитать количество будущих посевов, лечить больного или же проводить обряд... Написать стихи или музыку.

- А что было интересно тебе? - спросила Шерил.

- О, я каждую свободную минуту изучал карту мира. Морские пути и способы передвижения по воде на большие расстояния. Впрочем, я точно знал, что наша карта мира неточна. И что у нас нет сейчас таких кораблей, чтобы отправиться на край света. И нет инженеров, способных создать такие корабли. В это время как другие, живущие на материках, имеют все это. Когда я узнал про первые нападения на наши южные острова, то понял, что прочий мир настроен к нам враждебно. Мне очень хотелось изменить это и очень хотелось увидеть чужаков, услышать их речь и побывать их городах. Я был уверен, что смогу все изменить. Поэтому, став старше, я переключился на изучение философии и психологии человеческого общества. А также на экономику.

Меня поощряли и всячески поддерживали. Я мечтал стать исследователем и послом, но мои учителя пророчили мне судьбу Хранителя. И чуть позже я решил попробовать себя в этой роли. Мне разрешили сделать это несмотря на то, что количество моих взысканий к тому времени, было уже критическим.

- Так ты не был достаточно послушным?

- Мало сказано... - корнуанец тихо рассмеялся. - До определенного возраста я был ужасным учеником. Я был нервным, противоречивым и импульсивным, а кроме того, самонадеянным до идиотизма.

- Для подростка, тем более, мальчика, быть таким - вполне нормально, - заметила Шерил.

- Но дети Тратении обязаны взрослеть раньше. Слишком много им нужно успеть, слишком рано нужно начать. Я не сразу это понял. А когда понял, то испугался. Я не был готов к такой ответственности, но был я слишком горд, чтобы показывать свой страх.

- Должно быть, это было очень трудное время? Тебе жилось тяжело?

- Откровенно говоря, я не помню, чтобы мне было жилось очень тяжело. Мне не нужно было работать, чтобы прокормить себя. Школа давала ученикам необходимый для жизни минимум. Мы не были привилегированы, но и не были заброшены. У нас была простая еда, простая одежда. Комнаты, поделенные на шесть отсеков каждая. От нас требовалось только учиться и набираться опыта. Многим нашим детям, живущим в простых семьях на побережье, приходится начинать взрослую трудовую жизнь очень рано. Ну а на вашей земле дела обстоят еще хуже. В десять-одиннадцать лет ваши мальчики работают на производстве, в полях и шахтах, как полноценные мужчины. А я в этом возрасте совсем не ценил своей свободы и всех этих удобств. Я не находил себе покоя и был неуправляем. Сейчас я жалею о том, что так сильно огорчал своих учителей, потому что они меня любили — это я тоже понял не сразу. Меня нужно было заставить работать, а они жалели и берегли меня. Я убегал, нарушал режим, дрался. Как-то на тренировке я избил своего противника фустисом. Это такая очень прочная, длинная и тяжелая палка для борьбы. Делается она только из старого сухого бамбука. - Корнуанец поднял вверх руки и развел их, показывая ей длину палки.

- Я случайно пропустил удар, другой ученик попал своим фустисом в мое колено. Боль была такой сильной, что я упал и не сразу смог подняться. Я думал, что у меня сломана нога. Но нога оказалась цела и, едва сумев встать, со стыда за свою слабость, я набросился на него. Без предупреждения и нарушая все правила боя. Меня конечно же обезоружили, доставили к главному смотрителю. Он лишь взглянул на меня и без долгих разбирательств, велел на сутки запереть меня в сотенике. Это такой, созданный искусственно, каменный мешок, расположенный над обрывом. Место очень интересное и почти волшебное.

- Каменный мешок над обрывом? – тихо повторила Шерил.

- Да, похожий на колодец, только квадратный и без дна. Внутри него неровные шершавые стены. На входе, в камень встроена металлическая решетка, так что самому из западни не выбраться. Можно только стоять прижавшись к стенке на небольшом выступе. Шириной этот выступ ровно в один шаг. И снизу, с пропасти крепко задувает ветер. Мне еще повезло, ведь в ту пору было хотя бы тепло. Но ветер все равно был такой силы, что даже справить нужду, не обрызгавшись, было сложно.

- И это все происходило с тобой? - прошептала она. - Поверить не могу.

Корнуанец тихо засмеялся.

- Я это заслужил, поверь. Находящемуся в сотенике давалось время подумать. Или прыгнуть вниз, если терпения и интереса к жизни больше не осталось. Тратени́йская школа была известна тем, что слабые в ней не задерживались. Я, конечно же, не собирался прыгать. Стоял, как ящерица, вцепившись в камень. Помню, было видно, как подо мной течет горная река. Но она была так далеко, что казалась ручейком. Мне тогда действительно было очень страшно. Чуть позже я почувствовал, что мои злость и страх сменились умиротворением.

- Мне дико слышать о таком, - перебила его рассказ Шерил. - Ваши учителя строят такие колодцы для усмирения непослушных детей? Но как подобное наказание может вообще что-то воспитать в человеке, кроме ненависти?

- Испытать страх смерти? О, это дает очень много, - корнуанец улыбнулся, глядя в ее возмущенное лицо. -Меня многому учили не по книгам. Не забывай, из нас растили будущих предводителей. Я должен был научиться мыслить гораздо свободнее и шире, чем обычный человек. И я должен был понимать и принимать ответственность. А еще - терпеть и страдать так же, как все. Чтобы, поднявшись, не забывать о том, как бывает на самом дне.

Шерил некоторое время молчала. Задумавшись, положив руку ему на грудь, она смотрела в светящееся открытое окно. За окном была тишина. Глубокая, таинственная, неподвижная. Шерил думала о черноволосом мальчике на краю скалы. О его больном колене и о ветре, который задирал на ребенке одежду, трепал его волосы и сушил на глазах слезы.

- Значит, стать Хранителем ты готовился с детства. Власть в вашей стране не передается по наследству? - спросила она.

- Нет. Роль Хранителя нельзя получить, родившись во влиятельной семье. Если родители считали, что их ребенок достоин стать кем-то значимым: помогать людям и вести их за собой, то его в любом случае отправляли в Трате́нию. И это нужно было успеть сделать до определенного возраста. А затем о ребенке следовало забыть. Он, конечно, мог бы, при желании, навестить свою семью. Но и это могло случиться не раньше, чем через восемь-десять лет. А то и больше.

Он замолчал. Шерил хотелось слышать больше. Но и требовать от него дальнейшего рассказа ей было неловко. Она просто ждала. Смотрела и чувствовала, как медленно опускается и поднимается его грудь. Кожа его была теплой, нежной. Корнуанец повернул к ней лицо. Затем он приподнялся с подушки, но она опередила и поцеловала его в губы сама.

- Тебе, должно быть, очень печально вспоминать об этом?

- Вовсе нет, Шерил. Здесь не о чем печалиться. Спрашивай о чем хочешь. Я мог бы рассказать и сам, но я не знаю, что именно тебя интересует.

- Меня интересует все.

Она почувствовала, как он улыбнулся.

- Что ж... В целом, это была сложная, очень насыщенная и интересная жизнь. В чем-то она была однообразной: в каждом нашем дне присутствовал строгий режим: физические тренировки, многочасовая учеба и всякие практические занятия. Но занятия были такими интересными и разнообразными, что мы не замечали времени. Мы все взрослели и набирались ума. Бунтовали и смирялись, дружили, ссорились и мирились. Мы становились сильнее. Постепенно проходил год за годом. Я развивал свой ум, выносливость и вырабатывал характер. Когда я стал старше, то у меня появилось больше свободы и появились хорошие друзья. Но как бы ни было трудно и временами одиноко, я никогда не думал о том, чтобы вернуться. Свою семью я не забывал, но понимал, что они слишком далеко от меня.

- Твои родители хотя бы писали тебе письма?

- Никакой переписки между нами не велось. И я не помню того, чтобы кто-то из моих друзей получал письма или упоминал о родном доме. Наш холодный каменный город был слишком не похож на весь наш остальной мир, и мы были слишком заняты и слишком оторваны от прежней жизни, чтобы грустить и вспоминать.

- Мне все-таки очень жаль твоих отца и мать. Ты был их первенцем. Самым желанным ребенком. Но другого выхода у них не было, ведь так? У них рос одаренный мальчик и они знали, что нужно делать для того, чтобы он занял достойное место в этом мире. Алан..., а ты сам смог бы так поступить? Смог бы ты навсегда отдать собственного сына?

Он задумался. Затем приподнялся, опираясь на локти. Шерил увидела, что взгляд его стал очень серьезным. Он как раз собирался ей что-то сказать, но в это время металлическая рама ударилась о стену из-за резкого порыва холодного сырого ветра. А вдали, над лесом прогремел первый раскат грома.

- Идет гроза, - сказал он. - Вот почему на улице стоит такая тишина. Нужно закрыть окна.

Корнуанец поднялся. Шерил тоже поднялась и села в постели, выпрямившись посреди вороха мятых простыней. Волосы ее рассыпались по плечам, темные, волнистые. Ее лоб, грудь, мягкий нежный живот и колени светились, точно впитывая, а затем излучая туманный лунный свет. Она ждала, когда он справится, наконец, со старой скрипучей оконной задвижкой, обернется и посмотрит на нее.

- Отец Николас мне отказал, - сказал ей корнуанец, едва они только сели за стол. -Я не говорил тебе, но я уже несколько раз заезжал к нему. И в этот раз мы долго беседовали. Я так и не сумел его уговорить. Он все время ссылался на закон. «И при всем желании, он не имеет возможности, и что он до крайности огорчен нашим поведением». Чушь!

Шерил промолчала.

- Я найду другого священника. Обращусь в городскую управу. И схожу к судье, - добавил он.

- До тех пор, пока ты не станешь свободным, брак, между нами, скорее всего, будет невозможен. И я знаю, о чем говорю. Поэтому я прошу тебя, не трать сейчас на это время.

- Закон обязывает меня, как управляющего, платить в городскую казну налоги. И это довольно хорошие деньги, если посчитать годовой доход от твоей лавки. Но при этом, требовать что-то для себя мы не имеем права.

-Каландива, мне все равно, - сказала она.

- Нет, Шерил! Нет. Это несправедливо. Закон должен защищать тебя. Как и любого человека. Каждый раз, уезжая, я очень боюсь за тебя. И мне все это не нравится.

-Боишься? - удивилась она.

- Конечно. - Он строго взглянул на нее. - Конечно. Люди здесь живут уж очень простые. Как глиняные горшки. И мыслить для них - непривычно. А уж проникнуться чужими трудностями и проблемами - вообще невероятно.

- Алан, но я никуда не хожу! Даже на церковную службу. И целыми днями работаю на своей ферме. Меня никто не обижает. За эти недели уволилась пара работниц - не такая уж беда. Слухи и разговоры? Пустое! А эта мелкая лавка, которую мне пришлось прикрыть? Да пропади она пропадом! Кое-кто из деревни, у кого в хозяйстве нет ни козы, ни коровы, теперь таскается за молоком на ферму. И ведь в каждом доме есть дети, которых нужно чем-то кормить. Думаешь, Райт, отказав мне в аренде, оказал деревне хорошую услугу? Ох, да мне плевать на это все! Мы-то с голоду точно не умрем.

- Я беспокоюсь вовсе не об этом, - ответил он. - Сейчас ты не защищена законом. И в будущем...

Он не стал продолжать. Но она и без его слов поняла, о каком будущем он говорит. И от этой мысли по ее телу волной пронесся жар.

- Алан, сейчас не смотри так сильно вперед. Не нужно беспокоиться о будущем, которое еще не наступило. Пожалуйста.

Шерил разлила по чашкам чай и кликнула Алисию, которая в это время занималась шитьем в своей комнате. Девочка вышла к ним шагая ровно, с прямой спиной и приподнятым подбородком. Этим утром Каландива довольно долго вышагивал с ней по гостиной, выправляя ее осанку с помощью какой-то кривой, сломанной в саду палки. Он стучал шее, спине и коленям Алисии, заставляя ее ходить прямо, не горбиться и не шаркать ногами. Он был все время недоволен и так сильно придирался к ней, что практически довел девчонку до слез. Но зато урок был хорошо ею усвоен.

Глава 16

Со времен молодости Катарины и Джеймса Коутс свежее молоко на ферме не скисало так быстро. А ведь это было первым признаком того, что кто-то влюблен. Да и дело было не в одном лишь только молоке. Весь воздух, до самого высокого неба, этим летом был пропитан ароматами цветущего шиповника и спеющих яблок. Покой, умиротворение и счастье окутали маленькую ферму точно легкое невидимое божественное покрывало. Приходящие за молоком, яйцами и сыром посетители ожидающие увидеть на ферме грязь и запустение, вместо этого изумлялись чистоте и тишине. Каждый из них видел спокойный мирный труд и встречал добродушное отношение. Вся грязь, льющаяся на имя Шерил Коутс в деревне и по всей округе, там же и оседала.

Все шло по-прежнему. Молодая хозяйка работала теперь за троих. С раннего утра до позднего вечера она трудилась в Молочном домике. Спокойная, неторопливая, неизменно приветливая и невероятно прекрасная. В девятнадцать лет она не виделась окружающим такой красивой, как теперь, в свои тридцать. Она была настоящей хозяйкой, повелительницей своих угодий и ей подчинялись по одному лишь короткому жесту. Глаза ее сверкали, кожа сияла и, освещенная солнцем, казалась почти прозрачной. Маленькие темные губы были цвета бордовой розы, а щеки налились здоровым, свежим румянцем. Плечи ее были расправлены, голову и спину она держала неизменно гордо. Волосы Шерил теперь часто подвязывала платком и лишь тонкие и нежные вьющиеся кольцами пряди на ее шее напоминали о том, какое буйство и какая красота прячутся на ее голове под тонким слоем хлопчатобумажной светлой ткани.

В их жизни ничего не изменилось. Много времени корнуанец все так же проводил в городе. Когда он ненадолго приезжал на ферму, то они с Шерил часто уходили на луг, осматривать траву и поля. При этом они шагали на расстоянии не менее четырех-пяти футов друг от друга. Когда они усаживались вместе со всеми за поздний завтрак, то почти не разговаривали между собой. А при высадке из коляски руку Шерил неизменно подавал Эмиль, в то время как корнуанец занимался другими делами.

Но стоило увидеть их находящимися рядом - все становилось понятно. Счастье, исходившее от них, разливалось вокруг щедрой рекой, как свет, проникая во все и во всех, озаряя, согревая и излечивая. Смотреть на них было немного больно, все равно, как смотреть на солнце - до того они были прекрасны и неповторимы. Мир, созданный ими двумя, был красивым, чистым, прозрачным и хрупким, точно хрусталь. И от этого всем окружающим было немного страшно.

Благопристойное молчание на кухне Молочного домика сохранялось только благодаря усилиям Элисон. Элисон Уинстон строго следила за всеми. Было дело, одна из работниц, девушка по имени Джина, увидев через кухонное окно хозяйку и корнуанца, идущих по направлению к дому, весело сказала:

- Ручаюсь, если у них когда-нибудь родятся дети, то это будут самые красивые дети на свете. Только вот, очень интересно, а будут ли у них расти на головах рога?

Элисон стоявшая в это время за мойкой, все слышала. Не произнося ни слова, она вскинула сырое, тяжелое полотенце и огрела Джину по спине и шее со всей мочи. И затем, когда маленькая Джина тихо плакала в углу кладовой от боли и стыда, Элисон склонившись над ней, тихо шипела:

- Одно глупое слово превращается в сплетню. А сплетня, она как снежный ком, навалится, да так, что того и гляди, сломает хребет. А впереди зима, Джина. И если ты не закроешь свой рот, то уйдешь отсюда прямо сейчас. Так что молчи. Думай, что хочешь, но держи свой рот на замке.

- Но я же не имела в виду ничего дурного. Ведь всем известно, что они вместе. Так разве же это теперь секрет?

Элисон выпрямилась, нависая над ней и уперлась кулаками в свои бока.

- А не пора ли тебе домой, милочка? Как я погляжу, ты совсем ничему не учишься.

После этих слов Джина снова зарыдала в голос.

- Кто же будет кормить моих младших братьев? Работы в нашей деревне нет почти никакой. Наш отец на заработках, а матушка совсем одна с кучей ребятни!

- Ты всегда можешь пойти на поле. Убирать картофель и фасоль. И там никто не осудит тебя за твой длинный язык. Будешь разговаривать с одними воронами.

- В поле? О, нет.... Прости меня, Элисон, пожалуйста, прости. О, мисс Шерил!

Увидев мелькнувшую в прихожей стремительную и тонкую фигуру хозяйки, Джина сорвалась с места и бросилась к Шерил, хватая ее за руки.

- Да что у вас здесь происходит? Элисон?

- Некоторых особ приходится воспитывать даже тогда, когда они становятся взрослыми. Но, глупость, кажется, совершенно неискоренима, - ответила старшая молочница.

Шерил внимательно посмотрела на обеих. А затем рассмеялась.

- Джина, иди на кухню и займись делом. И перестань плакать, иначе твои соленые слезы попадут в молоко. А ты, Элис, иди со мной. Нас еще ожидает в погребе целая куча сырных голов. Ведь ты не забыла?

- Ох, мисс Шерил...

- Лишившись еще одной работницы, я сама протяну ноги. - Шерил произнесла это с улыбкой и совершенно спокойно. -Мне нужны рабочие руки, мне нужна помощь. Городская лавка приносит прибыль, и она не должна пустовать.

Шерил выглядела уверенной и сильной. Элисон лишь молча кивнула в ответ.

- Я не буду выгонять ее. На этот раз. Но все-таки накажу, пусть поплачет как следует.

- Не стоит, Элисон. Я этого не хочу.

Сказав это, хозяйка фермы направилась в подвал. Элисон тихо вздохнула.

***

В середине лета миссис Марек поправилась. Этому удивились не только соседи, но даже ее собственные дети. Перенесенная тяжелая хворь лишила ее возможности ходить, но старуха продолжала жить. Теперь она все время лежала или сидела в постели, в большой и светлой комнате, на втором этаже своего дома. И указывала правой рукой на то, что было ей нужно. Левая рука у нее больше не работала.

Убедившись, что матушка больше не умирает, сестры разъехались. Джейсон нанял для матери сиделку. И отдельную горничную, которая ежедневно меняла постель и обтирала свою подопечную мокрым полотенцем, переодевала и кормила ее. В доме стало очень тихо, но в целом, ничего не изменилось. Ничего, кроме появившейся после разрыва с Шерил и с тех пор грызущей и мучившей Джейсона душевной боли. Эта боль была с ним постоянно, она стала его тенью в погожий теплый день, она стучала дождем по крыше, она прилетала вместе с запахом сухой травы и пела птицей в ветвях дерева. Это продолжалось изо дня в день. Когда он просыпался, ел свой завтрак, ехал по делам и работал на ферме. А особенно - когда он ложился спать в своей большой и светлой, чистой комнате. Последний разговор с Шерил точно заморозил его душу. Джейсон не мог поверить ни ей, ни многочисленным, обрастающим все новыми подробностями слухам о ней. Он страдал от этих грязных сплетен, от чужого прикосновения к его поруганной любви, от унижения, сочувствия и насмешек, от беспощадного равнодушия Шерил и от собственной слабости. Но Джейсон Марек был хорошим человеком. Его упрямый, терпеливый, добрый характер не позволял ему долго злиться. И поэтому он все искал ей оправдание и думал, думал, думал... Вывод напрашивался лишь один - корнуанский мужчина околдовал ее.

Не в прямом смысле слова, конечно. Но своим лицом, манерой говорить, уверенностью, которая не иссякала в нем ни на минуту, чего бы с ним только не происходило. В глубине души Джейсон понимал, что не может соревноваться с ним. Как ни старайся, он не сможет превзойти чужестранца ни в обаянии, ни в красоте. Да и в уме тоже..., как ни печально было признаваться в этом самому себе. Но он продолжал искать решение, и каждую свободную минуту его мысли возвращались к тому, как устранить этого сильного соперника.

Жить с ними по соседству было невыносимо. Они, кажется, наслаждались своим отчуждением от мира. Никто из них больше не показывался ни на церковной службе, ни в деревне. Лавка Коутс, девять лет проработавшая в деревне без единого выходного дня, закрылась. Мистер Райт при первой же встрече, предложил Джейсону это место и тот согласился. Джейсон легко мог бы завести несколько лишних коров, продавать молоко и сливки, и таким образом, лишить Шерил части ее деревенских доходов. Но у него не поднималась на это рука. Он завез и до отказа забил лавку скобяными изделиями, нанял торговца, но дело шло из рук вон плохо. Деревенские были слишком бедны, чтобы покупать эти изделия часто.

Он измучился и похудел. Работа была в тягость. Кроме того, его очень задевали сочувствующие взгляды знакомых и некоторых, живущих неподалеку друзей. Ему было невмоготу думать о том, что ее любит другой. И не просто другой, а тот, кто по идее, вообще не мог быть с ней. И что она, столько лет державшая против него оборону, после нескольких месяцев знакомства, добровольно сдалась этому пришельцу, которого сама же и притащила на свою землю.

Что особенно поражало Джейсона, так это то, что он сам, ослепленный любовью, помог Шерил выкупить жизнь и здоровье этого человека. А ведь у нее в тот день попросту не было достаточно денег. И не одолжи он ей эту, довольно-таки крупную сумму, она уехала бы из Уорентона ни с чем. И, возможно, через пару дней, она навсегда забыла бы о нем.

Джейсон бессильно сжимал кулаки. Он помнил, как и сам, подолгу общаясь с ним, попадал под его тягучее, живое обаяние. Ему нравилось слушать чужестранца, нравилось смотреть на то, как тот говорит. Было что-то особенное в его лице, том, как мелькали его ровные белые зубы, в его приветливой, добродушной мимике, и даже в том, как он дышит, раздувая тонкие изящные ноздри. Часто находясь в дороге и не отвлекаясь ни на что другое, управляя коляской или неспешно передвигаясь верхом, Джейсон задумывался о том, какую роль красота играет в жизни человека. Казалось бы - ну что за глупость? Она - совсем не главное, есть множество, великое множество вещей куда более серьезных и значимых... Но, между тем, именно она дает первое впечатление и диктует свои правила: направляет, принуждает, приковывает, переиначивает, опьяняет, ломает, губит и правит. Стоит лишь один раз пойти на поводу у своих чувств и мечтаний.

Марек был уверен, что будь корнуанец уродлив, как старый пень, она бы даже не взглянула на него во второй раз. Она, возможно, и захотела бы его спасти, дала бы ему кров и работу, но не более того. Не стала бы заводить с ним дружбу и, тем более, влюбляться в него. Но этот человек родился под счастливой звездой. Он был слишком умен и слишком заметен. Джейсону казалось, что причина того, что он сейчас счастливо живет, занимая его место - именно в этом. То, как тянутся к нему люди, с какой жаждой они все стремятся им завладеть и обратить на себя его внимание... в этом было что-то странное и колдовское. Расспрашивая знакомых и называя имя корнуанца, Джейсон многое узнал у нем. Ярость его не утихла, но он стал понимать больше. Было ясно: до сих пор судьба играла с этим человеком как кошка с живой мышью. И пока ему удавалось не просто выживать, но и каждый раз одерживать победу.

Одним будничным утром Марек направлялся в Уорентон. При себе у него была довольно крупная сумма денег, которую он намеревался внести в банк. Кроме того, он хотел навестить двух своих друзей и в их компании немного отвлечься. Так, как это было принято среди холостых одиноких мужчин. С выпивкой, играми и, возможно, походом в какие-либо еще, интересные и не совсем приличные места. Но мысли его все равно продолжали виться вокруг одного.

А ведь я мог бы даже не думать о таком, - с тоской размышлял он. -Справил бы дела в банке, накупил подарков и несся бы обратно, домой. К любимой жене. К единственной. А теперь, я надеюсь найти женскую ласку в каком-то паршивом месте на краю города спрятанном от глаз приличных людей за высокой старой кирпичной заводской стеной. Какое-то время будет весело. Особенно, если хорошо выпить. Но затем станет еще хуже, - он это знал. Да и разве можно утолить этим грязным и унылым способом свою глухую и болезненную тоску по другому человеку? Все это лишь имитация, обман, издевательство над своей душой. Когда ты любишь, когда душа и тело болезненно отзываются на упоминания о ней, когда хочется взять и порвать в клочья того, кто плохо говорит о ней, и когда ты все еще не можешь поверить в то, что остаешься в стороне. Что ты - чужой, посторонний в ее жизни. И что ты не нужен ей ни в каком виде.

От собственной бесхарактерности, простоты и неудачливости ему стало совсем худо. Но он все равно упрямо ехал вперед, минута за минутой, терпеливо и печально ведя этот бесконечный внутренний монолог.

Утро было пасмурным, сухим и теплым. Лес, темный, неподвижный, стоял стеной по обе стороны дороги. Лес всегда казался Джейсону мрачным и опасным. Особенно ночью. Хорошо, если луна видна и висит высоко. Тогда лошадь сама знает куда ей идти. А вот если луны нет, то масляный светильник только усугубляет дело. А из этой сплошной, высоченной стены из деревьев и кустов, того и гляди выскочит прямо на спину какой-нибудь оголодавший волк.

Но сейчас было светло, тихо. Джейсон ехал не спеша, задумавшись и таращась на дорогу невидящим взглядом. Он очнулся лишь когда заметил впереди приближающуюся к нему черную маленькую коляску.

Сердце его забилось быстрее, он весь напрягся, почувствовал, как подмышками и на шее выступает пот. Дорога была узка, но все же не настолько, чтобы два экипажа не могли разъехаться. Джейсон дернул поводья. Его конь не понимал, чего хочет хозяин и не слушался, но Марек настоял на своем, заставляя неразумное животное встать боком и таким образом перекрыл всю дорогу.

Каландива был один. Джейсон, конечно же, узнал его еще издали и теперь рассеянно думал: а смог бы он убить его сейчас? Свидетелей рядом не было. Будь у него при себе, к примеру, заряженное охотничье ружье, смог бы он выстрелить по человеку в упор? Так, чтобы от выстрела разнесло всю его черноволосую рогатую голову?

На голове у корнуанца была дорогая и модная соломенная шляпа, украшенная широкой черной лентой. Защита от солнца, пыли и от чужих взглядов. Он выглядел прекрасно. В светлой тонкой рубашке с широкими складчатыми рукавами, черном узком жилете с блестящими выпуклыми металлическими пуговицами. Шею его украшал шелковый фиолетовый галстук. Он сидел с прямой спиной, стройный, спокойный и самоуверенный.

- Доброе утро.

Спрыгнув на землю, Джейсон поздоровался первым. Он сводил пристального, тяжелого взгляда с чужого лица.

- Каландива, ты, вообще, как? Я слышал, что ты принял крещение. Это правда? Ну и как ты себя теперь чувствуешь? На тебя уже снизошла небесная благодать? И ты молишься нашему богу? Можешь не отвечать. На самом деле, кого в наше время волнуют такие вещи? Но ведь теперь, с крестом на груди, тебе стало гораздо удобнее? Ты подстраиваешься и сливаешься с любым местом, в которое попадаешь. Находишь удобные рычаги, дергаешь за нити, которые сам же и привязываешь незаметно. Так же было и на корабле, где ты стал помощником доктора и благодаря этому, выжил, так же было и у Питерса Голсуори, которому ты заменил и друзей, и семью. И он, бедняга, кажется, до сих пор ищет тебя по всему свету.

Корнуанец сидя в своей коляске, выслушал его. Поводья в его руках были крепко натянуты. После того, как Джейсон замолчал, он не спеша сошел на землю.

- Джейсон, мне показалось, что с твоей лошадью что-то случилось.

Джейсон Марек скривился.

- Уходишь от ответа? Иногда мне кажется, что ты не живой человек, а злой дух. Возможно, ты действительно умер на том проклятом корабле, а теперь мстишь всем нам, по очереди забирая наши души. Зачем ты пришел сюда, если не за этим?

Корнуанец закинул поводья на шею Агаты и шагнул навстречу фермеру.

- Джейсон, говори все, что хочешь мне сказать. Я тебя выслушаю. И, если смогу, отвечу. Но только, если в твоем саквояже не лежит пистолет. Ты, однозначно, не тот человек, которого я хотел бы видеть последним перед своей смертью.

Джейсон сдавленно вздохнул.

- Нет, Каландива. Я еще не купил себе пистолет. Да и дуэли сейчас запрещены. Но знаешь, я бы хотел показать тебе кое-что.

Он подошел к нему вплотную. А затем распахнул свой саквояж.

- Загляни внутрь. Как видишь, здесь находится хорошая сумма. Я бы даже сказал, что она очень и очень приличная. В Локторне ты как рыба в воде, я сам это видел. И тебе там хорошо. Бери все. И возвращайся туда. Ну зачем тебе далась эта маленькая ферма и этот паршивый провинциальный городок? С твоим умом ты только прозябаешь здесь. Кроме того, я ведь могу добавить к этому еще. Если мы с тобой сейчас поедем в банк, то я не поскуплюсь...

Джейсон замолчал, потому что корнуанец внезапно положил свою руку на его плечо. Это был скорее дружеский жест, но рука была тяжелой.

- Прекрати унижаться. Ты ничего не добьешься. Тебе придется ее забыть.

Джейсон дернулся, услышав это. Внезапная, как удар молнии, ярость оглушила и ослепила его. Сам не понимая, что делает, он размахнулся и ударил чужестранца по лицу. Кулак у Марека был большой и крепкий и поэтому Каландива упал на дорогу практически навзничь.

Ненависть бурлила и искала выхода. Отшвырнув саквояж, Джейсон набросился и несколько раз, куда придется, ударил ногой лежащего на земле человека. Пыль на заезженной дороге поднялась столбом и слабые солнечные лучи, проникшие сквозь облачную прореху, окрасили ее в розоватый оттенок.

- Да как ты смеешь? Ты слуга! Ты - преступник! - закричал Джейсон, склоняясь над ним и хватая его за одежду. - О тебе никто не вспомнит! Никто не станет тебя искать! Ты и сам никто! Да я прямо сейчас убью тебя!

Агата, испугавшись возни и дикого крика, шарахнулась в сторону и остановилась у края леса, лишь потому что коляска зацепилась колесом за высокий пень. Мужчины дрались. Джейсон навалился на противника сверху, пытаясь схватить за горло. Но Каландива, лежа на спине, перехватил его запястья. Он ударил Марека коленом в живот, скинул его с себя, вскочил и неуловимым, стремительным движением вывернул его руки.

Кости и суставы затрещали. Марек взвыл от резкой тупой боли. Услышав его глухой крик, корнуанец ослабил хватку, но не отпустил. Обхватив Джейсона за шею локтем, он крепко надавил на нее, а второй рукой продолжал удерживать его заведенные за спину руки. Они оба стояли на коленях, посреди дороги, покрытые пылью и брызгами темной крови.

- Я никому из вас не слуга, Джейсон, - прошептал Каландива, со спины прижимая его к себе и почти касаясь уха Джейсона своими блестящими, окровавленными, как у вампира губами. - Я всего лишь был вежлив с тобой. Ты знаешь... Очень, очень далеко отсюда. Я родился для того, чтобы быть защитником и опорой для своего народа. Люди шли ко мне за советом и помощью. И я был счастлив, живя на своей земле и выполняя свой долг. Чуть больше года. До тех пор, пока завоеватели не пришли на мои острова. На огромных кораблях. С оружием и взрывчаткой. Они объявили себя главными на нашей земле. Они разрушили наши дома. Убили наших стариков и наших воинов. И забрали себе оставшихся мужчин, женщин и детей. На своем корабле они насиловали наших девушек. А большая часть детей не перенесла долгого пути. Их тела каждый день сбрасывали в море. А мне только и оставалось, что смотреть на это. Вот - все мои господа... А ты, и подобные тебе, для меня - никто! И ваши жалкие, мелкие души мне совершенно не нужны!

Марек дергался, пытаясь освободиться. Вытаращив глаза и беспомощно хватаясь руками за крепкий чужой локоть, он делал себе только хуже. Он задыхался. Корнуанец понял это, ослабил свою хватку и отступил. Джейсон захрипел, завалился на землю, хватая ртом воздух. Он все никак не мог продохнуть. Горло у него точно было сжато, и он лишь беспомощно, точно ребенок, хватался за него руками.

Каландива поднялся на ноги, выпрямился и посмотрел на него странным, неживым взглядом. Но затем он точно очнулся. Наклонившись, он схватил Марека за ворот.

- Тише. Спокойнее. Все нормально. Теперь дыши. Понемногу. Нет. Не пытайся вдохнуть глубоко. Джейсон! Дыши медленно.

После этого он заставил его лечь на бок, опустился перед ним на колени и прижал к земле.

- Не шевелись. Опусти руки. Вот так... Теперь ты дышишь? Не спеши. Я, видимо, перестарался. Я не хотел доводить до такого. Но лучше бы тебе меня больше не злить. Это может закончится плохо для нас обоих.

Чуть позже Марек сидел на земле, привалившись спиной к колесу. Он медленно приходил в себя. Голова у него кружилась, а желудок крутило спазмами так сильно, что его стошнило. Он исподлобья смотрел на корнуанца, который стоя чуть поодаль, у своей коляски, вытирал с лица и шеи кровь каким-то мятым платком. Слова, которые он сказал в тот момент, когда душил его, отпечатались у Джейсона в мозгу каленым железом.

- Я не виноват в твоих бедах! - прохрипел Джейсон, глядя ему в спину. - Я не тот, кому нужно мстить, я не желал смерти вашим детям. Вы сами должны были защищать их лучше. Вы привыкли жить расслабленно и беззаботно. За это и поплатились.

- Жить беззаботно? Так значит... этим наш народ заслужил такую участь? - корнуанец обернулся. Лицо его стало в этот момент очень злым. Он в несколько шагов приблизился к Джейсону и склонился над ним.

- Глупый человек. Ты хочешь сказать мне, что все те ужасы, которые вы несли нам, мы - заслужили?! Ты в этом уверен? Но я тебе скажу - нет! Вы не имели права соваться к нам с оружием! Вы - воры, убийцы и предатели. Вы трактуете вашу главную книгу, как угодно вам и ваши священники дарят отпущение практически любых грехов! Я столько лет пытаюсь понять - и не могу! Как? Как человек может прийти в чужой дом и застрелить его хозяина. А потом взять его жену. Задушить их ребенка, который плачет в своей кроватке! И после этого - вернуться домой. И быть прежним. Вернуться к своей жене и своим детям, любить так же, как и раньше. Скажи мне, Джейсон?! Если у тебя только найдется честный ответ! Потому что я не знаю!

Корнуанец резко замолчал. Схватившись за свою грудь, а второй рукой за дверцу коляски, он наклонился и уставился в землю. Кажется, ему стало плохо. Джейсон тяжело, через боль, дыша, пристально следил за ним глазами.

- Ты хочешь понимать людей? Ну так стань человеком. Спустись с небес. Тебе не кажется, что ты сам слишком хорош для этого мира? Ты разве не понимаешь, что люди - жадная и хищная стая. И все, что делает нас хорошими: вера, честность, порядочность, любовь к ближнему - у многих этот слой не толще пыли, которая покрывает их одежду. Чуть что - и все это слетает с них, обнажая истинную сущность. Неужели на твоем проклятом острове жили одни святые? Я ни за что не поверю в это.

- Мой народ живет по-другому, - глухо отозвался корнуанец. - Мы по-другому воспитываем своих детей.

- Значит, тебе повезло. Тебе и твоим соплеменникам не нужно было бороться за выживание каждый свой день среди этой чертовой толпы. Возможно, вам действительно живется легче. И поэтому ваши люди более порядочны и добры.

Джейсон со стоном выпрямил спину. А затем медленно, цепляясь за колесо, поднялся на ноги. Вид у него был совершенно нездоровый, вся одежда была покрыта слоем серой пыли.

- Мне жаль тебя, Каландива. Ты несчастный человек. Свою молодость ты прожил в прекрасном месте. В своем идеальном, но слабом мире. А здесь тебе места нет. Я вижу, как в своей душе ты ненавидишь всех нас. И презираешь. Ты покушаешься на чужое, пользуешься людьми и играешься ими, как ребенок игрушками. Ты ничего не боишься, потому что тебе нечего терять. Зачем ты вообще принял нашу веру? Ты ведь презираешь и ее тоже!

- Это неправда. Я принял веру ради нее.

Марек, услышав это, горько и презрительно усмехнулся.

- Какие слова! Я думал об этом. Конечно... Как еще можно очаровать и завоевать женщину? Совершить ради нее красивый поступок. Тебе это удалось. Ну и что ты будешь делать со всем этим дальше? Да что вообще творится у тебя в голове? Ты хоть бы немного подумал о ней, прежде чем..., э-эх, черт бы тебя побрал!

Джейсон с трудом наклонился и поднял свой извалявшийся в пыли, лежащий с разинутой пастью саквояж.

- Мне очень жаль ее. Она будет всю жизнь страдать из-за того, что связалась с тобой. Ты не сможешь ее защитить. У тебя самого явно есть какое-то душевное расстройство. Ты сумасшедший или близок к этому. Скорее всего, так оно и есть. Учитывая то, сколько ты всего перенес.

- Нет, Джейсон, ты ошибаешься. Я всего лишь воспитан другой культурой. А находясь рядом с ней, я становлюсь сильнее и лучше. Я думаю о будущем и просто живу. И я сделаю все для ее счастья.

Джейсон, косо глядя на высокую фигуру корнуанца, на его рогатую голову и побледневшее, разбитое лицо, уныло покачал головой.

- Стало быть, ты ее любишь? Каландива, ты говоришь об этом мне?! Думаешь, мне приятно слышать такое? Думаешь, ты меня этим успокоишь?

- Я не думаю о тебе ничего, Джейсон. Но ради нее, если у тебя сохранились к ней и чувства, и уважение, и ради себя самого – смирись. Я вижу теперь, что ты очень страдаешь. Но я ничем не могу тебе помочь. И еще, поверь - я никогда не желал тебе зла.

Джейсон сплюнул в сторону. Потер онемевшее лицо руками.

- Она ведь была моей невестой… Иногда, очень часто, мне хочется тебя убить. Возможно, когда-нибудь я все-таки не удержусь. Езжай, Каландива, черт с тобой. Уезжай уже отсюда! А я поеду своей дорогой.

Глава 17

Корнуанец всерьез увлекся своей новой идеей. Вместе с Уокером он ненадолго съездил в столицу и договорился о приобретении двух механических швейных машинок. Спустя пару недель машинки были доставлены в Уорентон по железной дороге в двух больших и неподъёмных деревянных ящиках, укутанные соломой и тряпками. Все следующие дни он, с утра до вечера, занимался их изучением, а также, обустройством швейной мастерской. Шерил лишь раз навестила его за это время, осмотрела пока еще пустую, небольшую и светлую комнату на втором этаже дома, присела за рабочий стол будущей модистки. Когда корнуанец показал ей, как работает швейная машинка, Шерил едва ли что не задохнулась от восторга.

С этого момента блестящий, покрытый лаком и узорами, мудреный, лязгающий, холодный механизм с удобной гладкой ручкой, сверкающий новенькой иглой, стал ее навязчивой идеей. Те легкость, скорость и маневренность, с которой он творил по ткани идеальные, ровные стежки, вызывали в ней приступы экстаза.

Корнуанец, устроившись на стоящей вдоль стены некрашеной резной скамье, опустив подбородок на сплетенные пальцы, не отрываясь смотрел на ее тонкую фигуру в старомодном платье. Видеть ее в новой обстановке ему было непривычно.

- Шерил, я куплю для тебя точно такую же, - пообещал он. - Ты сама сможешь шить себе все, что захочешь.

Она гладила руками холодный металл и рассеянно качала головой.

- Да, да… Эта вещь - чудо. Человек, придумавший такое изобретение - гений. Только подумать: как много всего можно успеть с такой машиной и сколько всего можно придумать, - говоря это, она обернулась и взглянула на него. - Каландива, с тобой все в порядке?

- Конечно.

Шерил оставила машинку и подошла к нему. Складки ее легкой широкой светлой юбки коснулись его коленей. Он, все так же, сидя на скамье, поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. А затем чуть подался вперед и, закрыв глаза, коснулся губами ее теплой руки.

- В Локторне ты был у доктора? - спросила она, усаживаясь рядом с ним.

Он кивнул.

- Все в порядке. Нет, - корнуанец улыбнулся, увидев ее приподнявшуюся левую бровь, - Я не стану тебя обманывать. Доктор Ларами – отличный специалист. И мы знакомы с ним уже много лет, поэтому он хорошо осведомлен о состоянии моего здоровья. Он всего лишь назначил мне какие-то слабые опиаты, для спокойствия. Но от них мне слишком уж дурно. Шерил, я прошу тебя, не волнуйся обо мне.

- Я бы хотела тебе верить.

- Мистер Ларами сказал, что я выгляжу счастливым. А счастье — это тоже нагрузка на сердце. Но разве может быть такое, чтобы я любил тебя меньше?

Он снова потянулся к ней, склонил голову и прижался лбом к ее подбородку.

- Я стосковался по тебе. Мне тебя не хватает, Шерил…

В это время на гулкой деревянной лестнице, ведущей в будущую швейную мастерскую, послышались тяжелые шаги.

- Уокер такой сухонький и легкий, но шагает так, будто весит двести фунтов, - сказал корнуанец принимая прежнее положение.

- Каландива! Ткани подвезли! - крикнул с лестницы старик.

- Да неужто ты все рулоны взвалил на себя? - ответил тот, вскакивая с места и бросаясь ему на помощь.

Оставшись одна, Шерил, глубоко вздохнула, унимая свое сердце. Он говорил ее словами и жил одними с ней чувствами. И, бывали моменты, ей хотелось увезти его домой насильно. Но было еще слишком рано. Он должен был закончить свои многочисленные дела.

Она еще раз осмотрелась. Новенькие, красивые, блестящие швейные машинки в этой скучной и пока еще пустой комнате казались нереальным видением. А ей пора было возвращаться на ферму. Она прекрасно понимала, что в этот самый момент происходит в Молочном домике и знала, как важна ее работа. Справляться без ее помощи девушкам было гораздо сложнее.

Провожая Шерил до коляски, Каланди́ва ненадолго задержал ее на темной узкой лестнице. Он крепко обхватил ее за талию и всего на одну секунду прижался губами к ее виску.

- Я приеду завтра вечером. Обещаю.

Шерил кивнула. Ей было неловко оттого, что из-за его близости она мгновенно слабеет. Ноги ее едва держали. Он почувствовал это, легко подхватил ее на руки и осторожно спустился на первый этаж.

В маленьком квадратном коридоре было темно. А в большой комнате, начинавшейся справа от лестницы слышались женские голоса. Там располагалась пекарня. Запах свежеиспеченного хлеба распространялся по всему дому. Он вместо со сквозняком вылетал на улицу через приоткрытую, украшенную простыми стеклянными витражами деревянную дверь. На улице было солнечно. На видимой части ярко освещенного тротуара мелькали прохожие, цокали копыта и громыхали колеса.

Почувствовав под своими ногами твердый деревянный пол, Шерил отступила от корнуанца на пару шагов. Ей не хотелось, чтобы кто-то глазел на них.

- Береги себя, - она улыбнулась. А затем шагнула в охваченный золотистым светом дверной проем.

***

В отсутствие дополнительных рабочих рук ей приходилось трудиться на ферме до изнеможения каждый божий день. С началом августа она каждую ночь проводила в его комнате. И не столько из желания ночевать там, сколько из необходимости, потому что ей не хотелось тратить время и остаток сил на дорогу. Дом ее был заперт и только Грейс приходила туда раз в день, чтобы проверить замки и убедиться, что все в порядке. Крестница ее тоже на время вернулась в отчий дом, а днем приезжала вместе с отцом и помогала на ферме.

Шерил оставалась все такой же стройной и худощавой. Но стала более сдержанной и молчаливой. Она знала, как много говорят о ней за ее спиной и как пристально за ней следят. И как ждут ее разочарования, сожаления, окончательного падения. Но она изначально понимала, что расплата за ее любовь будет именно такой, поэтому терпеливо и молча сносила все это.

Руки ее стали красными, а лицо загорелым. Волосы, наоборот, посветлели на солнце и порыжели. Она часто выбегала во двор без косынки и без шляпки. То за яйцами, то набрать ведерко чистой воды, то проверить в хлеву своих коров, возвратившихся вечером с луга. В середине дня, как и прежде, она часто уходила в поле. Присаживалась в тени старого дуба и доставала из кармана маленькие свернутые в конверты записки. Каланди́ва каждый раз передавал ей записки через Уокера и у нее накопилась их уже целая стопка.

Его каллиграфический витой почерк, его слова и смятые им уголки бумаги. Она читала, затем раскладывала записки на траве, а после ложилась и прижималась к ним лицом.

Сердце ее было переполнено любовью. Ко всему, что он делал, к чему прикасался, о чем рассуждал и упоминал. Каждое ее воспоминание о нем было пронизано этой преданной, чистой любовью. Но, вместе с тем, это было очень выдержанное и зрелое чувство. Шерил и сама удивлялась себе. У нее не было желания привязать его к себе, как-то удержать или самой намертво прилепиться к нему. Она понимала его характер. Этому нездешнему человеку нужны были размах, воля и интерес. Возможность делать то, что он хочет, и как он хочет. И она ему не мешала. Машинки стоили слишком уж дорого. Она знала, что деньги на их покупку он у нее не брал, у нее их столько попросту не было. Это очень удивило ее, но постепенно, исходя из рассказов Уокера, она начала догадываться о том, Каландива поддерживает свои столичные связи, и что он вовсе не одинок. Он не мог больше жить в столице, но у него явно оставались там друзья, связи с корунанской общиной и бог еще знает с кем... От этого ей было слегка тревожно.

Впрочем, особо ей некогда было размышлять. Она трудилась, крутилась весь день на кухне, словно крыльчатка в маслобойне. В одном и том же, уже порядком потасканном сером платье. А к вечеру, цепляясь за стену, тихо уползала наверх. Раздевалась, кидала платье на стул, ложилась в постель и, едва потушив свечу, засыпала, вдыхая запах его волос, оставшийся на подушке. А утром, еще до рассвета, ее будил крик петуха.

Одним вечером, вернувшись к себе домой, Шерил обнаружила в почтовом ящике несколько писем. Все они были из столицы, от ее дяди. Она положила письма в карман своей легкой летней накидки. Затем отперла дверь. Впустила Алисию, которая тут же начала громко и потешно возмущаться пыльным и затоптанным полом, который ленивая Грейс, очевидно ни разу так и не помыла за все эти дни.

Уставшая хозяйка дома поднялась наверх, в свою комнату. Распахнула окно, чтобы впустить свежий воздух. Затем села на свою постель. Достала запечатанные сургучом письма и разложила их рядом с собой. От волнения у нее немного дрожали руки. Она взяла с прикроватной тумбочки старый отцовский нож для бумаги и не спеша начала аккуратно вскрывать первое письмо.

Он приехал довольно поздно, когда в сумерках уже почти не различима была ближняя роща, а старые плакучие ивы у калитки застыли в неподвижном воздухе, похожие на призраков.

Шерил занималась шитьем при свете масляного светильника, Алисия читала вслух. В нагревшемся за день доме было душно. Они весь вечер сидели с открытым настежь кухонным окном.

Шерил прислушивалась. К монотонному слабому голосу девочки, к треску огня за тонким горячим стеклом и слабому шороху остывающих в печи углей. К скрипу нити, продеваемой сквозь плотную ткань. К легкому голосу ветра в высокой печной трубе. Слышала доносящийся с улицы крик совы. Шорох мыши в углу, кваканье лягушки в траве у крыльца. Все это были привычные и близкие звуки находящегося далеко от людей, одинокого старого дома.

Наконец она услышала в этом тихом и скрытном ночном оркестре нечто новое: еще довольно далеко - шорох мелкого камня на ведущей к дому дорожке. Так размеренно и тяжело могла шагать только уставшая лошадь. Шерил отложила шитье и не произнося ни слова, вышла из дома.

От него пахло солнцем, полынной горечью, сухим деревом, морской солью. Она жадно вдыхала, прижимаясь своим лицом то к груди, то к шее, то его волосам. Не глядя, коснулась в темноте лица, провела пальцами вниз, ото лба к подбородку.

- В этот раз без ран?

- Да. И никто другой тоже не пострадал, - тихо ответил он и поймал губами кончики ее пальцев.

Она взглянула на него в темноте.

- Каландива, а где лошадь?

Пока они, обнимаясь, стояли на дорожке, Агата по привычке сама нашла в темноте свое стойло. Они отыскали ее за домом. Лошадь терпеливо ждала перед закрытой дверцей и завороженно глядела внутрь, на поблёскивающую воду и кормушку, заполненную пахнущим, запаренным овсом.

- Человек сначала заботится обо всех остальных и только потом о себе, - сказал корнуанец, захлопывая дверцу стойла. - Шерил... я так устал. Мне кажется, если я сейчас сделаю еще хоть что-то, то просто упаду замертво. Но мне нужно так много тебе рассказать.

- Не спеши. Завтра мы оба останемся дома и отдохнем. Нам нужно многое обсудить. Да к тому же... я тоже так больше не могу.

Она шагнула к нему и что есть силы прижалась, обхватила руками за сильные, жесткие плечи. Он слегка приподнял ее над землей и зарылся лицом в ее распущенные волосы.

- Алан, обними меня. Так сильно, как только можешь, - едва слышно попросила Шерил. -Какое же это счастье.

Утром они долго пили чай в саду, сидя за маленьким круглым столом. Белая хлопковая скатерть плавно колыхалась от легкого ветра. День был теплым, очень тихим, а воздух пах спелыми яблоками и печным дымом. Было видно, как вдали, на нижнем лугу, под хмурым небом медленно движется пестрое большое стадо.

- У меня есть родной дядя, - сказала Шерил. - Он уже более тридцати лет живет в столице. Зовут его Тимоти Дженсен Коутс. Это родной брат моего отца. Он одинок и не очень богат, но у него есть свой дом, кое-какие связи и друзья. Чем он сейчас занимается, я не знаю, потому что о себе он особо не говорит. Но я точно знаю, что ему можно верить.

- Ты поддерживаешь с ним связь?

- Да. Мы часто переписываемся. Общаемся на разные темы. Человек он отзывчивый и приятный.

- И единственный твой родственник, насколько я понимаю.

- Да. Единственный, из нашей семьи, не считая меня. Несколько раз я приглашала его в гости. Но он не захотел приезжать. Свои отказы он обосновывает тем, что после смерти родителей и брата, ему слишком тяжело бывать в родных краях. Но он и при их жизни не особо часто нас проведывал. У него никогда не было склонности к работе ни на земле, ни на ферме, как у моего отца. Но, насколько я знаю, он преуспел в учебе. Он уехал в столицу, едва у него только появилась такая возможность. Мой отец считал, что ничего путного из него не выйдет. Слишком уж легкомысленный и нищий он был. -Шерил улыбнулась. -Но зато он всегда был очень хорош собой, начитан. Да к тому же, очень любит поболтать.

- Хорош собой и любит поболтать? В столице такие люди, как правило, нарасхват. -Корнуанец улыбнулся, указывая на себя большим пальцем. -Не удивительно, что у него все сложилось так, как он того хотел.

- Я хотела бы познакомить вас. Вы с ним, как мне кажется, довольно схожи. Подозреваю, что вы подружитесь. Смотри, что он пишет мне в этом письме. Я точно знаю, его словам можно доверять.

Шерил достала из кармана своего белого фартука тонкий конверт.

- Почитай. А я пока схожу на кухню.

Она встала, взяла со стола поднос и ушла в дом. Из кухонного окна беседка в саду не просматривалась. Шерил не спешила. Болтала с Алисией о всяких мелочах, нарезала ломтиками простой хлебный пудинг. А затем, расставив на подносе тарелки, вышла из дома.

Корнуанца за столом не было. Поднявшийся ветер вздернул ничем не прижатую скатерть и уложил ее на столе живописными складками. Небо потемнело еще сильнее, скоро должен был начаться дождь. Шерил осмотрелась. В саду его тоже не наблюдалось. Поднос в ее руках был довольно тяжелым и нести его было неудобно. Она поставила его на стол и поправила скатерть. А потом увидела темную макушку, которая выглядывала из-за пригорка, сливаясь с темно-зелеными кустами. Он зачем-то спустился со склона и уселся там, среди бурьянов.

Теплый сырой ветер гнул высокие гладкие травы на склоне, отчего поверхность холма отливала серебром. Ветер гнал дождевые тучи с океана и воздух пропах йодом. И тут ей пришла мысль: а ведь можно съездить к морю! В конце концов, они сами себе хозяева и два дня отсутствия и безделья не разорят ее ферму. Сердце у нее сладко заныло. Она представила себе, как они проводят целый день вдвоем. Как бродят вдоль бесконечного морского берега, потерявшиеся, ночами жгут костры и пьют чай. А затем любят друг друга среди белых низких дюн, под звёздным куполом. И спят на песке, укрывшись теплым шерстяным одеялом.

Корнуанец, наконец, выбрался из-под крутого пригорка. Его обувь скользила по траве, и он неловко упал, когда поднимался наверх. Шерил наблюдавшая за этим восхождением, встретила его смехом. Да он и сам, идя к ней, отряхивал свою одежду и смеялся.

Он положил конверт на стол, придавил его ножом для масла. А затем сел рядом и взял чашку. Она молча следила за его сдержанными движениями.

- Довольно хорошие новости, - сказал он, увидев, что она все это время ожидает его реакции.

Шерил улыбалась совершенно счастливо.

- Вы все скоро получите свободу.

- Слухи об этом ходили и прежде. Но сведения, которые сумел добыть твой дядя, по всей видимости, происходят из более надежного источника. Что ж, надеюсь, я доживу до этого момента.

- Пожалуйста, не говори так. Все произойдет уже скоро. Закон позволит тебе быть свободным. Иметь собственность, распоряжаться своей жизнью. Разве это не прекрасно?

Он вскинул глаза и пристально посмотрел на нее поверх своей белой чашки.

- Шерил, послушай меня...

- Я ожидала, что ты будешь счастлив! Но если ты не рад будущей свободе, то чем еще я могу обрадовать тебя? Мои новости слишком однообразны и скучны. А ты и без меня знаешь слишком много. Я была очень взволнована, когда прочла это письмо, а вот ты даже не удивлен. Неужели ты знаешь все на свете?

Он медленно и беззвучно опустил белую чашку на блюдце.

- Все, что касается корнуанского народа, живущего в столице и окрестностях, мне известно. И про разработку этого закона я уже слышал. Честно говоря, мне теперь уже просто интересно - чем закончится наша эмансипация? Мы станем гражданами? Или же министры прикажут отправлять нас обратно на этих же самых кораблях? Прошло почти двадцать лет с тех пор, как первых корнуанцев привезли на вашу землю. За эти годы здесь выросло новое поколение. И смешанных, не зарегистрированных браков между людьми - не счесть.

Он замолчал и ненадолго задумался, не замечая ее расстроенного вида. Лицо его казалось бесстрастным.

- Шерил, я и сам сегодня хотел сказать тебе кое-что. Пожалуйста, выслушай меня и не спеши с выводами. В ближайшие дни мне нужно будет поехать в столицу. Я не знаю, сколько времени займет эта поездка, но очень надеюсь, что она не затянется надолго. Кроме этого, я очень хочу, чтобы ты поехала вместе со мной.

Она молчала.

- Я должен поехать в Локторн, чтобы решить один вопрос, - добавил он чуть позже. Она ни о чем не спрашивала и ему невольно пришлось говорить дальше.

- Шерил, ты же понимаешь, что швейная мастерская открыта не за счет прибыли с фермы? - внезапно спросил он. - Это исключительно моя прихоть и мой собственный эксперимент. В вашей стране я не имею права на собственность, не имею права обращаться в банк. Но я имею возможность работать, вести дела, управлять производством. Благодаря этому, у меня есть деньги, которыми сейчас владеет мой близкий друг. Он уже много лет мой неофициальный поверенный. Этот капитал находится в банке. Я заработал его честно, в те годы, пока служил управляющим на заводе Голсуори и вел его дела.

- Понимаю. С твоим другом что-то случилось? Или с твоими деньгами? - осторожно спросила она.

- Пока все в порядке. Но только вот недавно я получил от него письмо и мне очень не понравилось то, что он мне сообщил. Кстати, - корнуанец тепло улыбнулся, - этого моего друга зовут Энтони Мельстри́м. В кабинете, в ящике стола, лежит стопка конвертов - на них указан его почтовый адрес, а также адрес почтового отделения, находящегося в корнуанской общине. Если что-то вдруг случится, то ты всегда сможешь обратиться к нему за помощью. Я доверяю ему, как себе, и ты тоже можешь ему доверять. Такие люди как он, в нашей жизни - на все золота.

- Мельстрим? - тихо повторила Шерил. -Если я правильно понимаю, этот человек не корнуанец?

- Он не корнуанец. Он житель столицы и бывший военный врач. Десять лет назад он спас жизнь многим из нас. На корабле, на борту которого мы плыли к вашим берегам, была вспышка дифтерии. Людям некуда было деться с корабля и болезнь охватила всех. Но он мужественно, в одиночку, боролся. И он сам тогда едва выжил.

- Боже мой..., и ты тоже был болен?

- Конечно. Но взрослые, в основном, выживали. Но, к несчастью, умерло очень много детей. Лекарств не хватило на всех. Насколько я знаю, по прибытии, владелец судна обвинил Мельстрима во врачебной халатности. Он хотел возместить понесенные убытки, но взять с бедного врача, работающего по найму, было нечего. Тогда он обратился в королевское медицинское сообщество с требованием лишить его лицензии.

- Но почему за него никто не вступился?

- Защитники были, но силы, скорее всего, были не равны. Что касается меня - то я об этом даже не знал. Я встретил его лишь пару лет спустя, да и то, на улице, совершенно случайно. В то время он был уже опустившийся и бездомный пьяница. Несмотря на то, что он был одет в какую-то рвань и был украшен длинной седой бородой, я тут же узнал его.

- Бедняга...

- Выглядел он ужасно. Но это был он. Я в тот же миг крепко вцепился в него. Помню, на улице хлестал дождь и было темно, а я долго ловил экипаж и удерживал этого старика из всех сил, лишь бы только он не убежал. Мельстри́м нуждался в помощи. Я бы даже сказал - в спасении. Ну а теперь, и уже довольно давно, он живет в нашей корнуанской общине. Спустя годы мы действительно стали с ним лучшими друзьями, - добавил он.

- Алан, что ты опять задумал? - тихо спросила Шерил.

Он мягко улыбнулся ей. Лицо его, светлое и открытое, было все так же прекрасно, но сейчас Шерил смотрела на него с таким выражением и таким чувством в душе, будто видит перед собой впервые. И он действительно вел себя и говорил с ней по-другому. Подбирая слова, осторожно, бережно, но, кажется, совершенно прямо и честно.

- Мое прошлое тянется за мной следом, - сказал он. - Уходя из Локторна прошлой осенью, я был в отчаянии и поэтому пустил все на самотек. Такому, как я, жить в вашем обществе крайне нелегко. Против законов я бессилен и не имею почти никаких прав. Нет, - он остановил ее желание высказаться коротким жестом. - Шерил, я хочу, чтобы ты понимала причины: почему я не рассказывал о себе всего и почему так вышло. Тогда я был действительно не в себе. Я, по сути, сбежал, но лишь для того, чтобы не сойти с ума окончательно и не создать самому себе еще больше проблем. И я.… не одинок. В моей жизни есть обязательства. К тебе они отношения не имеют...

- Каландива, что это значит? - быстро спросила она.

- Мельстрим обещал мне присматривать за ним, платить за его учебу, лечить, если вдруг возникнет необходимость. Для этого я дал ему возможность распоряжаться моими деньгами. Кроме этого, существует корнуанская община, которая никогда не оставляет без присмотра ни одного нашего ребенка.

Шерил немигающим взглядом уставилась на него. Он, увидев ее реакцию, нахмурился. Затем поднялся, обошел стол и склонился над ней.

-Шерил, я бы, может, и не рассказал тебе об этом. Я точно знаю, что кроме тревог и печалей, эта новость ничего тебе не принесет. Я вижу, как нелегко тебе живется. Знаю, что каждый твой день начинается и заканчивается работой. И я очень прошу тебя - не беспокойся об этом. Он живет в Локторне. Там он и останется. Но сейчас мне нужно сделать для него кое-что, и я... Я просто прошу тебя – будь рядом со мной.

- Постой! - Она почти не слушала его. - У тебя что, есть семья?

Шерил вскинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он тут же опустил руку, которой хотел коснуться ее плеча.

- Ни на родине, ни здесь - у меня никогда не было семьи. Но в Локторне у меня остался маленький сын.

Шерил поднялась со скамьи и затем несколько раз быстро прошлась между деревьями, туда и обратно. Жесткая, ярко-зеленая, сочная трава под ее ногами и длинной темной юбкой стелилась, то тут же выпрямлялась, стоило ей лишь сойти с места.

- Чему я удивляюсь? - она, наконец, остановилась и взглянула на него. - Ты жил свою жизнь до меня и все, что в ней было, мне придется принять. Хочу я этого или нет. Кроме одного. Если в твоей жизни была или есть какая-то другая женщина...

- У меня были кратковременные связи. Но довольно долго мне казалось, что я вообще не способен на любовь, - быстро ответил он. -Я очень долго принадлежал всем и.… никому. Прости. Но те времена уже давно прошли. Этот ребенок родился семь лет назад, от случайной связи. Он мне не принадлежит, и я забочусь о нем на расстоянии. Больше мне нечего добавить.

Она опустила глаза и тяжело вздохнула. Руки у нее дрожали, она изо всех сил сжимала кулаки. Он это заметил.

- Ведь у него есть мать, - стоя под яблоней тусклым голосом сказал Шерил. - Алан, на свете уже есть твоя женщина. Та, которая родила тебе ребенка. Сына. Так почему ты не остался с ней?

- Я не поддерживал с ней никакой связи. И даже не знал о беременности. И лишь после того, как в дом Голсуори принесли корнуанского младенца, я вспомнил о ней. Я знаю, что пару лет назад она умерла. Кажется, в очередных родах. Де́вин своей матери никогда не видел.

- Умерла? Он так и не увидел ее? Но почему?

- Эта женщина уже была замужем. Она была из семьи хорошо известной в столице. Я не знаю, как она все это уладила со своим мужем, но она не просто выбросила моего ребенка из своей жизни. Она отдала его мне.

Шерил схватилась руками за голову. Она отстранилась, когда он приблизился и попытался обнять ее. Ему пришлось вернуться на свое место.

Довольно продолжительное время они молчали. Шерил сидела за столом напротив корнуанца и бросала в его сторону быстрые взгляды. Лицо ее оставалось непроницаемым. Каланди́ва нарушил молчание первым.

- Если нужно, то я буду просить у тебя прощения столько, сколько потребуется, - негромко сказал он. - Но ты должна понимать, что все это происходило со мной в прошлом.

- Твое прошлое таковым не является... Я так мало знаю о тебе. И мне становится от этого страшно.

- Нет. - Он снова поднялся и опершись руками о стол, склонился к ней. - Я именно тот, каким ты сейчас меня видишь.

- Ты соблазнил женщину и потом забыл о ней. Ты бросил маленького ребенка в огромном городе и сбежал. Вот, что я вижу.

Взгляд его стал изумленным, корнуанец медленно сел.

- Должно быть, с твоей стороны все видится именно так, - пробормотал он. - И ты, я полагаю, права... Здесь мне не оправдаться. Мне снова не хватает слов… Я только хочу сказать, как сильно я люблю тебя. Я больше не представляю своей жизни без тебя. Я хочу отвезти тебя в столицу для того, чтобы ты стала моей женой. По корнуанским обычаям и законам, которые для нас имеют бо́льшую силу, чем все прочее. В нашей общине я представлю тебя старейшинам...

- Я подумаю над этим, - сухо сказала она. - Каландива, а теперь скажи, как зовут твоего сына?

Он тихо вздохнул.

- Мальчика зовут Девин Визария Каландива.

- И где он сейчас находится? С ним что-то случилось?

-Он живет и служит у владельца почтовой службы по фамилии Томпсон, - ответил корнуанец. -До сих пор жизнь его была устроена относительно неплохо. Но недавно Мельстри́м узнал, что мальчик перестал посещать школу. Очевидно, нынешний хозяин не соблюдает в отношении него своих обязательств. Я боюсь, что Томпсон, в связи с этим новым, пока еще не опубликованным законом, решит избавиться от корнуанского ребенка. А продать его он может кому угодно. И увезти его тоже могут куда угодно.

Шерил понимающе кивнула.

- Теперь я осознаю... То, что для меня было радостной новостью, тебе лишь прибавило тревог и проблем. Но почему он живет у владельца почты? Разве он не должен жить с тобой, раз уж известно, что ты действительно его родной отец?

- Все это время, с самого младенчества, Девин жил вместе со мной, под одной крышей. У него были и кормилицы, и няньки. Когда он подрос, я научил его читать и писать. Он начал посещать школу. Но потом Голсуори продал его.

- Продал?! - громко воскликнула Шерил. - Голсуори забрал у тебя ребенка? И продал его?!

- Да. Он сделал это сразу же после того, как меня выпустили из тюрьмы.

Под ее изумленным и растерянным взглядом корнуанец налил себе чая и залпом выпил всю чашку.

- Невыносимое чувство... Будто от тебя оторвали кусок плоти и бросили его собакам. Не осуждай меня, Шерил. Я старался, как мог. Я люблю своего сына. Я многое вытерпел и сделал для того, чтобы ему было хорошо. Я думал о его будущем в этой стране. Не только Голсуори меня уничтожил, было и другое... После двух месяцев в тюрьме я смертельно устал. Вести прежний образ жизни я был просто не в состоянии. Я потерял интерес к работе, да меня ее и лишили. Само-собой, я знал, к чему приведет мое бегство. Поэтому ребенка я не забрал. Находясь в новом доме, он был, в любом случае, защищен гораздо больше, чем если бы оставался рядом со мной.

- Боже мой..., - Шерил передернула плечами, точно от озноба. Она сдавленно вдохнула, вытерла лоб и взглянув на свою ладонь, заметила на ней испарину. - За что ты попал в тюрьму? Алан, я ничего не понимаю. Я просто в ужасе. И как Голсуори мог так поступить с тобой?

- А что он еще мог со мной сделать? Больше отнять у меня было нечего. Собственно говоря, все эти годы, ребенок был его единственным способом воздействовать на меня. Он понял это сразу же, едва только увидел, как мальчик мне дорог. Но хотя Де́вин и был моим, он все равно принадлежал ему, как хозяину. И если Голсуори не мог справиться со мной - он переключался на угрозы относительно ребенка, и тогда я сдавался. Но в итоге, он все-таки избавился от него. Он решил, что такое наказание послужит мне уроком.

- Так это было наказание? Да что же ты такого сделал?!

Он исподлобья взглянул на нее, а затем, повторяя ее жест, устало потер ладонями свои лоб и глаза.

- Сейчас это уже не важно. Мне кажется, для одного дня достаточно уже сказанного. Это действительно слишком... Ты принимаешь это все слишком близко к сердцу. Да и я тоже ужасно устал от этого разговора.

- Ну теперь - нет. Рассказывай, Каландива. Говори, пожалуйста... - Шерил решительно подошла к нему и села рядом. Складки пышного нарядного платья, которое она надела в этот день ради него, улеглись вокруг нее точно темные волны.

- Смотри, я совершенно спокойна. Я знаю, тебе досталась нелегкая судьба, - тихо сказала она. - Но все, что я узнаю о тебе, убеждает меня в том, что ты хороший человек. И чем больше я узнаю, тем понятнее мне становятся твои мотивы и поступки. Ты должен помнить - я всегда буду на твоей стороне. И поэтому прошу тебя довериться мне. Пусть я буду единственным человеком на свете, который знает о тебе - все.

Он внимательно выслушал ее. Затем осторожно взял за руку, поднес к своему лицу и легко коснулся ее ладони губами.

- Прости меня. Я все тебе расскажу. Я сделаю все, что ты захочешь, - сказал он.

Чай давно остыл. Несколько раз с неба начинал срываться редкий дождь. Крупные капли падали на покрытый скатертью стол, на их волосы и одежду. Они оставались на месте, сидя очень близко друг к другу, не обращая внимания на погоду и забыв о времени. Алисия, которая пару раз выходила из дома по хозяйственным делам, видела за старыми яблонями две темные фигуры со склонёнными друг к другу головами, застывшие, казалось, неподвижно.

- После того, как я оказался на чужой земле, я стал единственным на весь Локторн Хранителем. Мне ничего не оставалось, как продолжать делать то, что я делал, живя в Визарии. Люди шли за помощью и советом, я занимался объединением нашего общества. Все это было непросто. Голсуори, по сути, ничего не запрещал мне, но свободного времени у меня было мало. Но все-таки, это была самая важная моя работа. Ну а спустя пару лет, я понял, что этого совершенно недостаточно. Наша жизнь стала совершенно иной, и мы сами становились другими. И поэтому, нарушая закон, запрещающий нашу идентичность, вместе со своими помощниками и единомышленниками, я организовал и финансировал в Локторне сеть корнуанских школ. Во многих из них я и сам выступал в качестве учителя. В этих школах мы обучали наших молодых людей тому же, чему их обучали бы в тратенийской школе: обычаям нашего народа, языку, истории, разным наукам, боевым искусствам, некоторым ремеслам, в общем, многим и разнообразным вещам. Мы учили их нашей культуре и тому, как быть настоящим корнуанцем: сильным, стойким и гордым. У нас было много учителей и очень много учеников, как взрослых, так и совсем еще юных.

Для чего мы делали это? Мы делали это ради будущего. Поскольку наша идентичность запрещена, то сейчас мы теряем себя. Наши дети, оторванные от своих родителей, не говорят на нашем языке, они не знают родины и своей культуры. Они с раннего детства становятся нам чужими. Растут рабами и слугами, а обучаются лишь тому, чтобы как можно лучше обслуживать своих хозяев. И целью нашей было - сохранить себя. Наш народ - древний, наши люди умны и талантливы. И наши дети заслуживают другого, лучшего будущего, независимо от того, где именно они живут.

Наши школы развивались и были очень востребованы. Все шло хорошо, но ровно до тех пор, пока власти перестали закрывать на это глаза и не взялись за нас всерьез. По указу министра безопасности был организован полицейский рейд. И в течение несколько дней все наши школы были закрыты. Основную массу взрослых учителей арестовали и подвергли допросам. Я тоже был арестован. И сколько бы я ни доказывал, что мы занимаемся лишь образованием наших детей, а вовсе не организацией мятежа, оправдаться мне не удалось. Я провел в тюрьме около двух месяцев. К исходу этого времени городе уже вовсю шли протесты. Арестовано было слишком много корнуанцев. Хозяева требовали свою собственность назад, а члены корнуанской общины устраивали забастовки и митинги прямо у здания министерства. Спустя время, большую часть арестованных отпустили. Но лидеры продолжали сидеть по тюрьмам. Откровенно говоря, я ожидал того, что меня приговорят если не к казни, но точно к длительному заключению. Или того проще - просто убьют в тюрьме.

Однако же, несмотря на всю серьезность и раздутую шумиху, наше дело замяли. Оказалось, что в процесс втянуты многие влиятельные и очень богатые жители столицы. Дело выходило слишком скверным и министерство ослабило хватку. Нас всех, одного за другим, выпустили на свободу. Ну а за меня Голсуори снова расплатился своими деньгами.

- Стало быть, Голсуори не догадывался о том, что ты ведешь такую активную деятельность?

- Он не знал подробностей. Но он не был против того, чтобы я проводил время в общине. Наоборот, ему было очень интересно. Он несколько раз просил меня отвезти его туда. Ну а после, он, конечно же, обвинил меня во лжи и мошенничестве.

- И он наказал тебя таким образом. Но неужели ты не смог его остановить?

- Да что там... Вернувшись из тюрьмы и узнав о его решении, я валялся у Голсуори в ногах. - Корнуанец усмехнулся. -Но он меня больше не слушал. Он заключил сделку и мальчишку у меня забрали. Я сам собирал его вещи перед отъездом. Единственное, что Питерс мне пообещал, это то, что Де́вин будет жить в хороших условиях. И что он не будет работать на тяжелой и грязной работе, а также, будет несколько раз в неделю посещать школу, как всякий обычный ребенок. Я знал, где он живет. Видел, как он бегает по улицам и собирает в мешок письма, а затем таскает этот мешок на своей спине. В свои шесть лет он уже начал работать. Он как будто начал вести взрослую жизнь, отдельно от меня.

Шерил резким движением стерла выступившие на глазах слезы.

- О, Шерил, только не волнуйся из-за этого. Этот ребенок, хоть и мал, но очень умен и силен духом. Его присутствие в доме, даже на той половине, где жили слуги, было слишком заметно. Да я и сам практически перестал с ним справляться, когда ему было всего пять лет. Порою я попросту не мог договориться с ним. До некоторых пор Голсуори не обращал на него особого внимания, но затем начал здорово веселиться, приходя к нам и глядя на то, как я пытаюсь обуздать этого дикого упрямца.

Корнуанец улыбнулся и она тут же заметила, как изменился его взгляд. Он стал светлым и добрым. И полным любви.

- Скорее всего, ты слишком сильно его любишь. И поэтому не можешь противостоять ему. Ведь так?

- Я не знаю, как описать это чувство. Я одновременно и счастлив, и раздражен, и встревожен. Но я точно знаю, что его появление заставило меня измениться. Стать сильным и думать о будущем. О том мире, в котором ему предстоит жить. Я точно знаю, что я должен сделать для него, независимо от того, где я нахожусь, и что я чувствую.

Глаза его светились. Ласково глядя на нее, корнуанец произнес.

- Он появился и этим наполнил мою пустую жизнь до краев. В те годы я всему учился. И исполнял роль ручной зверушки при своем хозяине. А ваш народ очень падок на все необычное. На всякую мистику, ужасы, балаганы, зверинцы, фокусы и прочую чушь. В первые годы жизни в столице, моей задачей было повысить популярность Питерса в светском кругу. Я тогда многого не знал, и сам был, немного, как ребенок. А Голсуори обожает театр в своей жизни. Веселье и всякие прочие радости для него – самое важное. К этому он стремился приобщить и меня. Круг людей, разделяющих его интересы, в столице очень широк. Бывало такое, что он, вместе со своими друзьями, развлекался дни и ночи напролет. Среди них встречались и банкиры, и поэты, и промышленники, и просто наследники богатых родителей. Занятные люди, далеко не всегда пустые и глупые. Было все: выпивка, опиаты, азартные игры. И всегда были женщины. Ты понимаешь, что за жизнь мы тогда вели? Но ведь у всего есть последствия. Кто-то терял деньги, кто-то здоровье. А вот я… - он вздернул брови и покачал головой. -Но это было удивительно – внезапно стать чьим-то отцом. Я был обескуражен и испуган. Голсуори забавлялся надо мной, а у меня, когда я брал на руки младенца, от восторга замирало сердце.

Шерил глядела на него тяжелым, долгим взглядом.

В саду было тихо. Вдали, на горизонте, освещая желтым тяжелые и низкие облака, сверкнула молния. На долину снова надвигался дождь.

***

Спустя неделю Шерил Коутс и А́лан Каланди́ва прибыли в столицу страны на восьмичасовом скором поезде. Они были налегке, поэтому не стали дожидаться и ловить носильщика. Корнуанец перехватил одной рукой два небольших саквояжа, второй обнял за плечи свою спутницу. Было очень шумно, дымно и тесно, люди спешили, толкались, мешали друг-другу. Шерил, точно зачарованная, то и дело поднимала глаза и смотрела вверх, на невероятно высокий, широкий, роскошный сводчатый купол центрального железнодорожного вокзала. Сквозь его стеклянные стены дневной свет падал косыми туманными лучами и растворялся над необъятной толпой. Она спотыкалась и шла, крепко вцепившись в пальто своего корнуанца, пока тот прокладывал для них путь через разношерстную, галдящую толпу.

Внутри пахло выделанной кожей и запутавшимся в коротких бархатных шторах сигарным дымом. Гладкое узкое сиденье было скользким. Экипаж плавно покачивался на рессорах. Лошадь громко цокала копытами. Каменная мостовая на центральной улице в этот час тоже была переполнена. Закрытые и открытые коляски самых разных видов, форм и расцветок мелькали, то обгоняя, то отставая, но выравниваясь и сопровождая их. Иногда они приближались, едва не сталкиваясь, вплотную, так что можно было увидеть сидящих внутри людей. Чуть позже их догнал высокий зеленый омнибус. Запряженный парой высоких, крепких лошадей, он перевозил около двух десятков пассажиров. Мужчины и женщины сидели и внутри и на его крыше. Бесконечный шум, сопровождавший все это движение напоминал грохот осыпающихся камней.

Шум сопровождал их всю дорогу до столицы. Начиная от станции в Уорентоне, где беспокойные человеческие голоса, свист и скрежет, создавали невообразимый гвалт. Затем был скрипучий, тарахтящий и подающий бесконечные сигналы, чадящий черным липким дымом паровоз, ну а после вокзал и столичная мостовая, забитая до предела.

Всю дорогу, пока они ехали через центр, уставшая, измученная долгой дорогой и новыми впечатлениями Шерил, не отрываясь смотрела в окно. Она была искренне восхищена разнообразной и основательной столичной архитектурой. У нее вызывали немой восторг все эти нависающие над улицей высокие, ухоженные и величественные здания, украшенные лепниной, резьбой, изысканными балкончиками с коваными черными решетками. Ей нравились высокие каменные ступени и парапеты, изящные цветные перила и выкрашенные яркой краской входные двери. Большинство зданий было оформлено в совершенно разных по возрасту и по месту своего происхождения стилях и перед ее восхищенным взглядом как будто проносились целые исторические вехи.

- Этот город очень высокий. И весь каменный. Ни одного деревца. Он как будто нарочно давит… Я чувствую себя очень мелкой, - призналась она.

- Это ощущение пройдет. Я постараюсь показать тебе лучшие стороны Локторна. Ты увидишь центральный парк, историческую выставку в главном городском музее, метро и театр. А еще тут полно всяких магазинов и ресторанов.

Корнуанец улыбнулся ей. Высокий и изящный, в узком темном дорожном костюме и высокой черной шляпе, которая оттеняла его лицо - он идеально соответствовал этому городу. Он выглядел таким уверенным и спокойным, будто, наконец, вернулся домой.

Шерил смотрела на него с удивлением и с недоверием. Признаться ему в том, как сильно она беспокоится, для нее было признаком слабости. А ей теперь нужно было во что бы то ни стало оставаться сильной.

- А что на счет плохих сторон? - спросила она.

- Их я оставлю для себя.

- Это твоя очередная тайна?

- Нет, Шерил. Это очень унылая и скучная правда жизни. - Он нахмурился и тонкая длинная морщина, начинаясь от бровей и поднимаясь вертикально вверх, прорезала его высокий лоб.

- Недалеко от порта, вдоль реки, выстроен деревянный квартал из бараков, где живут работники очистных сооружений, а также рабочие семьи, обслуживающие порт. Большинство из них - корнуанцы. Эти семьи хоть и принадлежат кому-то номинально, но большей частью предоставлены сами себе. Заработок у мужчин - минимальный и его не хватает на содержание семьи. Поэтому мальчики вынуждены бросать учебу и работать наравне со взрослыми с очень раннего возраста. Девочки в таких семьях помогают тем, что чистят рыбу в порту или моют посуду в местных пабах. И хорошо, если они занимаются только этим. Для многих из них гораздо проще заработать на матросах. И это абсолютный упадок. Родители не считают нужным учить своих детей чему бы то ни было, потому что сами не видят для себя никакого выхода.

- А как же ваша община? Почему она не помогает им?

- Вступление в общину подразумевает соблюдение ряда правил. И далеко не все из наших этого хотят. Недостаток образования, нищета и дурные привычки губят целые семьи. Я периодически навещал их, когда жил здесь, но особенно ничем помочь не мог. Их там слишком много.

- Владеющие ими люди ничего не предпринимают?

- Никому нет до этого дела. Люди, не видевшие ничего хорошего в своей жизни, ничего не могут дать своим детям. И это очень страшно - смотреть на то, как пятнадцатилетние девочки продают себя матросам. Но, видишь ли, и тех, и других это устраивает.

- Тогда, может быть, тебе тоже стоит оставить их в покое? Ведь ты не пастор и не меценат.

Он покачал головой.

- О, нет. Нет, так мы не поступаем. Ведь мы все связаны. Невидимыми узами, но очень прочными. Хуже равнодушия разве что одна лишь ненависть.

Шерил задумалась. Посмотрела в широкое квадратное окно, на дорогу. А затем снова - в темноту большого экипажа.

- Алан, но тебе нельзя показываться в городе. Разве нет? Что будет, если тебя увидит полиция?

- Не беспокойся об этом. Я больше не в бегах.

- Я надеюсь, что вся полиция Локторна так же об этом осведомлена.

Он тихо рассмеялся. Придвинулся к ней ближе и положил руки на ее плечи.

Дядюшка был невысоким, слегка ссутулившимся, худощавым, еще не старым мужчиной. Его волнистые, тонкие, всклокоченные вокруг маленькой головы волосы, напоминали серое облако. На сухом, моложавом лице выделялись ясные и умные зеленые глаза. Тонкие губы лукаво улыбались. Но, между тем, резко выступающий нос, с небольшой, но хорошо заметной горбинкой, говорил о сильном и непростом характере этого маленького человека.

Одет дядюшка был в светлую строгую сорочку с высоким, накрахмаленным воротником и уличные брюки, а поверх этого был укутан в роскошный, тяжелый темно-синий бархатный халат, перетянутый на поясе широким черным кожаным кушаком.

Тимоти Дженсен Коутс осторожно обнял Шерил, глянул ей в глаза, кивнул. И лишь после этого вскинул подбородок и пристально посмотрел на второго гостя.

- Дядя, пожалуйста, познакомься. Это Аллен Каландива, - пролепетала она.

Шерил видела, как в глазах дядюшки, точно пламя, разгорается любопытство. Она помнила про эту его особенность. Интерес был целью его жизни. И любил он только то, что его радовало, стремился только к тому, что было ему любопытно. Вокруг сейчас мог бы рушиться мир, но дядюшка так и продолжал бы, не отрываясь, таращиться в невозмутимое и строгое корнуанское лицо.

- Добро пожаловать, мистер Каландива, - произнес хозяин дома. Голос его звучал в тишине большого дома неожиданно мягко, почти по-женски. - Прошу прощения за мое удивление. Это так неожиданно: видеть в моем скромном жилище корнуанского Хранителя.

- Я очень рад знакомству с вами, мистер Коутс. Мы только сегодня приехали в город и, надеюсь, не задержим вас надолго. Прошу прощения за беспокойство.

Каландива поклонился.

Теряясь и нервничая, Шерил переводила взгляд с одного лица на другое. Идея проведать дядюшку, раз уж они сами приехали в столицу, не оставляла ее, хотя изначально в их планах было прямо с вокзала ехать в общину. Но корнуанец поддался на ее уговоры – уже в который раз. И теперь он стоял посреди гостиной: спокойный, тихий и замкнутый. Шляпу он держал на согнутой руке, высказывая уважение к дому и его хозяину.

- Простите! -Мистер Коутс засуетился. - Я нерадивый и невежливый хозяин. Столько времени стоять столбом и таращиться на гостей - неприемлемо. Прошу, прошу вас, проходите и устраивайтесь.

Гостиная была тесна, захламлена громоздкой старинной мебелью, предметами декора. Огромный, украшенный лепниной камин был черен от копоти.

- Стало быть, вы только что приехали в Локторн? - спросил мистер Коутс, едва они расселись вокруг низенького чайного столика. - Вы проделали долгий путь. Ведь это же почти двенадцать часов в пути.

- Сейчас дорога на поезде занимает семь часов, - ответил корнуанец.

- Поезда… С каждым годом они движутся все быстрее. Полагаю, рано или поздно придет момент, когда они будут летать по воздуху с невероятной скоростью, не касаясь рельс. Хотел бы я дожить до этого, чтобы посмотреть. В моей молодости не было даже поездов. Я помню, как тащился в столицу на почтовом экипаже. Без малого три дня. А сейчас? В моей голове все это укладывается плохо. Но есть ощущение, что сжалась сама земля и дорога между Лесной долиной и Локторном вдруг стала короче.

Корнуанец улыбнулся, а Шерил, сидя в кресле напротив него, бесшумно вздохнула.

За окном стемнело. Дядя не отпустил гостей из дома. Небольшая столовая, освещенная одними лишь свечами, соединялась с кухней, на которой велась бурная деятельность. Из широкой распахнутой двери лился яркий газовый свет, а также доносилось шипение горячего котла и звон посуды. В воздухе витали приятные запахи.

Обеденный стол, стоящий по центру, был небольшим. На нем стояли три прибора и ваза с живыми цветами – по центру. За столом прислуживала все та же пухлая служанка, которая тремя часами ранее открыла гостям дверь. Она методично, явно следуя давно установленному режиму, приносила и уносила накрытые крышками блюда. Порции подавались небольшие, было очевидно, что хозяин дома не ожидал гостей. Вино мистер Коутс откупорил сам.

Шерил, утомленная дорогой и переизбытком впечатлений, почти ничего не ела и сидела с прямой, как струна, спиной. Она затуманенным взглядом смотрела на свою тонкую, почти прозрачную тарелку, на сверкающие в тусклом свете вилки, ножи и маленькие аккуратные ложки. Столовые приборы лежали в ряд по обе стороны тарелки. Бокалы были выставлены строго по кончику столового ножа. Все это было совершенно непохоже на привычную и быструю сельскую трапезу. С куском хлеба и ломтем ветчины, брошенными прямо на непокрытый стол. Она нередко перекусывала именно так, прежде чем пойти спать, потому что поздним вечером у нее просто не оставалось сил ни на что другое.

Каландива и Тимоти Коутс вначале вели сдержанную светскую беседу. Оба были очень осторожны и все еще присматривались друг к другу. Они перекидывались легкими фразами о погоде, о трудностях далеких переездов в неудобных маленьких тесных вагонах и об отвратительном состоянии почтовых экипажей. После настал черед обсуждения фермы и сельской жизни, а дальше разговор коснулся столичного технического прогресса. Сидя во главе стола, хозяин дома часто привставал, чтобы подлить всем вина. Служанка Луиза то приходила, то уходила. Вечер был оживленным. Глаза дядюшки блестели все ярче и ярче.

К концу трапезы Шерил почти не участвовала в разговоре. Вино крепко ударило ей в голову и она, сонная, после сытного грибного супа, больше ничего не могла есть. Ей оставалось лишь спокойно наблюдать за тем, как милый дядюшка быстро и неизбежно попадает под яркое, живое обаяние корнуанца. Они все пили и говорили, говорили. После того, как в ход пошла третья бутылка вина, Шерил, чувствуя, что больше не может сидеть ровно, тихо попросила разрешения подняться наверх.

- Конечно, милая. Ступай отдыхать. Твоя спальня на втором этаже, слева от лестницы. Луиза сейчас придет и проводит тебя наверх.

Дядюшка словно на время забыл о ее присутствии. На его лице блуждала довольная улыбка.

Корнуанец медленно отпил из своего бокала.

- Простите, мистер Коутс. Нам нужна одна спальня, - произнес он.

Шерил опустила взгляд в стол. Теперь она понимала, почему Каландива не хотел везти ее к родственнику в самом начале. Стоило понять, что лгать и притворяться он не станет. Это было не в его духе и страдать из-за стыда теперь будет лишь она одна.

Впрочем, дядюшка уже порядком захмелел. К удивлению Шерил, он не удивился и не стал спорить.

- Вы мои гости. Занимайте ту комнату, которая вам обоим больше нравится, - неожиданно ответил он.

Луиза зажгла для нее газовый рожок. Оставшись одна, Шерил не спеша осмотрелась. Кровать в этой спальне напоминала ложе одалиски. Она занимала ровно половину комнаты. Старинная, тяжелая, с темным резным изголовьем, с бархатными, украшенными бахромой балдахинами и покрывалами цвета вина, с нежными розовыми шелковыми простынями и множеством подушек. Шерил бросила хмурый взгляд на эту предназначенную неизвестно для каких целей роскошь. Щеки у нее сильно горели. Теперь она жалела о том, что настояла на этом визите. Стоило предугадать, чем все закончится и не поддаваться эмоциям. В общине их должны были поженить, как он и обещал ей. И лишь после этого Шерил смогла бы заявить родственнику о том, что она является корнуанцу женой. Ну а сейчас дядюшка мог думать о ней все, что угодно - разницы не было уже никакой.

Окна выходили во внутренний дворик. Шерил осторожно отодвинула край тяжелой серой портьеры, но за стеклом увидела лишь череду светящихся тусклых окон и темные очертания соседних, очень близко стоящих домов. На город уже давно опустилась ночь.

Было тихо. Этот темный и перенасыщенный вещами дом странным образом завораживал ее. Кажущийся со стороны небольшим, изнутри он был очень просторным, даже несмотря на большое количество мебели, картин, статуэток и всяческих красивых вещиц и мелочей, тщательно подобранных и расставленных, почти разбросанных по комнатам и коридорам. Высокие потолки давали много воздуха, а в интерьерах практически всех комнат преобладали темные тона: бордовые, коричневые, зеленые и черные.

На туалетном столике у небольшого зеркала ее ожидал большой белый кувшин с горячей водой и стопка пушистых полотенец, а также крепко пахнущее розовое мыло. Она подошла к низкому креслу и коснулась рукой покрытого лаком, резного поручня. Дерево было гладким и теплым. Ей почему-то всего хотелось здесь касаться и хотелось рассматривать каждую деталь. Каждый закоулок: от старинной кованой оконной рамы до невероятного камина в гостиной, который казалось, мог вместить в себя нескольких человек сразу. Она знала, что дядя ее, по столичным меркам, был совсем не богат. Но ей, не видевшей в жизни ничего, кроме фермы, леса, луга и своего старого скромного дома, эта обстановка казалась необыкновенной, роскошной и торжественной.

Шерил проснулась чуть позже, тревожно и резко, потому что сквозь сон услышала, как скрипнула дверь. Она приподнялась, опираясь на локти. В комнате по-прежнему было светло и это было очень странно, ведь она помнила, что за окном ночь. Она словно потерялась во времени, не понимая, где находится.

- Прости. Я тебя разбудил?

Корнуанец двумя пальцами загасил свечу, с которой поднимался по лестнице и окинул комнату взглядом.

- Газовый свет такой приятный. Я от него уже отвык. Ну и обстановка в этой спальне... То ли музей, то ли восточный базар. Посмотри-ка, - он тихо засмеялся, указывая наверх.

На черных потолочных балках висело сумбурное, странное, немного пугающее украшение из покрытых темным лаком, больших, переплетенных оленьих рогов.

-Все располагает к тому, чтобы я чувствовал себя здесь, как дома, - заметил он.

Он часто шутил на тему своих рогов. Шерил успокоилась, потому что поняла - с дядюшкой корнуанец уже поладил. Откинувшись назад, на подушки, она стала следить за тем, как он стягивает свой галстук, как расстегивает жилет и белую рубашку. Все это он небрежно бросал на стул. Он был пьян и его немного качало. Она впервые видела его таким. Взъерошенные волосы в беспорядке разметались, легли ему на лоб и на шею. Кожа его отливала бронзой. Она видела темные, древние рисунки на его обнаженной спине. Он и сам в этой тишине, и в этом неестественном, колеблющемся странном свете казался древним, тысячелетним. И не совсем человеком, а существом потусторонним, таинственным. Неким бесценным артефактом: обломком легендарного судна из полузабытой легенды, уникальным музыкальным инструментом, выброшенным сильной волной на чужой берег.

Светильник был погашен и в комнате стало темно, как в колодце. Она дождалась пока он подойдет и наощупь уляжется рядом. Он устроился на подушке, вытянул свои длинные крепкие ноги вдоль ее ног, положил руку ей на грудь и прижался носом к ее виску. Шерил почувствовала идущее от него тепло, а также терпкий и сладкий запах вина.

- Как тебе мой дядюшка? - тихо спросила она, глядя в темноту.

- Прекрасный молодой человек. Я только что попросил у него разрешения жениться на тебе. Я все ему объяснил. Он был вынужден дать свое согласие. Но, если честно, я был готов и к тому, что он мне как следует врежет.

- Подумать только... то есть, он исполнил лишь часть твоих ожиданий?

- К счастью, в вашей семье все очень хорошо воспитаны.

По его интонации Шерил поняла, что он улыбается. Она тихо вздохнула.

- Семьи нет. Есть только я и он. Связанные узами крови, совершенно разные, чужие люди.

- Неправда. У него есть ты. И никого кроме тебя. Он любит тебя и поэтому очень беспокоится. А у тебя есть я. И я весь твой. Нас много, Шерил. Вместе мы целое непобедимое войско.

Он шептал ей еще что-то, уже почти засыпая. Она улыбалась в темноте. От его волос, кожи и дыхания неимоверно приятно пахло. Она вдыхала его, чувствуя, как сладко и жарко ноет, как тянется к нему все ее уставшее тело.

***

Дядюшка, конечно же, озвучил все свои вопросы, но лишь после того, как протрезвел и остался со своей племянницей наедине. Было позднее утро. Время тянулось медленно, особенно для нее, не привыкшей сидеть сложа руки. Шерил хотела было попросить разрешения и осмотреть дом, но все сидела и сидела у окна, не в силах подняться. Часом ранее она видела, как ее корнуанец вышел на улицу, сел в экипаж и уехал вниз по дороге, в сторону гудящего и шумного центра.

Вчера она не рассмотрела, как следует эту улицу. А сейчас было понятно, что ее родственник живет на окраине города. Некоторые из ближайших двухэтажных домов выглядели запущенными, а по грязноватой мостовой то и дело сновали какие-то подозрительные, странно одетые парочки. Иногда по узкой, совершенно серой каменной дороге проезжал черный городской экипаж, но за все время, пока она наблюдала, никто из прохожих не попытался его остановить.

Дядюшка, казалось всецело поглощенный чтением своей свежей, крепко пахнущей типографской краской газеты, с шуршанием опустил ее на колени. А затем сказал:

- Шерил, милая, ты писала мне так много, но почти ничего не рассказывала о себе. Будь добра, объясни теперь, во что ты ввязалась? Ты разве не была обручена с тем фермером, твоим соседом? Ведь это его отцу я тридцать лет назад продал свою землю? Кажется, сейчас это вполне хорошая и небедная семья? У него есть еще целая толпа сестер? Или я ошибаюсь?

Шерил медленно подняла глаза от книги, которую безнадежно пыталась читать все это время.

- Дядя, все именно так, как ты видишь. Помолвка разорвана. И я приехала сюда, чтобы выйти замуж за корнуанского Хранителя.

- Но как быстро ты поменяла свое решение?

- Довольно быстро.

- Но ведь ты могла спросить у меня совета? Ведь обычно, перед принятием важного решения, ты всегда интересовалась моим мнением.

Заметив на ее лице растерянность, дядюшка осекся.

- Прости меня. Кто я такой, чтобы требовать от тебя оправданий? Ты взрослая и независимая. И все мое участив в твоей жизни заключается лишь в том, что я отвечаю на твои вопросы.

- Дядя, ты очень важный и дорогой для меня человек. Ты мой единственный родственник. Я доверяю тебе и полагаюсь на твое мнение. Даже не думай о том, чтобы перестать давать мне свои советы. Ведь именно благодаря им я до сих пор еще держусь на плаву.

- Но только не в случае с этим корнуанцем? - с беспокойством в голосе спросил мистер Коутс. - Я понимаю. Он привлекательный человек. К тому же очень умный. И довольно странный. Но они все кажутся нам странными. И это пугает в них больше всего. Представляю, как трудно ему добиваться своего, живя здесь. Вчера он в приказном тоне потребовал для вас одну общую комнату. Но затем, когда увидел, что я не возражаю, и что я к нему расположен, он стал вести себя совсем по-другому. Он стал похож на большого ребенка. Кажется, в душе он совсем не тот, каким старается себя преподнести.

Шерил отложила книгу и развернулась к родственнику, глядя на него с интересом.

- После того как он в очередной раз выпил со мной, он стал просить у меня прощения за то, что оскорбил мой дом, и все такое прочее. Всю эту великосветскую чушь... Но я постарался убедить его, что я не ханжа. Я уже немолодой, одинокий человек. Что мне толку наказывать вас? И нет, не то, чтобы я был в ужасе от твоего поступка. Смешанных семей здесь довольно много - этим уже никого не удивить. Я больше беспокоюсь о другом. Этот Каландива -крайне неординарная личность. Он сказал мне, что принял христианство. Такого я, прямо скажем, не ожидал.

- Два месяца назад в нашей церкви его окрестил отец Николас. Но это нам не помогло. Закон по-прежнему не позволяет мне и ему вступить в брак. Мы с ним живем вместе незаконно.

Мистер Коутс долго смотрел на нее. Затем откинул газету и кутаясь в широкий синий халат, переместился на другой конец дивана, ближе к сидящей у окна племяннице.

- Значит, он сделал это ради тебя… Но Шерил, но ты уверена в своем решении? Я очень боюсь, что ты, возможно, даже не представляешь себе, что это за человек. Что он рассказал о себе? Много ли?

- Он рассказывает то, что хочет. Об остальном - молчит. Я знаю, как это выглядит со стороны. Любовь застила мне глаза, и я ничего не могу с собой поделать, - она лишь тихо вздохнула.

Дядюшка поправил на переносице круглые тонкие очки.

- Шерил, милая. Даже если тебе неприятен этот разговор..., но другой возможности поговорить об этом у нас может и не быть. Я не осуждаю тебя, но лишь хочу предостеречь. Я правильно понимаю: он хочет увезти тебя в общину?

Шерил кивнула.

- Дорогая моя, ты пойми. Я очень беспокоюсь о тебе. И я не берусь его судить, но все-таки... Он мятежник. Этот Каландива - человек с сильной волей и большим авторитетом. Местные корнуанцы, а их здесь живет несколько десятков тысяч, почитают его, как непровозглашенного императора. Ты знала об этом, Шерил? А ведь он хочет справедливости для своего народа. И он не изменится. Он много раз нарушал закон и его жизнь спасало только то, что власти боятся массового корнуанского восстания. Если такое случится, то в столице начнется хаос. Потому что двадцать лет назад такой рогатый человек был диковинкой, а теперь они - повсюду. Сложно посчитать сколько их в нашей столице на самом деле. Они работают на заводах, фабриках, в портах, фермах, служат в учреждениях. А все потому, что они умны и прекрасно разбираются во многих вещах. В этом городе корнуанцы живут практически в каждом богатом доме. Но корнуанская система ценностей, иерархия власти, религия - другие. Нам очень сложно разобраться в этом всем, понять, как устроен ход их мыслей, потому что они сами - другие. Это сильный народ и это люди с хорошим здоровьем, крепкими зубами, стальными нервами. И самое главное - они очень дружны. Наши власти осторожничают, потому что понимают: лишить жизни их лидера — не значит сделать их слабыми и разобщенными. Может случиться и такое, что они сотворят из него своего святого и в порыве гнева, и под его именем, пойдут крушить все вокруг.

Мистер Коутс пристально смотрел на молодую женщину, но она молчала, уставившись в окно. Глаза ее казались темными из-за расширившихся зрачков.

- Это самое малое, что мне известно о нем. Я ведь просил тебя избавиться от него. Что он может дать тебе, кроме неприятностей? Ты же читала все мои письма? Я успокаивал себя тем, что, живя в деревне, он не будет так опасен. Но, как я вижу, все было бесполезно. А теперь ты с ним.... Питерс Голсуори, его хозяин, натерпелся из-за него сполна за эти десять лет. Его шантажировали и даже угрожали ему, пытаясь отобрать у него этого корнуанца. Этот Каланди́ва - очень непростой, очень дерзкий человек. То, что он оказался на твоей ферме - случайность. И я не думаю, что жизнь, которую ты ведешь, ему подходит. А его жизнь? Разве она подходит для тебя?

- Дядя… Он рассказал мне о своих школах, об аресте и тюрьме. Но я не задумывалась, что все это настолько серьезно и что с ним связано столько людей, - наконец сказала она. -Должно быть, я кажусь тебе совсем глупой. Дядя, но я знаю его совсем с другой стороны. На ферме он нашел себе применение очень скоро. За короткий срок он привел все дела в абсолютный порядок. А ведь я годами не могла разобраться со всем, что там накопилось после смерти отца. Все эти проблемы казались мне нерешаемыми. Но он сам нашел новых работников, из наших, деревенских. Наладил жесткий режим, организовал их занятость по часам и даже минутам. А затем он заставил Элисон, мою старшую и главную помощницу, учиться делать новые, более дорогие сорта сыра и варить рисовое молоко целыми бидонами. Он выписал из Локторна книги и по ним научил скотников ухаживать за новорожденными телятами и лечить молодняк. Он заставил их починить крышу и построить новый телятник. Затем он открыл в Уорентоне прибыльную лавку. А теперь собирается открывать там еще и швейную мастерскую. И все это он сделал за несколько месяцев. Все это происходило на моих глазах и без моего участия. Мне оставалось только наблюдать. Дядя, он умеет создавать порядок и прибыль практически из ничего. И это поразительно.

- Что ж, недаром Голсуори держался за него, как за спасательный круг.

- Дядя, а ты сам знаком с Питерсом Голсуори? - осторожно спросила Шерил.

Мистер Коутс покачал головой.

- Нет. Лично, я никогда не был с ним знаком. Но я много слышал о нем. Могу сказать, что в молодости Питерс вел себя как слабоумный кретин. Я знаю, что он прославился лишь благодаря этому корнуанцу. Ему повезло. У него были деньги, и он, прямо с корабля купил молодого корнуанского Хранителя. Ну а потом он таскал его за собой по гостям, клубам и вечеринкам, до тех пор, пока не подорвал свое собственное здоровье.

- Ты слышал о том, что Голсуори продал сына Алана некоему мистеру Томпсону? - быстро спросила Шерил.

- Нет, я об этом не знал. Так у Каланди́вы есть дети?

- У него есть только один сын.

- Он прибыл сюда с этим ребенком?

- Мальчику всего семь лет.

- Значит, он родился уже здесь... - дядюшка задумался. - У Питерса и самого есть несколько внебрачных детей. Это многим известно. Видать, здорово они все свое время успели поразвлечься. Ох, прости, милая.

Шерил покачала головой.

- Я узнала про мальчика совсем недавно. Алан заботится о нем с самого рождения. Но все-таки, было бы лучше, если бы он жил вместе с ним? Как ты думаешь, дядя, возможно ли такое? Сможем ли мы выкупить этого ребенка?

Мистер Тимоти Коутс смотрел на нее блестящими умными глазами.

- Ему снова невероятно повезло. Лучшей женщины ему никогда не найти. И он это понимает. Вы оба такие славные. Amor nullum claustra novit. ** - пробормотал он. -Но я прошу тебя, думай иногда и о себе самой. Все это будет нелегко.

***

Кухня, гостиная, столовая и маленький кабинет внизу, три спальни наверху. Шерил не спеша обошла их все. И после этой прогулки на языке вертелась лишь одна фраза: запущенная роскошь. Все предметы, собранные в этом старом доме, были прекрасны, но покрыты пылью. На них никто не смотрел, никто их не трогал. Все как будто находилось в забвении: от старинного медного подсвечника, выполненного старательным мастером, жившим еще в прошлом веке, до современных черно-белых картинок, фотографий, как называл их дядюшка. Фотографии в глубоких резных рамках, были развешаны по стенам гостиной, преимущественно у камина и расположены так, чтобы на них не попадал прямой солнечный свет. На них были изображены живые люди, в том числе и сам мистер Коутс. Он подробно и обстоятельно рассказал Шерил историю каждого снимка. В основном, на них были его друзья.

- Я хочу такую же картинку. Чтобы на ней мы были вместе. - Шерил обернулась и посмотрела на дядюшку восхищёнными глазами. -Именно сейчас, пока мы еще молоды и хороши собой. Дядя, как можно ее получить?

- Он отведет тебя в мастерскую, если ты его попросишь. Все это делается быстро. Шерил, неужели ты ни разу не видела камеру обскура?

- Я видела в Уорентоне эти ящики и толпы людей вокруг них. Но толпы меня всегда отпугивают. Поэтому я до сих пор и не имею ни одной фотографии.

- Что ж... В Локторне тебе часто придется иметь дело с толпами. Либо тогда вообще не выходить из дома. Я слышал, что некий Томас Саттон изобрел цветную фотографию. Так что я думаю, у тебя есть все шансы заполучить такое изображение.

Дверной колокольчик тонко звякнул. И Шерил и мистер Коутс одновременно вздрогнули. А затем оба в спешке вышли в прихожую.

Корнуанцы. Гордый, красивый, чувственный и нежный рогатый народ. Древний, как сама человеческая история. Народ, умеющий петь красивые песни, изготавливать изысканные музыкальные инструменты, отливать золото и серебро, читать путь по звездам и рифам, строить среди скал и джунглей потрясающие воображение каменные города и храмы. В сознании этих людей - прочная уверенность в том, что они прямые потомки своих великих и добрых богов. Богов, спустившихся к ним из космоса и почитаемых тысячелетиями. Богов, которые, между тем, трусливо бросили свой народ на произвол судьбы. И теперь сами остались где-то очень далеко, в выгоревших пустых городах и заброшенных храмах, не нужные никому. И часть этой древней цивилизации, высокоразвитой духовно, но беззащитной и малочисленной, порабощена и унижена более сильными и технологически развитыми, молодыми, жадными до всего на свете народами. По сравнению с ними и отношению к ним - варварами, не меньше.

Дядюшка оперся локтями о стол и опустил подбородок на свои скрещенные руки.

- Каландива, тебе сейчас, должно быть, очень тяжело.

- Я действительно немного устал, - корнуанец схватился за лоб, взъерошив свои темные волосы и опустил лицо.

- Простите, мистер Коутс. Это нелегко. Иметь ребенка, это как носить на теле незаживающую рану, которая чуть что - сразу же напоминает о себе, - с чувством произнес он. -Невозможно забыться. Каждый раз что-то напоминает о том, что где-то есть часть тебя, которая живет своей собственной жизнью. И самое скверное в этом - не знать, хорошо ему или плохо. Я знаю, это пройдет. Но сейчас он еще слишком мал, чтобы постоять за себя.

- Ты говоришь так, как будто ты мать, а не отец.

- Для нас нет разницы. В наших семьях дети - главная ценность и оба родителя любят их одинаково сильно. Став отцом, я понял, что пережили из-за меня мои собственные родители. А ведь я еще имел наглость обижаться на них... У меня разболелась голова. Мистер Коутс, вы не перестанете уважать меня, если я покажу вам свою слабость? - Корнуанец улыбнулся, коротко глянув на хозяина дома. - Я был так зол сегодня, а это опустошает. Этим утром я чуть не размозжил голову проклятому Томпсону. Я искренне желал ему самой долгой и мучительной смерти.

-Ты что-то сделал? Ты ему угрожал?

- Нет, до этого не дошло. Но можете себе вообразить: все то время, пока я сидел перед ним на стуле, он насмехался и издевался надо мной. Если бы не Шерил... Я подумал о ней. Что будет, если меня снова упекут за решетку? Хотя, мне кажется, все это так и закончится, потому что я чувствую, как начинаю терять над собой контроль.

Мистер Коутс внимательно смотрел на него.

- Каландива, я думаю, тебе нужна помощь. Не торопись и успокойся. Мы будем думать над этим и придем к какому-то решению. Скажи мне вот что. Он все-таки хочет продать мальчика?

- Нет, Томпсон не станет его продавать. Он ясно дал мне это понять. Но все обстоит еще хуже. Он знал, что я приду за ним. Я думаю, он ждал меня с самого начала. И теперь он чувствует свою власть. В этом человеке нет сострадания. Он может сделать что угодно. И тогда мой ребенок не увидит ничего, кроме работы, темного чулана и корки хлеба.

-То есть, он что-то хочет от тебя? И чего же он хочет?

Корнуанец тихо и устало вздохнул.

- Все очень банально. Толку от семилетнего ребенка немного. До тех пор, пока закон не освободил нас официально, ему нужен взрослый. Он хочет, чтобы я служил у него. Так же, как я когда-то делал, живя у Голсуори. Томпсону нужен преданный, умный слуга, способный решать проблемы и увеличивать его прибыль. Ах, какой же он все-таки слабоумный кретин…

Сказав это, корнуанец тихо и от всего сердца выругался.

- Но ведь ты не согласишься? Ты не станешь просить ее?

- Обменять меня на моего ребенка? Нет, я не стану этого делать. Но, мистер Коутс, я не могу позволить Томпсону издеваться над моим сыном! А сейчас подонок занимается именно этим.

Дядюшка пристально, со странным выражением на лице, смотрел на него.

- Ты страдаешь… Скажи, тебе удалось увидеть мальчика?

Каландива покачал головой.

- Нет. Простите, мистер Коутс. Уже поздно. Я думаю, нам нужно пойти лечь спать.

-Постой! - дядюшка протянул через стол руку и опустил свою ладонь на его рукав. -Я кое-что хочу тебе сказать. – Он тяжело вздохнул, опустив глаза, а затем поднял на рогатого мужчину серьезный и полный грусти взгляд.

- Каландива, я счастлив знакомству с тобой. Каждый день я узнаю тебя с новой стороны и это удивительно. И я сам невольно начинаю думать и понимать себя самого. Поверь, я всецело на твоей стороне. Я счастлив оттого, что вы оба здесь. Только вот я уже и не помню, что значит жить, думая о ком-то другом. Сам я никогда не был отцом. Я ведь, на самом деле, жуткий эгоист. Одиночка. А Шерил… мой единственный родной человек. Но я мало беспокоился о ней. Я не думал о том, как она живет. Как она справлялась все эти годы, одна? Ума не приложу. Совсем еще молодая девушка. Тем удивительнее. Она выстояла. Не отдала ни ярда своей земли, не пустила в свою жизнь нелюбимого мужчину ради того, чтобы избавить себя от тягот трудной, одинокой жизни. Должно быть, ей было очень нелегко все это время. Но я не думал об этом, не думал о ней. А сейчас я тревожусь. Наверное, не меньше, чем ты беспокоишься о своем маленьком сыне.

-Ты знаешь..., - продолжил он после непродолжительного молчания. - Все, что Шерил делала в последние месяцы - было сделано ради тебя. Когда она писала мне все эти письма: моля о помощи, прося объяснений и советов, желая знать о корнуанцах как можно больше. Эта бедная девочка слала мне письмо за письмом. Ей совершенно не с кем было поговорить о том, что ее интересует и беспокоит. А я был так глуп, что читал эти письма бездумно. Я забеспокоился только тогда, когда стало поздно. Тон ее писем изменился. Она внезапно стала спокойнее, разумнее, но и, вместе с тем, скрытнее. «С любовью, Шерил», - писала она в окончании каждого своего письма. И это правда. Все в этих письмах пронизано любовью. Она звучит между строк, между слов. Но эта любовь, она ведь не ко мне… Теперь я это понимаю.

Каландива улыбнулся. Он точно в миг помолодел. Лицо его изменилось: посветлело, а взгляд стал бесконечно нежным и одухотворенным. В этот миг он был потрясающе красив и, глядя на него, Тимоти Коутс, не мог сдержать ответной улыбки.

- Мистер Коутс, я не буду говорить лишнего, - тихо сказал корнуанец. - В вашем языке мне не хватает слов для того, чтобы передать глубину моих чувств. Скажу только: все то время, что мне отведено, я проведу рядом с ней. Ради нее я сделаю все. И это будет лучшее время в моей жизни.

Мистер Коутс покачал головой.

-Но ты знаешь, что делаешь? Ведь я прав? И количество отведенного тебе времени, оно ведь напрямую зависит от твоих действий. Будь разумнее и осторожнее. Я хотел попросить тебя только об этом. Не трудись доказывать мне что-то. Я знаю, что ты любишь ее. Но ради нее ты должен беречь самого себя.

- Я буду.

- И все-таки… Жить, зная, что где-то страдает твой ребенок и быть при этом полностью счастливым - невозможно. Но по-другому у тебя сейчас не получится. Ты загнан в ловушку самим законом. И ты ничего сейчас не сможешь с этим поделать. Поэтому я прошу тебя, не горячись.

Мистер Коутс поднялся, обошел стол и дружески опустил руку на чужое крепкое плечо.

- Уже поздно. Пусть она спокойно спит. Пойдем сейчас со мной. В гостиной нас ждет камин. Мы с тобой сядем в кресла и поговорим. Я вижу, что у тебя не в порядке нервы. Я думаю, их нужно подлечить чем-то крепким и расслабляющим.

***

Спустя неделю, ранним утром, мистер Коутс, кряхтя и шаркая обувью, пробрался в свою кухню. Он встретил там племянницу, которая распоряжалась насчет завтрака и обеда. Неловко усевшись на стул, он взглянул на Шерил покрасневшими глазами. Лицо его выглядело опухшим, хотя сам он был вполне свеж и причесан. Его светлая рубашка с накрахмаленным, жестким стоячим воротничком сияла под толстым тяжелым халатом.

- Дорогая, ты можешь налить мне воды? Луиза вечером не наполнила графин в моей комнате. Или, кажется, я весь его опустошил ночью. Откровенно говоря, я уже не помню. Обычно она не забывает об этом. Но ведь всякое может быть. С вашим приездом забот у нее прибавилось.

Пока родственник подбирал длинные полы своей одежды и укладывал их на коленях, Шерил налила и подала ему стакан воды. А затем осторожно спросила:

- Дядя, может быть, вам не стоит так надолго задерживаться по вечерам?

- Я отвлекаю его от тебя? - мистер Коутс попытался игриво подмигнуть ей и тряхнул кудрявыми волосами. Но тут же схватился за левый висок. - Боже, ну что за наказание?

- Нет, не то, чтобы я была против... Но все же, мне кажется, это немного слишком. Давай, сегодня вечером я попрошу Луизу подать вам в гостиную чай или кофе.

- Чай не поможет, - уставившись в одну точку и массируя себе виски пробормотал дядюшка. - Мы не столько пьем, сколько думаем. Мы думаем и говорим, говорим и думаем. И от этого болит голова.

Шерил мягко улыбнулась.

- Каландива не хочет принимать от тебя помощь?

- Дело не в этом. Нет, находясь в такой ситуации, он примет помощь от любого, кто сможет ему ее оказать. Но вот только беда: моей власти и моих связей недостаточно.

Она грустно посмотрела на родственника.

- Ну так не мучай его и себя, дядя. Пусть все идет так, как идет.

- Ты не понимаешь, о чем говоришь, милая. И я не позволю ему сделать тебя несчастной. Так что просто жди. - Дядюшка скосил на нее покрасневшие глаза. - А что, Шерил, он действительно чуть не выкатил этого старикашку из окна? Голсуори, поди, визжал, как недорезанная свинья?

- Примерно так и было. Мы все были напуганы до полусмерти. Оконная рама в кабинете была выбита полностью. Они оба чуть на вывалились из окна второго этажа.

Мистер Коутс с довольным выражением на лице потер свои сухие маленькие руки.

- Голсуори заслужил. Взять и отнять у человека ребенка. Разве это достойный поступок?

- Это было огромной глупостью с его стороны. На что он рассчитывал? Сломать его таким образом и полностью подчинить себе? Но, знаешь, дядя, я бы не сказала, что Алан теперь его ненавидит. Скорее всего, тогда он просто вспылил. Позже, когда они оба успокоились и отдохнули, он сел в его экипаж и сам проводил Питерса до Уорентона. Он хотел убедиться, что с ним ничего не случится в дороге. А может, он хотел убедиться, что тот действительно уезжает восвояси…

- Ну что ж, они хорошо знают друг друга. Ведь прожили под одной крышей почти десять лет. Должно быть, они успели стать друзьями.

- Так и было, - Шерил кивнула. - Когда-то они и были друзьями. Довольно странная это была дружба.

- Что ж, мне кажется..., я надеюсь, что я начинаю его немного понимать. Кому ты готовишь чай, дорогая?

- Тебе, дядя. - Шерил улыбнулась взяла с подноса поставила перед ним чашку с крепко заваренным горячим напитком.

- И ты составишь мне компанию? - улыбаясь спросил он.

- Конечно. - Она схватилась за спинку стула, чтобы отодвинуть его и сесть, но дядюшка покачал головой.

- Бери этот поднос и ступай к нему. Лечи ему голову, сердце и все остальное, что у него там болит. Вы оба такие вежливые, такие красивые и такие несчастные, что мне становится тошно. Может быть, от этого я и пью так много.

Шерил склонилась, поцеловала родственника в горячую мягкую щеку. Дядюшка тихо засмеялся, а она, подхватив поднос, вышла из кухни.

Корнуанец уже проснулся. Он как раз заканчивал умываться. Портьеры в спальне были раздвинуты и выходящее в темный внутренний дворик окно тоже было чуть приоткрыто. В комнате гулял сквозняк. Она вошла, неся тяжело нагруженный поднос и с трудом открыв перед собой дверь. Увидев ее, он тут же бросил полотенце и перехватив у Шерил поднос, начал кружиться с ним по комнате, ища место, куда бы его пристроить. Но все мало-мальски пригодные для этого поверхности в тесной комнате, были чем-то заняты.

Шерил засмеялась, глядя на его угловатую фигуру в широкой и длинной белой ночной сорочке. В ней он был похож на высокое, худое привидение.

Поставив, наконец, поднос на угол кровати, он обернулся и вопросительно взглянул на нее.

- Ты выглядишь очень забавно в этой сорочке. Откуда она у тебя?

- Я не знаю. Это то, что принесла в нашу комнату Луиза. А вчера я переодевался в темноте, потому что боялся разбудить тебя. Шерил, да неужели это твоя сорочка?

Он опустил лицо и оглядел себя. А затем одним движением сдернул одежду через голову.

- А вот так, лучше? – спросил он.

Шерил, стоя перед ним, молча смотрела на его плечи. Недолго, потому что он приблизился и сгреб ее в охапку своими длинными сильными руками.

А дядюшка все сидел в столовой. Он дожидался их, весь в ароматах выпечки и кофе, за утренней, пахнущей типографской краской, газетой. Он завтракал в одиночестве и лишь посмеивался про себя. Лучшего родственника и желать было нельзя.

Из всех прожитых дней, эти дни в ее жизни были самыми странными, тревожными и удивительными. Они были полны тишины, отдыха, покоя, любви. Желанной, трепетной, крепкой мужской любви и жадной страсти, в которых она с великой радостью тонула. Иногда ей казалось, что это все ей снится. Казалось, что этот большой темный дом, как сказочный Авалон, скрыт туманом от прочего мира и полностью невидим для всех остальных людей. Это была надежная крепость, в которую ее рыцарь возвращался раз за разом, уставший и тихий, где они могла касаться друг друга, не боясь чужих глаз и засыпать, и просыпаться вместе.

И в каждый из этих прекрасных дней Шерил получала подарки. Сладости из дорогого магазина мистера Риверстера. Кружева для нижней юбки от миссис Саббот. Швейный набор из текстильной лавки, молотый кофе, два фунта грецких орехов, новый модный роман в жестком переплете, стопку цветных открыток и еще много всего. Мальчики из почтовой доставки Томпсона разносили красивые, перевязанные лентами посылки по всему городу. Шерил встречала каждого из них и пристально всматривалась в каждое юное лицо: курносое, загорелое, с обветренными губами, обрамленное рыжими вихрами... Они все были разными, и все они были не те.

Как-то утром, стоя на деревянной раскладной лесенке и сдергивая для чистки с крючков темно-синюю портьеру, Шерил одновременно наблюдала в окно часть тусклой, выложенной серым камнем, сырой улицы. Прохожих было не так много и поэтому она не пропустила легкой и быстрой тени, метнувшейся от дороги по направлению к их дому. Ее взгляд уловил лишь очертания фигуры, но сердце забилось часто, а в руках появилась слабость. Она сразу же поняла, что, наконец-то, пришел тот, кого они так ждали.

Раздался уверенный стук дверным молоточком. Шерил метнулась на кухню, где Луиза намывала после завтрака посуду.

- Луиза, пойди наверх и позови мистера Алана, - сказала Шерил. -Как хорошо, что он еще не ушел. К нему приехал гость. Я сама провожу его в гостиную. Но ты туда не заходи. Чай я тоже подам сама. Ты меня поняла?

Меланхоличная, пышнотелая женщина, медленно повернувшись, вскинула на Шерил абсолютно спокойный, коровий взгляд.

- Мистера Каландиву позвать прямо в гостиную?

- Да, прямо сейчас. И, пожалуйста, Луиза, поторопись!

Распахнув темно-синюю резную дверь, Шерил зажмурилась от ударившего по глазам дневного света. Оказалось, что дядюшкин ночной образ жизни, к которому они так быстро привыкли, уютный и теплый сумрак его дома, превратил ее почти что в сову. Шерил часто моргала, приложив ладонь ко лбу. Хотя день был, на самом деле, вовсе не солнечным, а пасмурным и тусклым. Крыльцо было еще сырым после вчерашнего ночного ливня и в трещинках между каменными темными плитами ярко зеленел мелкий мох.

У нижней ступеньки стоял мальчик. Шерил тут же обратила внимание на серую форменную курточку и большую черную кожаную сумку, перекинутую через его плечо. На левом лацкане курточки красовалась вышивка: "Посылки Томпсон". Владелец почтовой службы не экономил на внешнем облике своих служащих.

Шерил убрала руку ото лба и впилась глазами в лицо юного доставщика.

- Доброе утро, мисс. У меня посылка для мистера Тимоти Коутс, - выпалил он, глядя на нее. А затем откинул широкую крышку большой сумки и залез в нее обеими руками.

Его тонкие пальчики были испачканы чернилами. Мальчик извлек небольшую, обтянутую красной бумагой коробочку. И протянул ей. Шерил сошла по ступеням вниз и взяла посылку. Она все не сводила взгляда с его лица.

Темные, почти черные волосы, светлая нежная кожа, худые щеки, большие зеленоватые глаза, окаймленные длинными черными ресницами, тонкий остренький носик. Рот еще по-детски припухлый, с яркими, красными, сильно обветренными губами. И тот особенный взгляд - живой, светлый, глубокий. Взгляд, напоминающий о спокойном, искрящемся на солнце море. Несомненно, сейчас она видела перед собой своего корнуанца. Таким, каким он был когда-то в детстве. Единственное, пожалуй, что их друг от друга отличало - мальчик совсем не выглядел очаровательным, милым и дружелюбным.

- Простите, мисс. Мне нужно идти, - строго сказал он. Его тон напоминал учительский.

Шерил спохватилась.

- Ах да! Послушай..., ты мог бы пройти в дом? Я забыла деньги за посылку на столе.

-М не запрещено входить в чужие дома, мисс. Посылки и оплату за них я получаю на крыльце. Вы могли бы поторопиться?

Как по ней, так его тон был очень уж уверенным и деловым для ребенка. Но его голос показался ей очень красивым и еще по-детски нежным. Шерил ему улыбнулась, хотя он смотрел на нее уже почти рассерженно из-за ее нерасторопности.

- Послушай меня, Де́вин. Ведь тебя же зовут Девин, я угадала? Аллен Каландива здесь, в этом доме, -сказала она, чуть склонившись к нему. -Тебе нужно войти.

Пару секунд мальчишка глядел на нее, обдумывая эти слова. Но затем его взгляд стал еще более острым.

- Я не хочу его видеть.

- Но ведь здесь твой отец. - повторила Шерил. - Он приехал за тобой.

- Мисс, откуда мне знать, что вы не обманываете меня? Моего отца знают очень многие люди. А вот я вас - впервые вижу.

- Как и я тебя. Ну, а теперь, давай знакомиться. Меня зовут Шерил Коутс. Я племянница мистера Тимоти Дженсена Коутс. И я жена твоего отца.

Мальчик покачал головой. Его темные густые волосы, как и у отца, вились кольцами. Ветер легонько касался этих блестящих, чудных локонов.

- У моего отца никогда не было никакой жены.

- Но теперь есть.

Девин вскинул глаза и посмотрел на макушку Шерил, которая не была прикрыта никаким головным убором.

-Мисс Коутс, сейчас мне нужны деньги за посылку. Либо верните ее мне назад.

Шерил спрятала коробку за спину.

- Девин, мне незачем тебя обманывать. Я многое знаю о тебе. Твой отец воспитывал тебя один. Он учил тебя, а также других детей, вашему языку, истории и боевым искусствам. В тот день, когда вас разлучили, он сам собирал твои вещи. А затем уехал на завод Голсуори. Ты покинул дом, не попрощавшись с ним. И после этого, он тоже покинул дом своего хозяина и этот город. И направился на восток, к морю. А чуть позже мы встретились. И теперь мы с ним приехали сюда, чтобы забрать и увезти тебя с собой.

Все это Шерил выпалила на одном дыхании. Но мальчик уже не слушал ее. Он, широко распахнув глаза, смотрел на своего отца, который вышел из дома и теперь стоял на крыльце.

Когда входная дверь захлопнулась и отец с сыном прошли в гостиную, Шерил остановилась в прихожей, глубоко вздохнула, а затем оперлась спиной о стену. Сердце у нее глухо колотилось.

Она провела на кухне не меньше получаса. Приготовив чай, она еще некоторое время стояла у окна, скрестив руки на груди и глядя на улицу. Внутренний дворик, примыкающий к этой части дядюшкиного дома, был совсем крохотным. Он был пуст и весь был выложен гладким серым камнем, за исключением лишь одного маленького квадрата по центру, на котором росло одно чахлое дерево. С соседнего же дворика, сплошь засаженного какой-то зеленью, на высокую каменную ограду смело наползал плющ. Выглядело это довольно красиво. Но в целом, ей сложно было предположить, для чего вообще нужны эти странные, больше похожие на тюремные камеры, окаймленные каменными оградами куски земли. Все дома на улице, высокие и узкие, стояли вплотную друг к другу, создавая постоянную тень, отчего тесные дворики всегда были темными и сырыми. Живые растения в них только страдали. Шерил заметила, как на первом этаже соседнего дома отворилось окно. Горничная в белом чепце с чайником в руках, высунулась почти по пояс и выплеснула остатки чая прямо на клумбу.

Шерил отошла от окна. Взяв чайный поднос, она не спеша направилась в гостиную. Прежде, чем войти, она остановилась и с трудом перехватив тяжелый поднос одной рукой, негромко постучала в закрытую дверь.

Каландива и Девин сидели у большого, холодного, вычищенного до блеска камина. Дядюшка, причесанный и укутанный в свой роскошный халат, стоял у окна. Он негромко говорил о чем-то, но при появлении в гостиной Шерил, тут же замолчал.

- Доброе утро, дядя, - сказала она, обращаясь к родственнику. - Извините, я всего на минуту. Мне хотелось, чтобы вы все выпили чаю.

Опустив поднос на столик, Шерил выпрямилась и взглянула на корнуанцев. Они оба, и мальчик, и мужчина, сидели в креслах, напротив друг друга, но при ее появлении, встали. Сходство между отцом и сыном было поразительным. Оно прослеживалось во всем. Одинаковые позы: прямые спины и приподнятые подбородки. Одного цвета кожа, волосы, глаза. Одинаковое строение прекрасных, строгих лиц.

- От их вида даже у меня захватило дух, - заметил мистер Коутс. - Это все так необыкновенно!

- Шерил, пожалуйста, подойди сюда, - позвал ее Каландива.

Она послушно подошла, встала рядом и вложила свою ладонь в его протянутую руку.

-Девин, это моя жена. Ее зовут Шерил, - сказал корнуанец. При этом он смотрел на сына с мягкой, ласковой улыбкой.

Мальчик кивнул.

- Я рад познакомиться с вами, мисс Шерил.

- И я тоже очень рада видеть тебя. Может быть, выпьешь чая с молоком? - спросила она.

Тот быстро глянул на отца. Тот, улыбаясь, кивнул.

Шерил вернулась к столику. Налила в чашку немного горячего крепкого чая, добавила две ложки рассыпчатого сахара и побольше сливок. Элисон часто говорила о том, что это лучший десерт и напиток для юного, растущего организма.

Каландива и дядюшка тихо беседовали, стоя у окна. А Шерил постаралась окружить мальчика заботой. К чаю она подала два небольших пирожка с мясной начинкой. Ребенок ел аккуратно и не спеша, но он явно был очень голоден. Его тонкие, почти прозрачные пальцы слегка подрагивали. Она подливала ему еще сливок и чая и молча смотрела на него.

Почтовая сумка с эмблемой "Посылки Томпсон" лежала на полу. Из нее торчало несколько мелких, подписанных свертков, обернутых разного вида бумагой и перетянутых бечевками. Было очевидно, что этот ребенок еще слишком мал для того, чтобы разносить посылки. Все прочие мальчишки, прибегавшие к ним в предыдущие дни, были куда крупнее и больше него, они были уже сильными и рослыми подростками. А этот маленький сообразительный корнуанец, худенький и серьезный, больше напоминал настырную мелкую букашку, которую, того и гляди, снесет порывом ветра. Он выглядел слишком беззащитным, однако же, хозяин явно не жалел его. Мальчишка был его собственностью и, поскольку он жил за его счет, то он работал, принося пользу, как и все прочие люди в его компании.

- Когда мы с тобой разговаривали на крыльце, почему ты сказал, что не хочешь видеть своего отца? – тихо спросила Шерил, принимая у него пустую чашку и блюдце.

- Я испугался того, что он находится здесь, в городе. Это для него опасно. И видеться с ним нам запрещено. Так мне сказал мистер Томпсон.

- Я подумала, что ты обижен на него.

Девин коротко улыбнулся.

- За что же мне обижаться на него, мисс Шерил? Мой отец обещал вернуться за мной, и он выполнил свое обещание. Я все это время ждал его. Но я очень волновался. Его долгое время разыскивали, меня допрашивали тоже, несколько раз. Но я действительно ничего о нем не знал. Я очень боялся, что с ним случилось что-то плохое. Он ведь... все время попадает в неприятности, когда затевает что-то такое.

В голосе ребенка звучала гордость. А на нее мальчик же смотрел все так же строго. Он, кажется, всегда был абсолютно серьезен и всегда находился настороже.

- Мисс Шерил, а вы действительно живете на ферме? - спросил он. - Далеко отсюда?

- Довольно далеко. И да, у меня есть небольшая ферма. Большую часть времени я работаю. Твой отец работает вместе со мной.

- И у вас есть свой собственный дом?

- Конечно.

- Тогда вы очень счастливая, - серьезно сказал он. - Простите, мисс, но теперь мне пора идти. Если я опознаю с доставкой, то меня накажут. Вы могли бы позвать сюда моего отца, пожалуйста.

Шерил обернулась. Мужчин рядом с ними не было.

Маленький корнуанец, между тем, поднялся, подхватил свою сумку и перекинул широкий грубый ремень через голову. Он начал вертеться, наворачивая на себя тяжелую ношу и курточка его замялась на спине. Шерил помогла ему и аккуратно поправила его одежду. Прикоснувшись к нему впервые, ощутив под своими руками тонкое, теплое и хрупкое детское тело, она ощутила странное, неведомое ей прежде чувство. Ее окутала глубокая нежность, ей захотелось крепко прижать его к себе. Она застыла, удивленная и растерянная. Де́вин поднял голову и вопросительно взглянул на нее.

- Я позову его. Пожалуйста, подожди здесь немного, - с улыбкой сказала она. А затем осторожно, одним легким касанием погладила его по голове.

Шерил проводила ребенка сама, и стоя в дверях, пристально следила за тем, как маленький корнуанец быстро семенит по улице, уходя все дальше от дома. Сумка его болталась на боку и размером была почти в одну треть его роста. Ребенок выглядел одиноким и беззащитным. Немногочисленные прохожие на улице: слуги, бегущие по делам, какие-то работяги, школьники, возвращающиеся домой - все эти чужие люди вокруг него, почему-то казались ей настроенными враждебно. И даже небо, низкое, серое, нависающее почти над самыми крышами - грозило опасностью. Они все были точно заперты под этим небом. Воздух, казалось, совсем не движется, перемешиваясь лишь внизу, между домами. И от этого он пах лишь дымом и прелой листвой.

Чуть позже Шерил вернулась в дом. В гостиную войти она не решилась. Из-за темной резной, плотно закрытой двери доносился резкий голос ее дяди. Она остановилась и прислушалась. Ничего другого ей не оставалось - мужчины не обсуждали при ней никаких дел. Это ее обижало, но она все-равно не требовала от них никаких пояснений. Все эти дни они только и делали, что упорно спорили и напивались. А ей хватало и обрывков их фраз, выражения лиц и красноречивого молчания. Она и без слов знала, что дело, ради которого они приехали в столицу: и без того сложное, тяжелое, затянулось теперь в гордиев узел. А все из-за того, что по одну сторону находилась их с Аланом любовь, а по другую - единственный его маленький сын.

Дядя разошелся не на шутку. Он был очень сильно возмущен и рассержен.

- Ты - несвободный человек! - говорил он. - И в нашей стране ты навсегда останешься чужим. Ты должен это принять! Пойми, Алан, прислушайся ко мне. -Мистер Коутс, очевидно, быстро расхаживал по комнате, так как голос его становился то тише, то громче. -Несмотря на то, что ты родился для другой жизни, тебе придется смириться с тем, что сейчас ты зависим. Но и это - не смертельно. Живи свою жизнь дальше, ведь ты только что обрел любовь. Тебе еще не так много лет и многое у тебя еще впереди. Но, ради Бога, не суйся в пекло. Один раз ты чуть не потерял свою жизнь. Твое спасение обошлось общине слишком дорого. Дорого, даже твоему сыну. Ты разве об этом уже забыл? Тебя должны были повесить, - тихо добавил он, - Приговор был уже готов. И ты сам знаешь об этом. Даже об этом я знаю.

На некоторое время в комнате стало совсем тихо. Доносился только стук каблуков по деревянному полу. Шерил, прижавшись лбом к двери, согнулась пополам, точно от резкой боли, обхватила себя руками за живот.

- Тем более… я увидел, какой прекрасный и умный у тебя ребенок, - продолжил дядюшка чуть позже, уже более спокойным тоном. - Когда вы станете свободны, ему будет нужно дать достойное воспитание. Это сможешь сделать только ты один. Кто будет растить его? Ты же не хочешь оставить ее одну на этой ферме вместе со своим сыном? А если и у нее родится от тебя ребенок? Ты об этом не думал? Умерь уже свою треклятую гордость!

- Мистер Коутс, да почему же вы считаете, что дело в одной моей гордости? - тихо возразил корнуанец. - Сейчас я ищу другое решение. И я его найду. Но то, что вы пытаетесь решить это дело за моей спиной, все только усложняет.

- Откровенно говоря, я совершенно не представляю, что именно ты можешь придумать, находясь в такой ситуации. И не навредить при этом самому себе. Я просто ума не приложу, - ответил дядюшка. -Меня это очень пугает. Я переживаю за нее…Ты и так, одним своим появлением, изменил всю ее жизнь. Разве что пока еще не сломал ее окончательно. Я не представляю, как вы умудряетесь жить в этой дикой деревне - неженатые, вне закона. Твои поступки чреваты серьезными последствиями. Ну хотя бы скажи мне - как именно ты собираешься действовать?

- Мистер Коутс, я очень признателен вам за понимание и участие. Но пока мне нечего ответить.

- Сейчас ты хочешь сказать, что не просил меня о помощи? И поэтому ничего не собираешься мне рассказывать?

- Постучавшись в вашу дверь, я уже знал, что вы не останетесь равнодушны. И мы: я и Шерил - как никогда, нуждаемся вашей поддержке.

- Хорошо, Каландива, хорошо. Умеешь ты сказать так, что и добавить нечего. А я не могу спокойно смотреть на тебя. Ты ходишь и ходишь по этим улицам, у всех на виду. Порт, рынок, вокзал, община.... Ты любишь свой народ, а они - любят тебя. Но все начинается снова! Тебя скоро арестуют и тогда ты не сможешь сделать вообще ничего! Именно сейчас..., ты должен остановиться. Ты встретил на своем пути прекрасную женщину, которая готова ради тебя на все. Но, несмотря на это, ты несчастлив. Тебе всего этого мало!

Шерил больше не выдержала. Распахнув дверь, она уверенным шагом вошла в гостиную.

Корнуанец у окна. Там он, очевидно, и находился все то время, пока наблюдал за тем, как уходит его сын. Вся его высокая, худощавая фигура была очерчена пасмурным уличным светом. Шерил заметила, как при ее появлении, он отвел взгляд и быстрым движением смахнул слезы.

Она бросила короткий взгляд на дядю и подошла к корнуанцу. Обхватила его за плечи и прижалась своим лбом к его подбородку. Дядюшка, косо глянув на них, молча вышел из комнаты.

***

Утром следующего дня небо над столицей было ярко-голубого цвета. Непривычное для этих мест, яркое солнце проникало в комнаты, пронзая тяжелые занавеси, отражалось в зеркалах и согревало воздух. Уличный шум влетал в приоткрытое окно вместе с прохладным, свежим ветерком, который принес с собой первые, горьковатые, с примесью дыма, запахи осени.

Шерил, все еще одетая в ночную сорочку, сидела за туалетным столиком на круглом бархатном пуфе. Ее волосы, разделенные пробором, струились по спине. Она расчесывала их частями, смачивая водой и глядела на себя в зеркало.

- Алан, может быть, мы просто выкрадем его? Заберем и уедем отсюда. Будем жить, как жили. И никого больше не пустим на порог.

Она плавно обернулась и взглянула на него.

- Ты думаешь об этом не переставая? – тихо спросил он. - Не нужно. Не беспокойся, пожалуйста.

- Как я могу помочь тебе?

- Ты помогаешь, - мягко ответил он. - Тем, что ты - рядом.

- Неубедительно все это звучит, - сказала она.

Корнуанец улыбнулся. Он все еще расслабленно лежал в постели, утопая в бордовых подушках. Он не шевелился и, казалось, он все еще отдыхает. Но она знала, что это не так. Он думал. Напряжение, исходящее от него, касалось ее мыслей.

- Шерил, мой сын не будет прятаться от людей. Я должен вернуть его законным способом. Мне необходимо получить его документы. И он должен ходить в школу, как и все дети. Он должен учиться. Для того, чтобы жить в будущем полноценной жизнью обычного гражданина. Потом, когда настанет время, и когда он станет свободным человеком.

- Тогда ты тоже станешь свободным, - сказала она.

- Конечно.

- Алан… Томпсон хочет за него слишком много?

- Он хочет невозможного.

Шерил кивнула.

- Я знаю, он хочет, чтобы ты работал на него. Но такая сделка станет для нас приговором. Ты не сможешь расплатиться. Он никогда не отпустит тебя. На это уйдут годы!

- Именно так. Честно говоря, к такому повороту я не был готов.

Сказав это, корнуанец прикрыл глаза. Шерил продолжала смотреть в его лицо. Темные пряди волнистых волос закрывали ему лоб и виски и это делало его черты мягче.

- Твой сын такой славный, - сказала она. - Это все удивительно. Я как будто попала в прошлое и увидела тебя самого, только маленького. Ты ведь был таким же в детстве?

- Я не знаю... Я уже не помню.

- Вчера я впервые подумала о том - как же это хорошо, когда в твоем доме есть кто-то, о ком нужно заботиться и кого нужно беречь. Теперь я постоянно думаю о нем. Как он справляется? Совсем один и в таком еще юном возрасте. И я не понимаю, как его мать могла избавиться от новорожденного. Ведь она же носила его... здесь, - Шерил положила руку на свой живот и замерла, глядя на себя в зеркало.

- У нее не было другого выхода, - тихо ответил корнуанец. - Скрыть его или выдать за обычного ребенка у нее бы не получилось. Она поступила совершенно правильно. Я думаю, Девин ни минуты не был в опасности. Я знаю, что тот, кто принес корзину с младенцем к порогу дома, наблюдал до тех пор, пока ребенка не забрали.

Она лишь вздохнула.

Корнуанец поднялся с постели. Подошел к ней и встал за ее спиной. Она почувствовала тепло, идущее от его тела. Они оба отражались в круглом настольном зеркале и смотрели друг другу в глаза.

- Ты хоть немного любил ее? - спросила Шерил.

- Нет, - ответил он. А затем положил руки на ее плечи. - Девин знает, что его мать умерла. Я ему сказал. Больше здесь нечего добавить. Шерил, а теперь выброси это все из головы. Ты меня слышишь?

Он вдруг опустился на пол и положил свою голову ей на колени. Шерил вздрогнула, неловко двинула рукой и оцарапалась о его прятавшийся в спутанных волосах рог. На белой коже мгновенно проступила красная полоса, редкими бисерными каплями проступила кровь. Она быстро стерла ее ладонью.

- Ты меня простила? - спросил он.

- Но передо мной ты ни в чем не виноват. Я спрашивала тебя потому, что мне нужно было знать. А́лан, пожалуйста, поднимайся. Ты же совсем раздет.

Она бережно погладила его по темным жестким волосам, а затем быстро смахнула слезы.

- Если нет другого выхода - оставайся здесь. Живи в общине. Томпсону я тебя не отдам. Но ты будешь рядом с сыном. Хотя бы до тех пор, пока все не изменится. Отнимать у ребенка отца я не стану. Но тогда и ты пообещай мне - не устраивать никаких забастовок и мятежей. Мне не нужно больше ничего. Достаточно знать, что ты жив и здоров.

Он поднял голову и удивленно посмотрел на нее.

- Алан, я слышала, как дядя говорил с тобой об этом. Уж прости, но я вынуждена была подслушивать вас за дверью. Тебя опять могут обвинить в подстрекательстве к мятежу. И, если тебя не повесят, то уничтожат в тюрьме. Неужели ты думаешь, что кроме повешения нет других способов избавиться от человека?

- Не обращай внимания на слова своего дяди, он просто боится. И пытается запугать меня. Нет, Шерил, я ни за что не расстанусь с тобой. И спасибо тебе за то, как так сильно ты волнуешься обо мне. И от этого я становлюсь абсолютно счастливым.

Он взял ее за руку и прижал ее ладонь к своему лицу.

- Тебя делают счастливым мои страх и тревога?

Она оттолкнула его. Встала и отошла в дальний угол.

- Уходи. Делай то, что должен. Я тебе не жена и не хозяйка. Распоряжаться своей жизнью ты можешь сам.

Корнуанец, медленно, опираясь о стул, поднялся.

- Меня не делают счастливым твои тревоги и страхи. А то, что кроется за ними. Разве за этим всем не стоит любовь? Я знаю. И она такая сильная, что ты готова отпустить и даже оттолкнуть меня. Вот только я с этим не согласен. И ты будешь моей женой. Уже скоро. А сегодня ты пойдешь в город вместе со мной.

Они позавтракали вдвоем, в полной тишине. Дядюшки, к тому времени, уже не было дома. Корнуанец не выпускал из рук утреннюю газету, которую дядя оставил, по своему обыкновению, на углу стола. Каландива прочел ее, кажется, всю.

Шерил не спеша наслаждалась поджаренным хлебом и хрустящим беконом. Она доела все, что было для нее приготовлено, а затем выпила кофе, поглядывая на торчащую из-за смятой газеты рогатую темную макушку.

- В мире много всего происходит? Газеты печатаются каждый день и каждый раз они с разными новостями.

Корнуанец с шелестом согнул газету пополам. В таком положении были видны одни его нездешние зеленоватые темные глаза.

- Газетчики сражаются за новости, потому что их товар очень быстро теряет свежесть. Быстрее, чем скисает в жару молоко. Работа у них нервная. Не все они пишут честно. Но есть те, кто несут правду, и они делают это на свой страх и риск. А кроме того, есть просто очень интересные вещи. Вот, посмотри. Я думаю, тебе будет любопытно прочесть эту статью, - он передал ей газету. -Некий Уильям Моррис, ремесленник и художник, создающий рисунки для тканей и обоев, открыл в центре города большую мастерскую. У него множество великолепных работ. Все эти цвета и узоры - такие сложные и прекрасные. Мне они кажутся потрясающими. Они очень разнообразные и наводят на мысли о сказках и мифах. Они как отражение исконной культуры и даже души вашей страны. Видишь, вот здесь, - он оказал пальцем на картинки. -Жаль только, что газета не может передать красок. Я думаю, очень будет к лицу ткань с таким узором.

- Они красивы даже в черно-белом виде, - ответила Шерил, рассматривая мелкие, четкие квадратики узоров. -Этот Моррис как будто нарисовал средневековые гобелены. Интересно, где же дядюшка? - добавила она, откладывая газету. - Меня тревожит его отсутствие.

- У него, должно быть, много своих дел. Он давно привык жить по своему режиму, а мы его постоянно нарушаем. А сейчас, кто бы мог подумать, что мы с тобой оба работаем на ферме? Мы с тобой просыпаемся к полудню, завтракаем по часу и обсуждаем утренние новости, как типичные городские жители.

- Я очень быстро привыкла к этому. Мне кажется, я все время только так и жила, - со смехом сказала она.

- Ты готова? - он улыбнулся. - Мы с тобой идем в город.

***

Выйдя из метро, они оказались в центре. Молодая, хорошенькая темноволосая женщина и высокий, статный мужчина - корнуанец в длинном чёрном пальто, передвигались по улице неспешным шагом. Женщина была одета скромно и выглядела слишком уж провинциально для того, чтобы быть хозяйкой этого корнуанца. А он вел себя свободно и раскованно. Периодически, склонившись к ней, он что-то рассказывал и сдержанными жестами указывал на все, что казалось ему важным или интересным: городские учреждения, особняки, перекрестки, указатели, возвышающиеся над крышами башни и острые церковные шпили. Он вел ее по городу, в котором она прежде никогда еще не бывала.

Они гуляли, как и все те, кому не нужно было никуда спешить и наслаждались хорошей погодой. Небо над городом было прозрачным, воздух пах дымом и спелыми яблоками, которые продавались на улицах, выставленные у открытых дверей магазинчиков в больших плетеных корзинах.

Довольно часто им приходилось останавливаться, потому что к ним приближались другие корнуанцы. Мужчины склоняли головы и прижимали к груди правый кулак, приветствуя Хранителя, а некоторые из них подходили к нему совсем близко и ненадолго прислонялись лбом к его левому плечу. Некоторые проделывали это молча, а с другими он обменивался короткими фразами на своем родном языке.

Их было так много в этом городе. Рогатых мужчин и женщин, которые выделялись из общей людской массы высоким ростом и особенными, нездешними лицами. Почти все корнуанцы носили одежду свойственную их национальности. Ни шляп, ни кринолинов ни на ком из них не было. Женщины были одеты в укороченные темные жакеты, или плотные черные жилеты, обязательно с яркой вышивкой. Юбки их были простые, в крупную складку и всегда однотонные. На головах они носили цветные платки, завязанные особым способом. На мужчинах были преимущественно рубашки, короткие темные жилеты и узкие темные брюки.

Шерил и ее корнуанец не спеша двигались вместе с толпой вниз по мостовой - к реке и самому большому городскому пешеходному мосту. Город нависал над ними. Огромный, каменный, сплошь состоящий из громоздких и тяжелых, плотно стоящих зданий, он создавал тень, заслоняя собою и синее небо и горизонт. На вымощенных камнем улицах было многолюдно, пестро, очень шумно и душно.

Они шли рядом, очень близко, но не касаясь друг друга. Находясь среди людей, он не имел права взять под руку женщину не своей расы. Для нее он был всего лишь сопровождающим.

- Шерил, в этом городе я по-прежнему Хранитель своего народа, - тихо сказал он. - Меня знают все. Поэтому ничему не удивляйся. И не бойся.

- Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда собирался на встречу со "своими". Прости за то, что я наговорила тебе утром. Мне стыдно. Особенно, когда я вижу, как сильно они все тебе рады, - так же негромко ответила она. - Их лица расцветают, когда они видят тебя. Мне так приятно смотреть и на их лица и все ваши церемонии.

- О, это далеко не все наши церемонии. Ты много чего еще увидишь, - он улыбнулся, с блеском в глазах глядя на нее. - Мы можем по-разному приветствовать друг друга при обычной встрече. Многое зависит от того, мужчина перед тобой или женщина, от возраста и от ситуации, в которой вы встречаетесь...

Они остановились, потому что к ним снова приблизились представители рогатого народа. Их было двое: высокий мужчина средних лет и совсем еще юная девушка. Корнуанцы поприветствовали друг друга традиционно, а затем отец, очевидно, что взрослый корнуанец был ее отцом, обхватил дочь за плечи и придвинул к Хранителю. Каланди́ва, приветливо взглянув, положил свою правую руку на ее темноволосую макушку, украшенную парой блестящих, небольших рожек. Он произнес на своем языке несколько коротких фраз, а затем поцеловал девушку в лоб.

Юная корнуанка была необыкновенно хороша: тонкая, хрупкая, с большими темно-серыми глазами и маленьким влажным ртом. Волосы ее были заплетены в две толстые косы и уложены на покрытую ярким разноцветным платком грудь. Она не сводила с Хранителя блестящего, лукавого взгляда. И когда он закончил свое короткое, ласковое благословение, она заговорила с ним на родном языке, открыто и смело. Каланди́ва ответил ей, после чего они все трое дружно рассмеялись.

Шерил вспомнила, как точно таким же образом он однажды повел себя с Элисон. В тот день, когда она была рассержена, расстроена и бушевала на кухне, огрызаясь и кидаясь на каждого проходящего мимо. Должно быть, в этом его покровительственном поцелуе таилось нечто особенное. Но Шерил не могла припомнить, чтобы он хотя бы раз именно так поцеловал ее саму.

- Алан, эта девушка родилась здесь? - спросила она, когда они снова двинулись вдвоем вниз по улице.

- Саатия уже местная. Ей пятнадцать. Ее родители - прекрасная семейная пара. Они всю жизнь служат в доме местного фабриканта и у них четверо хороших, умных детей. Среди всех детей она старшая.

- Она хорошо говорит на вашем языке.

- Эта девочка очень способная. Она легко осваивает все, за что берется.

- Она посещала занятия в вашей школе?

- Да. Прошло чуть больше года с тех пор, а сейчас она стала совсем взрослой.

- И что же она сказала тебе?

- Она попросила, чтобы я помог найти ей достойного мужа.

Шерил вздернула брови.

- Да неужели? Хранитель выступает, в том числе, и в качестве свахи?

- О, нет, - корнуанец рассмеялся. - Этим пусть занимается ее отец. Я всего лишь сказал ей, что ее счастье рядом и посоветовал повнимательнее смотреть по сторонам и быть начеку.

- Какой хороший совет. Так вот чем ты занимаешься? Ты раздаешь советы? И благословения? И помнишь обо всем и обо всех? И учишь других тому, что знаешь сам?

- Я занимаюсь и этим тоже.

Длинная улица заканчивалась большой и темной, вспучившейся и как будто горбатой рекой. Из этой части города, которая находилась на пригорке, открывался удивительный вид: серая каменная мостовая и широкие тротуары резко уходили вниз и создавалась иллюзия: будто дорога обрывается, и большая темная вода плещется сразу за стенами высоких и массивных каменных зданий.

Некоторое время они стояли и молча созерцали этот пейзаж, а затем двинулись дальше.

- Кто будет следующим Хранителем? - спросила Шерил. - После тебя? Кто его выберет и кто назначит? Кто будет его обучать?

- Это очень сложный вопрос. Я не могу ответить на него сейчас.

- Но это будешь решать ты?

- Не обязательно. Для этого есть совет старейшин.

На этой части улицы было меньше магазинов и прохожих. Толпа тоже заметно поредела. В основном здесь сновал всякий рабочий люд: ремесленники в кожаных фартуках, перебегали через дорогу, матросы в широких брюках и белых фуражках, толпой поднимались в город на отдых, кухарки, с трудом волочили на себе тяжелые корзины с купленной на обед свежей рыбой.

Все они проходили мимо них и Шерил хотелось закрыться от пристальных чужих взглядов. Она была рада тому, что моряки хотя бы молчат и не отпускают в ее адрес никаких шуточек. Матросы с подозрением смотрели на ее сопровождающего, который был выше них всех на целую голову.

- Внизу находится порт? – спросила она, когда они разминулись, наконец, с этой бесконечной толпой.

- Да, именно так. Он чуть левее. Скоро ты сама увидишь корабли. Очень много наших работает в порту. - сказал корнуанец. - И не из любви к воде, а потому что там больше платят. Сейчас мы с тобой спустимся к реке и пройдемся вдоль причала. Там везде довольно грязно и очень плохо пахнет. Скажи мне, если тебе вдруг станет плохо. Тогда мы сразу уйдем.

- Мне не станет плохо от вида грязи. Я ведь всю жизнь прожила на ферме.

- Я хочу тебе сказать, что крупную рыбу чистят прямо там. А затем сбрасывают все отходы в реку. Атмосфера в этом месте совсем другая, нежели на твоей ферме.

Он улыбнулся и склонил к ней свое лицо. Шерил почувствовала, как он по привычке поднял за ее спиной свою руку, чтобы обнять ее, но затем опустил, так и не сделав этого. Она медленно подняла на него глаза.

- Алан, а вас в тот год... тоже привезли в этот самый порт?

- О, нет..., - он рассмеялся. - Мы же не макрель. Нас всех высадили в морском порту. В городке под названием Шернихай. Корабль, на котором мы приплыли, был военным. Он был таким огромным, что занял бы собой все русло этой реки, от берега до берега.

Он замолчал, глядя на дорогу перед собой. Шерил опустила глаза. Она сильно прикусила нижнюю губу, хмурясь и сжимая кулаки, рассерженная сама на себя за такие глупые вопросы.

Противоположный берег искрился, освещаемый ярким солнцем. Блестели крыши и яркими точками искрились стекла домов, витрины. Проезжающие вдоль реки экипажи казались игрушечными. Расположенные к реке перпендикулярно, тонущие в тени домов дороги, разрезали левую часть города, деля ее на массивные кварталы. Над широким, полноводным руслом кружили с пронзительным криком белые чайки. Вода была неспокойной. Ветер поднимал частые, широкие волны, которые прибивали к каменному берегу всяческий мусор: обертки, листья и мелкие ветки, рыбьи головы, а ветер, в свою очередь, приносил зловоние. У причала было пришвартовано несколько небольших судов. С них, очевидно, сошли недавно те матросы, которые поднимались затем вверх по улице. Шерил долго смотрела на покачивающиеся у причала, массивные корабли.

На набережной витал крепкий и едкий рыбный дух, который перебивал запах гнилой воды. Очевидно, за многие годы он въелся в камень и пропитал все дерево, что здесь было: прилавки, телеги, бочки, оконные рамы, порожки, двери и всяческую утварь.

После утренней торговли местные мыли тротуар. Двое мужчин выливали на камень воду, которую черпали из больших позеленевших снизу бочек, а женщины чистили его грубыми метлами, смахивая все нечистоты в воду.

Завидев Шерил и ее спутника, мужчины поставили на тротуар ведра, а женщины бросили свои метла. Все они двинулись им навстречу. Выглядело это несколько угрожающе.

- Что им всем нужно? - испуганно проговорила Шерил.

- Все в порядке. Ничего не бойся, - спокойно ответил он.

Первым к ним доковылял совершенно седой, взлохмаченный, хромой, изрядно покорёженный жизнью пожилой мужчина-корнуанец. На его усталом, изможденном сухом лице светилась улыбка. Сверкая отсутствием некоторых зубов, он раскинул руки, радостно и щедро. Затем спохватился и сдернул с себя грязный кожаный фартук, весь покрытый разводами, чешуей и мокрыми пятнами. Быстрым жестом выказав традиционную дань уважения, он бережно обнял Хранителя, прижал своими грубыми руками его темную голову к своему плечу. Шерил видела, как ее спутник бережно обнял этого старика и слышала, как он назвал его по имени.

Их становилось больше. Она лишь беспомощно наблюдала за тем, как из низких, придавленных временем каменных домиков, из их узких дверей, из-за наваленного перед домами корабельного хлама, показываются другие представители этой нации. Они все шли по направлению к ним. Они все выглядели по-разному и, вместе с тем, были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Рогами ли, особой ли, таинственной и невидимой, но хорошо ощутимой аурой, или же выражением лиц: спокойным и приветливым. Ей было сложно об этом судить. Но Шерил казалось, что они все, без исключения, похожи на одного. А он, Хранитель, в свою очередь, сам как будто был создал из фрагментов чужих лиц, выражений, взглядов, оттенков и звуков.

***

К дому они подъехали поздним вечером. Шерил едва держалась на ногах. Каланди́ва помог ей выйти из экипажа и обнимая за плечи, прижимая ее к себе, довел до парадной двери.

- Именно поэтому все это время я не брал тебя с собой. Это не просто утомительно, это очень долго и тяжело. Да и речной порт - место, само по себе, одно из самых грязных и бедных.

- Ты так много говорил..., - Шерил остановилась, отперевшись рукой о кованый витой поручень. - Я никогда не слышала, что бы так долго разговаривал.

Фонари еще не были зажжены и поэтому над высокими темными крышами можно было различить первые, самые яркие звезды. Улица таяла в синеватых, сгущающихся сумерках. Воздух был очень теплым, душным и был наполнен тяжелыми ароматами поздних цветов. Железные подковы бегущих по дороге лошадей звонко цокали о камень и этот звук успокаивал.

- Каландива, давай немного постоим здесь. Вечер такой хороший.

Они остановились у первой ступени и оба замерли, наслаждаясь этим чистым, тихим покоем и одиночеством.

- Я ничего не понимаю из ваших бесед. Почему ты до сих пор не научил меня своему языку. Я весь день чувствовала себя изгоем.

- Конечно, я научу тебя. Со временем ты начнешь понимать все, о чем мы говорим.

- А о чем вы говорите? Откуда ты знаешь, что ответить на их вопросы? Почему они спрашивают обо всем у тебя? Разве ты можешь помочь им всем? Они разве совсем беспомощны и совсем не могут обойтись без совета Хранителя?

Корнуанец тихо рассмеялся. Снова обнял ее за плечи.

- Я научился этому у другого. Я ведь сам служил Хранителю. Это был пожилой и очень мудрый человек. Никакая школа не дала бы мне всего того, что я получил, когда поступил в его свиту.

В сумерках его лицо казалось бледным, как маска.

- Я не знала об этом, - тихо сказала она.

- Это часть обучения, и, наверное, самая важная.

- Ты был не единственным, кто готовился к этой роли?

- Конечно нет. Нас было много. Но постепенно большая часть отсеялась. У кого-то не хватило здоровья, у кого-то терпения и ума. В итоге нас осталось тридцать девять человек. Я был самым младшим. Когда я попал в свиту, мне было всего пятнадцать лет.

- И в итоге, они выбрали тебя?

- Так и должно было быть. Я не сомневался в том, что выбрал верный путь. И другие, со временем, тоже перестали в этом сомневаться, - с улыбкой ответил он. - Ты выглядишь уставшей. Давай войдем в дом.

Дверь им открыла Луиза, наряженная для подачи ужина в шаловливый белый маленький чепец и уютный сверкающий чистотой передник. Из дома пахнуло сухим, чистым теплом, ванилью и сладким печным дымом, который всегда шел от разожженной в кухне плиты. Окинув непроницаемым взглядом припозднившихся дядюшкиных гостей, Луиза сделала быстрый книксен и оставила их в передней одних.

Корнуанец помог уставшей спутнице снять плащ, но, когда она хотела было пройти дальше, он преградил ей путь, опершись вытянутой рукой о стену и склонился над ней.

- Шерил, спасибо тебе за то, что ты была сегодня рядом со мной, -тихо сказал он. Его лицо было близко. Он легко касался ее щеки своим носом. Глаза его казались черными.

- С тобой все иначе. Мир вокруг стал другим. Но, на самом деле — это я. Я становлюсь лучше, потому что твое присутствие рядом делает меня сильнее.

Кутающийся в халат дядюшка, застал своих гостей возле входной двери. Его шагов они не слышали. Они стояли у стены, под мерцающим слабым желтым светом газовым рожком.

- Это просто невозможно. В доме, вообще-то, кроме вас, живут еще и другие люди. В доме есть свой распорядок.

Они прекратили целоваться. Шерил спряталась за чужим плечом, а корнуанец медленно обернулся на голос и взглянул на хозяина дома. Этот красивый, сильный человек выглядел совершенно счастливым. Родственник лишь покачал головой.

- Где вы были все это время? Вам лучше бы переодеться, от вас двоих жутко несет рыбой.

Сказав это, дядюшка, мерно отстукивая шаги деревянными каблуками своих домашних туфель, скрылся.

За поздним ужином место корнуанца пустовало, потому что едва они сели за стол, как их потревожил стук дверного молоточка. Было уже поздно, на улице стемнело. Луиза побоялась открывать сама, поэтому дядюшка и корнуанец смело отправились делать это вдвоем. В итоге мистер Коутс вернулся в столовую один.

- К нему пришли, - хмуро сказал он, присаживаясь обратно на свое место. - Нет, Шерил, ты оставайся на месте. Это корнуанцы. Целая толпа. Две семейных пары, кажется. И с ними двое молодых. Красивые молодые рогатые люди. Ох, - он тяжело вздохнул, наливая себе вина, - У меня нехорошее предчувствие от этого всего. Они теперь не оставят его в покое.

-Я думаю, ты прав, дядя. Теперь они не оставят его в покое. Он настоящий Хранитель и его не было в городе слишком долго. Возможно, нам с Аланом придется переехать в другое место, чтобы тебе не досаждали эти визиты.

- Очень занятно это слышать, - пробормотал мистер Коутс. - И куда же вы с ним собрались? Ах, да... - он замер, прекратив терзать запечённую форель. - Я думаю, вам есть куда податься. - В Синий квартал.

- Где находится это место?

- На левом берегу Сианы, - охотно ответил он. - Двести лет назад там была топь, а нынче это озерный край. Когда город начал расти и захватил близлежащие поля, то фермеры отступили. Они ушли на запад, за реку и осушили часть болот. Прорыли каналы и пустили лишнюю воду в реку, а ту, что не удалось спустить - согнали в озера. Почвы там плодородные, а в озерах водится рыба. И довольно долго по этим низинам бродили стада. Среди озер выросла большая и просторная деревня. Ну а сейчас, когда город подобрался вплотную, ее облюбовали корнуанцы. Их туда словно магнитом тянет. Там есть все, что любят эти люди: много воды, тишина, простор. Власти несколько раз пытались разогнать их, но ничего у них так и не вышло. Бесполезно, этот район все растет. Местные оттуда все уехали, потому что корнуанцев там стало слишком много. Они заняли каменные дома и понастроили там своих хижин и, представь себе, недавно даже открыли там две школы. После того, как твой Каланди́ва первым сделал это, они в конец осмелели.

- Почему община называется "Синий квартал"? - спросила Шерил

- Праздничные наряды их женщин - светло-бирюзового цвета. А праздники они очень любят, особенно летом. Им лишь бы только не работать. Каланди́ва не много рассказывал тебе об этом месте?

Шерил покачала головой.

- Ну, еще расскажет. Тебе многое предстоит узнать.

- Лучше постепенно, - она прикоснулась к своему виску. - У меня уже начинает побаливать голова. Я сегодня ужасно устала.

- Это все из-за свечей. Они слишком коптят. Отвратительное качество, -дядюшка загасил пальцами стоящие на столе свечи. А затем поднялся и усилил свет газового светильника.

- Я, пожалуй, распахну окно. Ты не против? Вообще-то, милая, я решил, что он сегодня водил тебя в Синий квартал. Познакомить, так сказать, со своей семьей.

- Мы были в порту.

- В речном порту? - дядюшка свел к переносице тонкие высветленные солнцем и временем брови и повел острым подбородком. - Почему в порт? Я, конечно, понимаю, там живут его люди, но тебе-то зачем было туда идти? Это совсем небезопасное место для молодой женщины.

- Я видела моряков. Думаешь, меня приняли за одну из "этих женщин"? - спросила она. - Но ведь я находилась там не одна. Мы с Аланом были в той части, где живут семьи корнуанцев и даже не дошли до пабов и лавок. Корнуанцы селятся обособленно. Целые семьи занимаются разгрузкой и чисткой рыбы. Ты знаешь, дядя, он был им очень нужен. Не меньше, чем он нужен мне самой. Это так странно. Ведь он не священник и не император над ними, но при этом, он как будто нечто большее.

Мистер Коутс внимательно смотрел на племянницу. Шерил отпила из бокала глоток белого вина. Спокойная, задумчивая, прекрасная. Лицо ее было уставшим, но выражение на нем - одухотворенным. Глаза и губы сверкали, тонкие, нежные плечи, обтянутые скромным темно-синим шерстяным платьем, были неподвижны, а высокая пышная грудь высоко поднималась при каждом вдохе.

Дядюшка взялся за прохладную, тонкую ножку своего бокала.

- Нечто большее? То есть Хранитель, - сказал он.

- Тут не подберешь другого слова. Он говорит с ними и несет им успокоение, усмиряет и вдохновляет. Он их бережет. Они слушают его и начинают улыбаться. И я не знаю, как у него это получается. Мы были в каждом доме, дядя. В каждом! Они живут там, как один, бедно и просто. Дома их чем-то выбелены изнутри, а на стенах висят вязаные коврики и пучки трав. Люльки для младенцев они плетут из лозы и подвешивают их к потолку. Нас провожали из дома в дом и в каждом нас пытались накормить и напоить. Нас ждали, как дорогих гостей.

Мистер Коутс слушал ее очень внимательно.

- О чем же он с ними разговаривал?

Шерил покачала головой.

- Я ничего не понимала. Они улыбались мне, но общались исключительно на родном языке. Они всегда говорят на родном языке, если обращаются друг к другу.

- А ведь это им запрещено.

- Бессмысленный и варварский запрет! - возмутилась Шерил. - Для чего лишать людей своего родного языка?

- Во избежание мятежа на корабле, восстаний и преступлений в городе, милая. Только ради этого. Они ведь не только милы, но еще и довольно вспыльчивы. Но все-таки, при этом, есть в них что-то трогательное и наивное. Они все как большие дети.

- У меня голова кругом. До этого я видела только его одного, а сегодня - целую деревню корнуанцев. И он среди них... Еще вчера мне казалось, что любить сильнее - просто невозможно.

Проговорив это, Шерил замялась, на щеках ее выступил румянец.

- Тебе нужно поесть и хорошенько отдохнуть. Шерил, тебе нужно больше отдыхать, - ответил дядюшка со вздохом. - Ты выбрала для себя не самую легкую жизнь.

***

В доме мистера Тимоти Дженсена Коутс то и дело стучал дверной молоточек. Череда визитеров не заканчивалась. Они стекались к дому, словно привидения, незаметно, тихо, осторожно. И, что удивительно, никогда не пересекались у двери.

Дядюшкина гостиная была оккупирована. Шерил подавала этим рогатым гостям чай и скромное угощение на подносе, в виде печенья с вареньем и маслом. Иногда она присутствовала при их беседах, иногда покидала гостиную, плотно прикрыв за собою дверь. Для А́лана и его гостей не имело значения ее присутствие. Шерил знала, что корнуанцы приняли ее, как женщину своего Хранителя. Они оказывали ей все знаки уважения, и она научилась отвечать тем же. А вот с пониманием языка было сложнее. Шерил никогда не учила никакой иностранный язык. Ну а речь корнуанцев казалась ей похожей на птичью трель. Как можно понять, о чем поет птица? Она совершенно не могла разобрать отдельные слова, она не могла даже понять, где заканчивается одно слово и начинается другое.

Шерил жаловалась на то, что ей стыдно. Она считается его женой, но при этом выглядит в глазах его людей, как немая безмозглая рыба. Корнуанец честно старался. Каждый вечер он пытался обучать ее, но у них плохо получалось. Все вечерние попытки выучить новые слова заканчивалась тем, что он, смеясь, обнимал ее и начинал крепко целовать в губы и шею, а затем они и вовсе забывали, с чего начали.

Оказавшись снова среди своих, он теперь гораздо чаще смеялся. Он стал выглядеть еще лучше, бодрее. Он часто, весело шутил. Вокруг него все оживало, и он сам точно излучал теплый свет. Шерил и мистер Коутс провожали его молчаливыми взглядами, а Луиза, если сталкивалась с корнуанцем нос к носу в коридоре или гостиной, чаще всего смущенно терялась и роняла вещи на пол.

Бывали дни, когда Шерил заваривала и носила в гостиную чай с утра до вечера. Ей казалось, что она уже протоптала на толстом бордовом ковре, лежащем по центру гостиной, узкую дорожку. Корнуанцы приходили семьями, в несколько человек сразу и по одиночке тоже. Приводили с собой детей, притаскивали стариков, опирающихся о разрисованные, покрытые лаком трости. В таком богато обставленном и красивом доме дети вели себя робко, а старики вообще не смотрели по сторонам. Некоторые из заходивших к ним молодых женщин были потрясающе красивы. Сияющие здоровьем, белозубые, статные, с высокими прическами из пышных, темных вьющихся волос и такими же, как у А́лана, зеленоватыми, ясными глазами. Платья они носили аутентичные, однотонных расцветок, довольно простые по своему крою, но это лишь подчеркивало их природную красоту. Шерил смотрела на их лица в восхищении, невольно представляя каждую из них рядом с ним. Не будь он десять лет назад привезен в их страну в качестве живого товара, какая-то из таких женщин уже давно была бы его законной, любящей женой.

В то время, пока А́лан был занят, Шерил пристрастилась к чтению газет. Теперь она подхватывала утреннюю газету, едва только дядюшка опускал ее, растрепанную, на угол стола. Раскладывая перед собой остро пахнущие большие серые страницы, она впивалась глазами в заголовки, строчки, фотографии. Шерил прочитывала все: от новостей во внешней политике, идущих на первой полосе, до брачных объявлений, которые скромно ютились на последних страницах.

Дядюшка, к тому времени, уже уходил к себе или уезжал куда-то по делам, а Луиза, убрав после завтрака посуду, отправлялась за покупками в город. Шерил оставалась в столовой одна. И читала все утро. Чтение ее прерывалось лишь стуком дверного молоточка.

Каждый раз она подходила к двери с замиранием сердца и надеждой увидеть на пороге дома мальчика. Но он больше не появлялся. Они оба, и отец, и сын, продолжать жить каждый своей жизнью, где-то рядом, но не вместе.

Погода, между тем, начала меняться. Стали дуть холодные, влажные ветра. В крохотных уличных садах на их улице полетели первые желтые листья, а на клумбах место бегоний, люпинов и лилий заняли яркие головки гайлардии, циннии и кровавые монарды. Запахи стали гуще. Теперь по утрам, открывая в спальне окно, Шерил чувствовала приближающуюся осень: сырую, промозглую, прелую. По утрам было туманно и дожди срывались все чаще.

Поздними вечерами, дожидаясь корнуанца в спальне, она разжигала в камине огонь и сидя в кресле, поближе к теплу, читала присланные из Лесной долины письма. Уокер писал ей каждую неделю и тексты его все были как под копирку. Все это были сухие отчеты о состоянии дел, здоровье животных, доходах, расходах, о замечаниях и взысканиях, сделанных рабочим. Но ей было этого мало и поэтому неделю назад она написала Алисии. И вот, получив от нее нацарапанный неловким детским почерком ответ, Шерил читала и удивлялась.

Алисия писала, что не вернулась домой, к своим родителям, а поселилась на ферме, заняв пустующую на втором этаже комнату. И что она теперь работает на молочной кухне наравне со всеми. Что Мери обвенчалась с Джимом, потому что она должна к весне родить ребенка. Их семьям пришлось поднатужиться и купить для молодых маленький флигель на краю деревни. Кроме того, в конце письма, Алисия сообщала, что неделю назад в церкви объявили о грядущем бракосочетании Джейсона Марека и Агнес Ловуд. Было уже известно, что свадьба их состоится в начале этой зимы.

Шерил, читая письмо, чувствовала, как невидимая нить тянет ее за сердце. Агнес Ловуд, племянница мужа Меридит, эта маленькая неумелая пианистка, станет его женой? Ну что ж…Она улыбнулась и вытерла слезы. Их с Джейсоном пути разошлись. Неизвестно, сможет ли она вернуть его дружбу. О ней, об этой верной и крепкой дружбе она будет скучать больше всего. Но вряд ли она жива. Любовь способна сломить все, что угодно, теперь Шерил и сама знала об этом. А ее собственная жизнь до краев полна любви. Жизнь завертелась, как колесо. Любовь подтолкнула ее, сдвинув с мертвой точки. Шерил больше смотрела не в прошлое, она смотрела в будущее.

Глава 18

- Почему корнуанцы живут в Синем квартале? Разве они не должны жить в домах тех, кому принадлежат?

- Не все готовы селить у себя в доме большие семьи. А наши люди стремятся жить целыми кланами. Все в одном доме или в близком соседстве. Старики, дети, сестры, братья, у нас вечно все вперемешку, вечно шумно и суетливо. Ваши люди совсем другие. Они очень плохо переносят, когда рядом творится такой бедлам. На самом деле, неважно, где кто живет. Лишь бы делалась работа. Но некоторые из наших, кто живут в Синем квартале, не имеют хозяев. Живут сами по себе и просто нанимаются на работу или же занимаются каким-то собственным ремеслом.

- Как это, сами по себе? - изумилась Шерил. -Но почему? Как такое получается?

- По разным причинам. В каждом отдельном случае взаимоотношения между людьми формируются по-разному. Я знаю, был один случай, когда мужчина-корнуанец вытащил маленького сына своего хозяина из глубокой канавы с отбросами, когда тот случайно в нее свалился. Ребенок остался жив, и в благодарность, хозяин отпустил корнуанца и его жену, позволив им поселиться среди своих и оставив его при себе лишь как приходящего работника. Не все ваши люди такие, как Томпсон.

- И ты... сейчас мне об этом говоришь? Алан... Должно быть, у меня постоянно изумленный вид. Глупый, словно у мартышки. Потому что я очень часто, совершенно случайно узнаю такие факты, которые просто сбили бы меня с ног, если бы в этот момент я стояла.

- Шерил, это все неважно.

- Нет, это важно! Алан, но почему ты молчал? Я дам тебе свободу! Ты сможешь жить, где захочешь. И заниматься тем, чем должен. Разве не об этом ты говорил, когда собирался идти к Томпсону?

- Нет, не об этом. Свободы для меня не будет без принятого в вашем парламенте закона. Так что смысла в этом нет никакого. Тем более... Я тебе напоминаю, - мы едем в общину. Церемония займет три дня. Два дня из которых ты проведешь в кругу наших женщин. А затем будет еще и праздник на улице. Поверь мне, это нелегко. Побереги силы.

Он замолчал, положил свою руку поверх ее ладони и стал смотреть в окно экипажа. Шерил прижалась виском к его плечу. В экипаже было темно. На улице хлестал холодный дождь и ветер срывал с редких чахлых деревьев потрепанные листья. Копыта лошади звонко цокали по мокрой каменной плитке, большие колеса поскрипывали, а капли дождя глухо стучали по плотной прорезиненной крыше. Они ехали через весь город, минуя особняки, спящие фонтаны, станции метро, музей, художественную галерею и еще множество других интересных мест. Оба были погружены в свои собственные мысли.

Шерил вспоминала, как несколько дней назад она увидела мальчика снова. Он принес для дядюшки кое-какие письменные принадлежности, чернила и пачку почтовых конвертов с наклеенными марками, которые тот обычно покупал в лавке Томпсона лично. Входную дверь открыла служанка и Шерил, услышав, как Луиза зовет хозяина для оплаты его покупок, первой выскочила в переднюю, где и увидела стоящего за дверью сына А́лана.

Тот улыбнулся, увидев ее. Знакомой, милой, острожной и сдержанной взрослой улыбкой. Шерил поманила ребенка в дом, закрыла входную дверь, опустилась на колени и ласково обняла его. После этого она отвела его на кухню, усадила за стол и как следует накормила.

Ее жизнь менялась. И она, влюбленная и преданная человеку другой расы, сама становилась иной. Нарушая запреты, идя наперекор морали, религии и обществу, вливаясь в чужую культуру и обретая новую семью, она взрослела, хотя и была, на самом деле, взрослой уже давным-давно. Но теперь маленькая ферма осталась где-то далеко. Ее кругозор, потребности и интересы стремительно расширялись. Мир виделся ей огромным и круглым, как гигантский шар. Он теперь казался бесконечно движущимся, как сложный механизм и вечным, как небо. А она сама - крохотной точкой в нем, едва заметной песчинкой, которая пытается проскочить через жернова осуждений, запретов, трудностей, и при этом остаться невредимой. Она не боялась. Она ощущала острую потребность в самоотдаче и огромное количество сил внутри себя. И мысли, новые, порой пугающие, с утра до вечера роились в ее голове.

Возница свернул направо и их экипаж влился в широкий строй прочих конных повозок. Стук лошадиных копыт и грохот колес стали звонче. Теперь они ехали над рекой по длинному каменному мосту. Шерил еще издали приметила его красивые толстые арочные подпоры. Вблизи эти основания оказались круглыми и походили на гигантские слоновьи ноги, глубоко уходящие в темную, мрачную неспокойную воду. Она потянулась через колени корнуанца, чтобы выглянуть в окно и рассмотреть мост и реку. В лицо пахнуло холодной сыростью. Воды было слишком много. Казалось, что ей тесно в этом каменном русле. Тяжелые темно-серые волны беспорядочно метались. Налетая друг на друга, они подпрыгивали и тяжело опадали. Небо тоже было серым, только другого, более светлого оттенка и лишь мелкие речные чайки вдали выделялись в нем белыми точками.

- Алан, ты знаешь о том, что газетчики остро сочувствуют вашему народу? Я много читала все эти дни. И то, что они пишут о вас — это все только хорошее. Я не ожидала увидеть в столичном издании столько фотографий и статей о корнуанцах.

Он обнимал ее за талию и продолжал смотреть в окно, отстраненный и задумчивый.

- Алан, ты меня слышишь? -Шерил выпрямилась и села ровно, положила руку на его плечо и этим вынудила его повернуться к ней.

- Шерил, прости. Я веду себя невежливо. Но я и сам не могу понять, что со мной сейчас, - тихо сказал он.

- Я знаю, что с тобой, - ответила она. - Тебе нужен твой сын. А еще - отдых. Эти визитеры забирают у тебя все силы. Я знаю, - она пресекла его попытку возразить коротким жестом, -Ты не можешь и не должен отказывать в беседах и в помощи. Но даже богу бывает нужен покой. А ты всего лишь человек.

Она положила руку на его высокий затылок. Волосы, скользившие между ее пальцев, наощупь были как шелк. Он склонился к ней, приблизил свое лицо.

- Я отдохну. У нас будет время на отдых. Позже. Обряд начнется уже сегодня, - шепнул он ей в самые губы. - Имей в виду. Этот обряд, совершается для нас один раз и навсегда. У тебя почти не осталось времени на раздумья.

- Я очень рада это слышать. Ты будешь принадлежать мне и душой, и телом, и на бумагах тоже, -Шерил отстранилась и провела кончиками пальцев по его белой гладкой щеке. Целоваться в движущемся экипаже было неудобно. Они некоторое время молча смотрели друг на друга.

- Алан, что касается газетчиков. Они печатают истории о судьбах ваших людей. Об их прошлом, той жизни, которую они вели до того, как попали в нашу страну. И об их настоящей жизни. Ты и сам это видел и читал, ведь я права? Истории все какие-то совершенно удивительные. У вас очень богатая культура и талантливый народ.

- И те и другие зарабатывают на этом, - заметил он. - Рассказать историю своей жизни и переселения не так уж сложно. Это легкие и быстрые деньги. И приукрасить ее довольно просто. Конечно, я это читал. И был удивлен, ведь не так давно такое было бы просто невозможно. Но теперь, когда в вашей столице пришли к власти эти молодые люди, лейбористы, которые мыслят очень прогрессивно, все стало меняться. А ведь еще пару лет назад за такие статьи владельцы изданий бы серьезно поплатились.

- Действительно, грядут перемены. Но теперь... Почему бы и тебе не рассказать свою историю?

Корнуанец покачал головой с видом, категорически отрицающим подобную идею.

- Расскажи о себе и о своем сыне, - настаивала Шерил, чувствуя, как ладони ее стали влажными от волнения. -О том, как ты растил своего сына в одиночку и что у тебя забрали его из-за того, что ты открыл школу ради лучшего будущего ваших детей. Расскажи о том, что ты хранитель культуры, целостности и общности вашего народа. О том, какова твоя роль в жизни вашего народа. И о том, наконец, кто же вы такие на самом деле.

-Им не нужно это знать. И мне тоже не нужна никакая дешевая слава. Достаточно того, что вся правда обо мне известна моим людям.

- Алан, но ведь сейчас наш народ верит всему, что говорят о вас. Что говорят о тебе самом. Власти могут повесить на тебя любое клеймо и тогда…

Он пристально и строго взглянул на нее. Шерил осеклась.

- Шерил, меня пытались найти? Газетчики уже приходили в дом твоего дяди? - спросил корнуанец.

Она утвердительно кивнула.

- Несколько раз. Приходили из «Локторн Ньюс». Они как-то узнали, где ты живешь. Возможно, выследили… Они просили у дяди разрешения увидеться и поговорить с тобой, но он их всех выпроваживал.

- Мистер Коутс - мудрый человек. Он поступает совершенно правильно. Я не хочу о таком даже слышать.

- Алан, но ведь в этом есть смысл. Никто из наших не знает тебя. И это шанс рассказать всю правду.

- Последствия этой правды могут быть совсем не такими, как ты себе представляешь. Нет, Шерил. Я не считаю эту идею хоть сколько-нибудь хорошей.

Экипаж пересек несколько городских кварталов, переехал по старинному арочному мосту через глубокий, впадающий в Сиану ручей. А затем, по старой каменной дороге, долго и нудно спускался по холму. Вниз, в болотную долину. И в этом месте все было уже иным. Это был мир, созданный для себя другими людьми, чужой, незнакомый ей. Шерил молчала. Она смотрела в окошко, замерев, едва дыша. Когда экипаж остановился, его тут же обступили рогатые люди. Оказывается, их уже давно ждали. Перед тем, как выйти, корнуанец заглянул ей в лицо и затем крепко сжал ее руку.

- Помни, Шерил, что я нахожусь рядом. Ничего не бойся. Здесь ты в безопасности.

После темной кабинки, в которой они провели больше двух часов, дневной свет был ослепительно ярок. Шерил, оглушенная светом, шумом и суетой, не успела сказать ему ни слова. Каланди́ва вынужден был разжать руку и отпустить ее, потому что корнуанцы развели их в разные стороны. Их было очень много, они все говорил и восклицали. Было слышно, как фыркает и переступает копытами испуганная лошадь. Возница, бормоча что-то невнятное сквозь зубы, изо всех сил удерживал свою черную кобылу, так что крепко натянутые поводья гудели. Шерил растерянно оглядывалась, натыкаясь взглядом на незнакомые корнуанские лица. А воздух вокруг был теплым, сырым, тяжелым. Он кисло пах болотами и еще немного сладковатым древесным дымом. Она точно попала в странный сон. В один из тех мучительных, долгих и запутанных серых кошмаров, что часто снились ей во время какой-нибудь затяжной болезни. Она не понимала, что происходит. Отчего вокруг столько людей, куда ее ведут и что с ней будет дальше.

***

Рогатые женщины, не замолкая ни на секунду, пели свою нежную ритуальную песню. Они пели все время, пока не спеша раздевали ее. Пока усаживали в круглую деревянную ванну, пока поливали ее голову и плечи из больших деревянных ковшиков и до красна терли ее кожу распаренными травяными мочалками. В этой маленькой деревянной корнуанской бане было очень тепло и душно. Крепко пахло размокшим деревом и густым, пряным травяным настоем. Жидкий свет, проникающий из высоких горизонтально прорезанных окон, был весь пронизан водяными взвесями и был плотным, как туман.

Ритуальное омовение проходило неспешно, горячей воды было в достатке. Корнуанки использовали для ее волос и тела ароматное мягкое мыло. Было много травяных настоев, которыми ее ополаскивали раз за разом. Четыре женщины вились вокруг сидящей в ванне, обнаженной невесты и каждая из них точно знала, что, и в каком порядке следует делать. Сами они были босы, а одеты очень просто: в прямые светлые платья с короткими рукавами и узкими юбками. Волосы у всех были заплетены в косы и уложены на макушках кольцами, так что рожек среди этих высоких причесок не было видно. Шерил, сидя по пояс в воде, невольно засматривалась на их спокойные, приветливые лица. А они ей улыбались. Эти женщины, цветущие дикой красотой и пышущие здоровьем, были прекрасны.

Она не могла перестать сравнивать себя с ними. И теперь, невольно задавалась вопросом: почему он выбрал именно ее? Чужую, не такую уж и юную, ограниченную узким мирком, в котором до него у нее были только коровы, поля, да старый, разрушающийся дом. Да неужто за все эти годы он не обратил внимания ни на одну из этих прекрасных, близких и настолько похожих на него женщин? Любая их них могла бы стать его женой и подарить ему много здоровых детей. Шерил незаметно положила ладонь на свой впалый живот. Рука у нее дрожала. Только сейчас она поняла, как далеко зашла и насколько чужд для нее весь этот мир. Эти старательные, погруженные в свое дело люди, их странные обряды, незнакомые песни, непонятные речи и жесты. И над всем этим миром властвовал чужой, пугающий рогатый бог. Шерил нащупала на груди маленький медный крестик и крепко сжала его в кулаке.

После купания ей стало легче. Бояться было нечего – она это поняла. За ней ухаживали бережно и ласково, с такой осторожной заботой, к которой ей еще нужно было привыкнуть. Она была все еще раздета и боса, но укутана, с головы до ноги, в широкую и теплую шерстяную накидку. Кожа ее стала чувствительной и нежной, она пахла ароматическими маслами. Точно королева, будущая жена Хранителя, восседала в широком, плетеном из лозы кресле, на удобных мягких подушках.

Женщины сменяли друг друга. И теперь к ней пришла совсем еще юная девушка, одетая в легкое голубое платье. Корнуанка, поклонилась, звякнув тонкими браслетами и сверкнув темными острыми рожками. Она приблизилась и опустила на столик деревянный, украшенный орнаментом поднос. На нем находилось угощение: горячее питье, пара запечённых яблок, сыр и чашка с густой кремовой кашей. Шерил поблагодарила ее на корнуанском. Она кое-как выпростала из покрывала руки. Холодный воздух обжег кожу. Но есть ей хотелось уже давно, и теперь, избегая всякого стеснения, она с огромным удовольствием впилась зубами в свежий и сочный кусок еще молодого острого сыра.

Вся комната была украшена коврами. Настенные ковры служили корнуанцам не только для сохранения тепла. Это были большие яркие картины, настоящие произведения искусства. На каждом из них был изображен определенный сюжет: лазурный берег моря, окаймленный высокими темными скалами, белые облака над ними, яркая зелень вдали. Темный лес, в котором можно было рассмотреть прячущихся охотников с разукрашенными лицами и каких-то невиданных зубастых хищников. Зеленый сад, где женщины в светло-голубых платьях собирали красные и оранжевые фрукты. А на самом большом полотне, находившимся в этой комнате, была изображена часть корнуанского города.

Узкие темные дороги, ручьями стекающие вниз, к бирюзовой волне. Светлые прямоугольники домов с плоскими крышами, расположенные на разном уровне и перемежающиеся волнами зелени. На самом верху - темный высокий храм, выполненный тщательно и детально. А позади этого всего - черная, врезающаяся в синее небо высокая башня дымящегося вулкана. Она встала со своего места и бесшумно ступая босыми ногами по грубым соломенным циновкам, подошла ближе. Глядя на это полотно, она представила себе высокого темноволосого мальчика, идущего вверх по одной из этих узких каменных улиц. Мальчику пятнадцать лет, но он уже стал одним из учеников старого Хранителя Виза́рии.

Солнце жарко палит, обжигая макушку и плечи. И лишь когда он поднимается выше, прохладный бриз долетает до его разгоряченной головы и мягко шевелит темные волосы. Мальчик останавливается и устало вздыхает. Путь к храму слишком крут и долог. Мимо проносится стайка ребятишек, шустрых и загорелых дочерна, с рыболовными снастями подмышками. Им неведомы его заботы и тревоги, им никогда не узнать того, о чем думает будущий Хранитель, глядя им вслед. На крыльце спит кошка, а старуха, хлопочущая в доме, завидев отдыхающего в тени дома тратенийского ученика, выходит и протягивает ему глиняную кружку с холодным молоком.

-Иилага Да Риса, аясе, - сказала пожилая корнуанка, которая, как оказалось, наблюдала за Шерил, стоя на пороге комнаты. -На вашем языке название этой провинции звучит как Звонкая гора. Этот остров - родина одной из лучших наших мастериц. И самых старых. Ее зовут Тари́ Каланди́ва. Она воссоздала рельеф и вид на город с вершины соседней скалы по своей памяти.

-Ох, как же я рада... Вы говорите на моем языке! - Шерил искренне улыбнулась ей. -Вы сейчас сказали Каландива?

-О, это имя довольно часто встречается среди наших. -Корнуанка вошла в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. -Но еще больше - среди жителей северных островов. Наш Хранитель как раз родом с Севера. Поэтому его кожа белее нашей. - Женщина подошла к Шерил ближе. -Тари Каланди́ва живет на этой земле уже двадцать лет. А когда Аллен Каландива прибыл сюда, то почти сразу начал искать своих. Ему указали на Тари, и он приехал к ней. Она не была его родственницей. А он не был Овесис ее провинции. Но мне рассказывали, они сидели рядом, плакали и держались за руки, как будто они мать и сын. С тех пор он стал часто приезжать, чтобы навестить ее. А наши люди потянулись к нему за помощью. Так он и стал нашим Овесис. Так мы все узнали о нем.

- А сейчас Тари в добром здравии? - спросила Шерил.

- Вполне здорова, хотя и стала совсем стара. Она и сейчас работает. Тари старается сделать так, чтобы ее память осталась, и чтобы мы тоже помнили. Вы сами сможете поговорить с ней. Она очень любит Аллена и ждет, когда сможет увидеть его.

- А как ваше имя? - спросила Шерил.

- Селима, -ответила корнуанка. -Вы можете звать меня по имени, аясе. Я пришла затем, чтобы просить у Шиу хорошей судьбы для вас. Мы все будем молиться за вас этой ночью.

- Но ведь я человек другой веры. Разве такое возможно?

Селима широко улыбнулась. Тонкие морщины пролегли от ее светлых глаз - к седым вискам.

- Шиу бережет нас. Ши́у любит все живое в этом мире. А все, что умирает, он снова возвращает к жизни. Я знаю, что моя мать и мой отец, и мой муж живут где-то. Может на земле, а может, в океане или в небе. А может быть и где-то здесь, рядом. Только они ничего не помнят обо мне. Но так нужно. Достаточно одной моей памяти.

Селима поняла вверх украшенную браслетами ладонь и коснулась своего лба.

***

Окна были распахнуты в ночь. В большой, тускло освещенной комнате было прохладно. Пряный и сладковатый дымок, свободно гулял под темным потолком, щекотал ноздри, кружил голову, а после плавно утекал в темноту. Корнуанцы, и мужчины, и женщины, перемещаясь по комнате в строгой, четкой последовательности, тихо пели ритуальные песни, вознося молитвы. Имя бога мягко шелестело у них на губах и порхало от человека к человеку, словно бабочка. Песни их были прекрасны. Стройные, глубокие голоса услаждали слух и уносились прочь - через окна и вверх, в ночное звездное небо.

Шерил стояла на коленях перед высоким, выточенным из темного дерева, богато украшенным цветами и ветками алтарем. Рядом, в такой же позе, находился ее избранник. Под ними была жесткая соломенная циновка. Оба молчали и едва дышали, их лица были скрыты под легкими, воздушными светлыми накидками. Они не могли видеть друг друга этой ночью.

Иногда к ней, звеня браслетами, подходили женщины. Они брали ее под руки, помогая встать и вели в круг. Шерил делала все, что полагалось. Кланялась, когда чужая рука касалась ее спины, ходила кругами, молитвенно складывала руки, когда ее просили это сделать. Иногда к ее губам подносили горькое питье. Шерил делала маленький глоток и чашку тут же убирали.

Наряд ее был тугим и тяжелым. Широкие серебряные браслеты холодили кожу, мочки ушей, впервые проколотые перед обрядом, все еще горели. Но она была спокойна и покорна. Аллен Каландива точно был здесь. Шерил чувствовала его, как саму себя. И его присутствие придавало ей сил. Стоя на коленях перед алтарем, в узкую щелку, образовавшуюся в складке закрывающей лицо ткани, она могла видеть темно-синее шелковое платье, плотно облегавшее его бедра, и его руки, прижатые к телу. Хранитель был одет в свой национальный костюм. Ее же корнуанское свадебное платье отливало золотым.

Эта ночь, поначалу казавшаяся бесконечной, закончилась тишиной. За окном было еще темно, но корнуанцы потушили свечи, одну за одной. Их шаги и песни постепенно смолкли. И вдруг стало очень тихо. Темнота и тишина показались оглушающими. Ни шороха, ни скрипа. Время вокруг будто замерло. Шерил поняла, что обряд над ними окончен.

Шаги их отдавались на деревянной темной лестнице низким гулом. Хранителя и его жену в полной тишине проводили на второй этаж дома. Еще не успела закрыться за провожающими дверь, как Каланди́ва сдернул с себя, а затем и с Шерил воздушные покрывала. Он бросил их на пол. Шерил, оглушенная, застыла на месте, пытаясь унять сильное головокружение.

- Эти кошмарные обряды южан. Всю ночь напролет, - пробормотал корнуанец. – Нет, у нас, на севере, все это делается гораздо проще.

Их маленькая комната была освещена множеством свечей. Она вся была убрана осенними цветами, свежесрезанными, сочными, еще усеянными, после прохладной ночи, крупными каплями росы. Большие, покрытые темной эмалью, расписные напольные вазы с пышными белыми хризантемами, темно-красными хрупкими розами, желтыми, как цыплята, гелениумами и кроваво-красными, жгучими астрами, были расставлены по углам комнаты, а на старинной черной кованой люстре красовались пучки шалфея и лугового чабреца. Все эти поздние цветы, попав в теплое и сухое место, отдавали свои тягучие, тяжелые, вызывающие на языке горечь, терпкие ароматы.

Было тепло и душно. Хранитель пересек комнату и одернул легкую белую штору. Тихо щелкнула металлическая задвижка. Он распахнул ведущую на балкон стеклянную дверь. Внутрь начал вливаться свежий и прохладный утренний воздух. Корнуанец глубоко вздохнул, обернулся и широко улыбнулся.

- Ну наконец-то. Шерил… Как же ты красива! Ты в порядке? Они не слишком мучили тебя?

Лицо его светилось радостью и счастьем. Он протянул к ней руки. Звеня браслетами, улыбаясь, она медленно приблизилась. Они держались за руки, смотрели друг другу в глаза.

Рассвет только начинался. Небо было все еще синевато-черным, все еще полным крупных звезд. Под небом была видна раскинувшаяся до самого горизонта и плавно уходящая вниз, темная долина. Покрытая клочковатыми, рваными рощицами, угловатыми островками полей, пологими низкими холмами, темными узкими каналами, круглыми пятнами овальных черных озер и стройными рядами крыш, эта долина не спала. Тысячи огней светились по всей ее поверхности. Куда только ни посмотри - огни, огни, огни. Земля точно взывала к небу.

Шерил встревожилась, когда увидела это. Она отпустила его руки и вышла на балкон. Корнуанец шагнул следом.

- Алан, что все это значит?

- Это для Шиу. Но и для нас тоже. Так наш народ просит благословения. Для нас с тобой и для всего живого на этой планете.

Она глубоко вдохнула, схватилась рукой за кованый парапет.

- Это волшебно. Так красиво… Сон наяву. Здесь, с тобой..., мне кажется, я уже не понимаю, где сон, а где явь. И сколько здесь живет корнуанцев?

- В этом месте живет около двенадцати тысяч, - ответил он. - Но это без учета всех городских.

- Двенадцать тысяч? На этом клочке земли? Так много?

- О! То, что мы видим из окна, всего лишь часть захваченной нами территории. Но и эти двенадцать тысяч - ничто. В одной вашей столице сейчас живет больше пяти миллионов человек.

Сказав это, корнуанец повернулся к ней. Посмотрел долго и пронзительно, мягко коснулся пальцами ее лица, волос, а затем потянулся к ее губам. Но Шерил остановила его, уперевшись ладонью в его грудь. Она тяжело дышала и все не могла очнуться: бессонная долгая ночь, тяжелые ароматы цветов и благовоний, долгие чужие песни и голоса, тусклый неровный свет и так много красоты вокруг. И он - рядом. После этой трудной ночи его лоб пересекла вертикальная морщина. Под глазами пролегли тени, он выглядел очень уставшим, но несмотря на это, его изящная, породистая красота не меркла. Она переходила в иное состояние, становясь глубже и сложнее. Волосы Хранителя перед ритуалом коротко остригли и все его лицо теперь было полностью открыто.

-Бог ты мой, я, кажется, впервые в жизни вижу твои лоб и уши, - сказала она, отступая на пару шагов назад и оглядывая своего мужа с головы до ног.

Корнуанец снова приблизился к ней, обвил руками и притянул к себе, безжалостно сминая ее золотой драгоценный наряд.

- Нет, пожалуйста, подожди!

Она выскользнула из его рук. Она хотела насмотреться на долину. Проносящийся мимо слабый ветерок пах травой, болотной сыростью и перечной мятой. Он прилетал прямо с лугов и ей казалось, что вместе с ним до ее слуха доносится звон колокольчиков и голоса уже проснувшихся животных. И это до боли напомнило ей о ее родном доме.

- Я хочу запомнить это навсегда. Во всех деталях. Дай мне посмотреть. Давай посмотрим на рассвет вместе.

Он послушно встал рядом с ней.

- Алан, как это возможно? - спросила она. - Ты принял наше крещение. Но при этом прошел обряд стоя на коленях перед своим богом. Разве это не выглядит, как предательство? Или такое все-такие допустимо? Я совсем запуталась.

- Я не считаю, что допустимо служить двум богам одновременно. Но вполне допустимо принимать дары от них обоих. Человек слаб, они должны понимать это.

Шерил непонимающе взглянула на него.

- Я принял вашу веру для того, чтобы быть с тобой, - быстро сказал он. - Я стремился к этому, я хотел одной только любви. И больше ничего. Мои помыслы чисты. И ты об этом не беспокойся. Я готов отвечать за свои поступки. И перед вашим богом, и перед своим.

Шерил приняла этот ответ, хотя он и испугал ее. Больше ей уже ничего не хотелось у него спрашивать. И не хотелось больше говорить. Она видела перед собой огни и звезды, и будущее... возможное, безумно желанное. Сели́ма, прошлым вечером, надевая на невесту ритуальные украшения, говорила, что видит ее счастливой, окруженной детьми и беззаветно любимой.

Глава 19

Часы в гостиной показывали без четверти одиннадцать. Это время навсегда застыло на небольшом, размером с ладонь, черно-белом снимке. Это был их первый семейный портрет. Шерил, одетая в роскошное, пышное темное платье, сидела на стуле. Ее корнуанский муж, в черном фраке со строгим, серьезным лицом, стоял за ее спиной.

Всего она получила от редакции газеты две такие фотографии, упакованные в плотный коричневый конверт. Дядюшка заказал для них серебряные рамки. Эти рамки, а, кроме того, прекрасное, дорогое и модное платье, были свадебным подарком от ее единственного родственника. Шерил хранила фотографии в большой резной деревянной шкатулке, которая запиралась на замочек. Эту шкатулку для украшений ей поднесли в подарок старейшины корнуанской общины. Кроме того, теперь ей предстояло хранить и беречь необыкновенное корнуанское свадебное платье и все те драгоценные украшения, которые были на ней во время проведения обряда. Перед первой брачной ночью она их бережно сняла. И затем, глядя на разложенные на столике подвески, цепи, кольца и браслеты, поинтересовалась у мужа, кому все это следует вернуть. Ее корнуанец искренне огорчился.

- Неужели тебе совсем ничего не понравилось? А ведь их делал наш самый талантливый ювелир! Видимо, мне вначале нужно было спросить совета у тебя.

- Так это все - мне? Ты заказал это все для меня?! – воскликнула она, вызвав этим у своего мужа приступ громкого хохота.

Теперь Шерил доставала украшения из шкатулки, чтобы полюбоваться игрой света в гладких камнях, холодным блеском серебра, синими, бирюзовыми, зелеными искрами, золотыми, малиновыми переливами. Она снова и снова хотела смотреть на них, слышать их тихий перезвон, который напоминал его добрый и ласковый смех.

Мысль о том, чтобы сделать фотографию прямо в доме возникла у нее сразу, едва она увидела в руках у газетчиков деревянный ящик на треноге - легкую, мобильную фотокамеру. Столичным журналистам А́лан рассказывал о себе в течение нескольких часов. Шерил все это время не покидала гостиную ни на минуту, потому как опасалась, что ее муж выпроводит их, рассказав лишь самую малость. Уговорить корнуанца на беседу с журналистами ей удалось не без труда. Но он не мог больше ей противостоять. Он сдался. Да и она уже была опытна и хитра. Теперь знала, в какой именно момент ей следует просить его о чем-то.

Поначалу он выглядел раздраженным и недружелюбным. Он очень не хотел говорить о себе, а уж тем более, рассказывать о своем сыне. На вопросы отвечал отрывисто и сухо, чтобы было очень ему несвойственно. Оба журналиста не обращали на это никакого внимания. Они изо все сил старались расположить к себе этого удивительного человека с такой трудной и сложной судьбой.

В десять часов утра в гостиную спустился мистер Коутс, причесанный, гладко выбритый и в своем неизменном роскошном синем халате. Войдя в гостиную и увидев двух незнакомцев в практически одинаковых коричневых пиджаках, их блокноты и фотокамеру, он и вида на подал, что удивлен. Перестав вмешиваться в дела корнуанца, дядюшка теперь лишь меланхолично наблюдал за всем тем безобразием, что каждый день творилось в его доме.

Мистер Коутс присоединился к беседе. Он отпустил пару забавных шуток и предложил гостям выпить по чашечке кофе. Газетчики тут же согласились, а Шерил распорядилась принести в гостиную паштет и бутерброды. И после этого импровизированного завтрака дело пошло лучше. Аллен Каландива наконец-то заговорил.

Сложно было сказать, что именно повлияло на него. Присутствие ли хозяина дома и его добродушный настрой. Терпение ли, с которым опытные тактичные журналисты его расспрашивали, а может, он просто смирился с неизбежным. Речь его, сдержанная и плавная, звучала в полной тишине. Его словам вторили лишь скрип карандаша по бумаге и резкое тикание старинных напольных заводных часов.

В какой-то момент журналисты совсем перестали задавать ему вопросы. У обоих мужчин глаза сверкали жгучим интересом и азартом, словно они только что наткнулись на золотую жилу. Шерил внимательно следила за ними, страшно нервничая и переживая. Мистер Коутс молчал, лицо его было серьезным.

- Нам нужно ваше фото, мистер Каландива.

- Простите, но в этом я вынужден отказать.

- Без картинки ваша история покажется выдумкой. Поймите, чтобы читатели поверили вам, обязательно нужно показать им ваше лицо.

- Мистер Дорис, какие глупости вы говорите. Жителям моей страны достаточно будет услышать лишь мое имя. Они и без того знают, как я выгляжу. А многие из них вообще не умеют читать на вашем языке.

- Но как же все остальные? Среди наших людей так много сочувствующих вам. Они должны знать вас в лицо. А ваше лицо на фото будет выглядеть великолепно. В нем столько красоты и драматизма!

Шерил, сидевшая чуть поодаль, за спиной своего мужа, глядя на журналиста, покачала головой. Он мгновенно понял ее.

- Простите, мистер Каландива. Мне важно донести до вас вот что: наше издание еще молодое. Я думаю, вы знаете об этом. Мы всеми силами поддерживаем наше новое правительство и хотим не просто развлечь жителей страны свежими новостями и историями. Мы стремимся привить им осознанность и ответственность. Научить людей мыслить более широко и свободно. А корнуанцы встают на нашем пути здоровым таким камнем преткновения.

Темные глаза Хранителя вспыхнули.

-Вы должны быть свободным народом. А что касается нас, то о какой свободе мысли может идти речь, если мы, в наше современное и развитое время мы держим дома рабов?

- Рабов... Удивительную истину вы мне сейчас открыли, мистер Дорис. Корнуанцы вам интересны и удивительны? Не менее, чем были интересны, когда спокойно жили на своих островах и пытались наладить связи с внешним миром? Так в чем же проявляется ваше сочувствие?

- Мы боремся за ваши права! Поверьте, не пройдет и года, как вы станете свободны. И тогда вы сможете получить гражданство. Или вернуться на родину.

Каландива задумался и отвел взгляд в сторону. На некоторое время в гостиной снова стало очень тихо. Лишь негромко и мерно отстукивали стрелки часов. Шерил посмотрела на время: было начало одиннадцатого.

- Хорошо, мистер Дорис. Если так нужно, то можете сделать мою фотографию.

- И еще одну. Пожалуйста... Если можно, я бы хотела совместное фото с мужем, - попросила Шерил.

- Так вы женаты?! Вы, мисс Коутс не просто его... владелица? - воскликнул ошеломленный газетчик. Он перекинулся быстрым взглядом со своим напарником. - Великолепно! Это же просто потрясающе!

Шерил помнила каждую деталь этого разговора. Помнила то, как менялось выражение лица ее дядюшки, который притаившись, сидел в своем излюбленном кресле и слушал все, о чем рассказывал А́лан. То, как горели глаза у молодых, увлеченных газетчиков, когда они в две руки в спешке записывали историю Хранителя. И то, как в больших прозрачных окнах за спиной ее сильного и смелого мужа, туманное утро плавно перетекало в хмурый осенний день.

***

Ранним утром Шерил сидела на узкой дядюшкиной кухне, перед единственным окном и читала утреннюю газету. История жизни ее мужа, рассказанная талантливым автором, больше была похожа на захватывающий роман. За это утро она прочла статью уже много раз и теперь помнила все наизусть. Но все равно не могла остановиться и боясь упустить что-то, перечитывала снова, раз за разом, не в силах оторваться от этих простых слов, создающих такую удивительную, сложную и страшную картину.

История одаренного мальчика, родившегося очень далеко отсюда и прошедшего длительное, мучительно сложное обучение. История молодого человека, ставшего Хранителем целой провинции в свои неполные двадцать пять лет. История Хранителя, добровольно сдавшего свой город в безуспешной попытке его спасти. И история правителя, человека с несгибаемым характером, оказавшегося в роли прислуги на чужой земле, но сумевшего объединить вокруг себя разрозненное, растоптанное и разбитое племя.

Мужчина на большой фотографии, размещенной в центре газетной полосы, казался ей незнакомым. Она никогда прежде не видела такого выражения на лице А́лана. Он смотрел пристально, выглядел суровым, строгим и даже как будто надменным. Он лишь отдаленно был похож на того человека, которого она знала.

- Мисс Коутс, почему вы здесь? Вы так рано встали сегодня!

Шерил, не глядя на Луизу, торопливо вытерла ладонью свои мокрые щеки.

- Вы плачете, мисс Шерил? Что случилось?

- Все в порядке, не беспокойся. Обычные женские слезы.

Шерил коротко улыбнулась, показывая, что все хорошо. Поднялась и дотянувшись до окна, торопливо отомкнула металлическую задвижку. В приоткрытое окно тут же полился свежий теплый воздух с ароматом дождя и поздних, увядающих в сырости цветов.

- В доме очень душно. А на улице - одна сплошная вода.

Шерил вернулась на свой стул и села лицом к окну. Луиза, подозрительно глядя на молодую женщину, поставила корзинку с закупленным провиантом на угловой столик.

- Вы снова читаете? - спросила она. - А про что хотя бы пишут? Я-то газет сама не читаю. Мистер Коутс, когда он бывает в настроении, иногда рассказывает мне новости. Так я все и узнаю. Но от этих новостей - одни сплошные нервы. А я считаю, - зачем переживать понапрасну. Мы то сами сделать все-равно ничего не сможем. Разве что только молиться.

Луиза приблизилась к Шерил и увидела разложенный на весь стол газетный разворот.

- Так это же... мистер Алан! Это же он на фото? Это что, правда?! Ну и ну, эти газетчики - они такие проныры: умеют добиваться своего. Как много они всего напечатали... И это все написано о нем одном?

- Не только о нем. Его история в целом — это история его народа, - пояснила Шерил. - Теперь она улыбалась, глядя на напечатанный черно-белый портрет. Ее слезы высохли.

- Какой серьезный у него здесь вид, на этом снимке. Мистер Алан такой интересный мужчина. - Луиза бросила на Шерил короткий взгляд. -А он и правда их… как это... император?

- Не совсем в том смысле, в каком мы это понимаем. Он выступает как лидер, но скорее духовный. Корнуанские священники, а точнее жрецы, ни имеют такой власти, как у нас. Роль посредника между религией, властью и обществом выполняют Хранители. Они ближе всего к народу. Но они, в то же время, имеют право брать на себя роль любого из тех, кому сами подчиняются. Если этого требует ситуация. Тут так написано, со слов Алана. Мне трудно это понять. У корнуанцев древняя иерархическая система, очень сложная.

- А я так и вас не понимаю..., - Луиза округлила обрамлённые белесыми ресницами глаза и пожевала губами.

- Мисс Шерил, а это правда, что вы поженились?

- Это правда. Мы поженились неделю назад. Но не в нашей, а в их церкви.

- Вы, мисс Шерил, - смелая женщина. Но вы не одна такая. Есть еще семьи в городе, я знаю. В основном наши мужчины женятся на корнуанках. Уж больно они статные и красивые. И детишки у них тоже бывают, сама видела.

- Детишки - рогатые? - тихо спросила Шерил.

- Некоторые. Лет с пяти рожки начинают потихоньку отрастать. Но детишки - здоровые и красивые на вид. Бегают, как ни в чем не бывало. Вы что хотите на обед, мисс Шерил? Утку? Или, может картофель с жареной макрелью?

- Рыбу, пожалуй, - ответила Шерил.

Она поднялась и аккуратно свернула газету.

- Луиза, я оставлю тебе немного денег. Днем, когда пойдешь в лавку, купи, мне пожалуйста, еще пару номеров этой газеты. Я хочу сохранить их на память.

-Конечно, мисс Шерил..., ох, а как же мне вас теперь назвать?

Шерил сдержанно улыбнулась.

- По нашим законам я все еще не замужем. Но мое полное имя теперь Шерил Ринна Каландива Коутс.

- Дай бог вам счастья и долгих лет в этом браке, миссис Шерил Каланди́ва.

Кухарка выглядела растроганной. Она подошла к молодой женщине и взяла ее за руки.

- Мистер Алан - человек удивительный. И очень хороший. Да ведь неважно откуда человек родом. Хорошие качества: доброта и честность, и трудолюбие, - они везде одинаковы. А вы оба - чистые и светлые души. Мистер Коутс молчит, но я вижу, как он переживает за вас. Он вас любит. И его тоже, вашего корнуанца. Вы с мистером Аланом оба для его - как дети.

Глава 20

Последующие события стали развиваться неуправляемо и с неимоверной скоростью. Ход, сделанный журналистами, запустил в обществе цепную реакцию, которую уже нельзя было остановить. Корнуанец оказался прав. И все его опасения начали сбываться.

Звонкий стук дверного молоточка в утренней, еще полусонной тишине дома прозвучал тревожно. Луиза, прислуживающая за завтраком, шустро опустила поднос с закусками на угол обеденного стола.

- Одну минуту. Я сейчас схожу и посмотрю кто это там пришел.

- Ступай, Луиза. Чай я разолью сама, - сказала ей Шерил.

Из тонкого белого носика маленького фарфорового чайника струился белый пар. Сидевшие за столом мужчины молча следили за тем, как молодая женщина, не спеша обходя стол, готовит им чай, смешивая в тонких розовых старинных чашках коричневую заварку и белое густое молоко.

- Должно быть что-то случилось. Никогда еще во время завтрака меня так бесцеремонно не беспокоили, - задумчиво произнес Тимоти Коутс.

Им всем было тревожно. Хозяин дома потянулся за бутылкой и плеснул в свой бокал белого вина. Шерил бросила короткий взгляд на своего мужа. Каланди́ва сидел с прямой спиной, не проронив ни слова. Лицо его было серым. Он был очень напряжен в последние дни. Взволнован и расстроен чем-то. Но он ничего не рассказывал, и у Шерил в душе поселились тревога и страх.

Луизы не было довольно долго. А когда она вернулась, то выглядела растерянной. Сидевшая за столом троица смотрела на нее с таким ожиданием, что кухарка смутилась еще больше и остановившись посреди комнаты стала мять своими толстыми пальцами угол белого передника.

- Приходил Генри, садовник вашего соседа, мистера Уиверса. Генри очень сильно извинялся, так как знает, что вы, мистер Коутс, не любите, когда вас беспокоят спозаранку. Но дело важное. Генри сказал, что предприятие Томпсона с самого утра полностью заблокировано корнуанцами. Они окружили здание и не пропускают почтовые дилижансы. А работники не могут попасть на место службы. Вот такие дела... И на улицах говорят, что всему виной ваш гость, мистер Каланди́ва. Простите...

- Все ясно. Спасибо Луиза, - сухо ответил дядюшка. - Ты видишь, Алан? Все эти визиты, газетчики и ваши прогулки по городу. Я ожидал чего-то подобного. И вот, началось!

Корнуанец бросил смятую салфетку на стол и поднялся.

-Каландива, стой! - Резко и неловко вскочив, дядюшка уронил свой стул и тот с грохотом упал на пол. Они с Шерил одновременно бросились к корнуанцу и преградили ему дорогу.

- Даже не думай выходить из дома! - прорычал мистер Коутс. - Это будет последнее, что ты сделаешь. После этого она тебя больше не увидит!

- Мистер Коутс, я осознаю… Это опасно. Но так нельзя. Они не слушаются меня. А ведь должны. Но я здесь ни при чем. Это правда. И поэтому я просто попрошу их всех немедленно разойтись.

- Просто попросишь разойтись? Не будь таким наивным! Тебя немедленно схватят и арестуют. Влиятельных защитников у тебя больше нет. И на этот раз, Каландива, они тебя повесят! Ты станешь последним повешенным человеком в этой стране!

Луиза, стоящая у двери, взвизгнула и прижала ладони к лицу.

- Луиза, не стой там как истукан! Запри дверь и принеси мне ключ, - рявкнул на нее мистер Коутс. Каландива, я же надеюсь, ты не полезешь в окно?

Корнуанец пристально посмотрел на дядюшку. А затем на Шерил.

- Мистер Коутс, Шерил. Пожалуйста, позвольте мне уйти. Никто из них не должен пострадать. Я знаю, что причина этого всего – во мне. Но дело в том, что я сам такого не хотел. Я не отдавал им приказов, я не… Я должен это все остановить.

Шерил молчала. Ее муж явно был не в себе, и она со страхом смотрела на него, больше не узнавая. С этим остановившимся взглядом он был похож на пойманную птицу, которая, замерев в силках, смотрит на то, как ее стая кружит высоко под облаками.

Дядюшка тоже видео это. Он подошел вплотную и стукнул корнуанца в грудь твердо сжатым кулаком.

- Очнись уже. Черт бы тебя побрал. Еще ничего плохого не случилось. Быть может, они разойдутся сами. В любом случае, ты никуда не уйдешь! Я не знаю, что у вас там была за свадьба, но ты наверняка давал обещание заботится о своей жене! А не бросать ее одну на произвол судьбы! И ты, Шерил, не молчи! -Дядюшка, обернулся в ее сторону.

-Давай, скажи ему, наконец, это слово! Скажи ему: "Нет"! Не позволяй ему делать все, что он хочет! Что, ты не можешь? Тогда это сделаю я. Каландива, ты же умеешь драться? Ты сможешь уйти, только если осмелишься дать мне в челюсть. Попробуй победить меня. -С этими словами мистер Коутс, расставив ноги, принял боксерскую позу.

Корнуанец взглянул на него. Несколько раз растерянно моргнул, а затем сделал шаг вперед, наклонился и мягко обнял дядюшку.

- Я полюбил вас всей душой, мистер Коутс. Конечно же, я не ни за что не смогу вас ударить. Но, к счастью, я могу сделать вот так.

Вслед за этим он крепко обхватил старика за напряженные узкие плечи обеим своими руками, приподнял и переставил в его сторону.

- Это невозможно! Шерил, ты только взгляни на это! - истошно закричал маленький, донельзя возмущенный хозяин большого дома. От сильного негодования его светлые, легкие волосы встали дыбом.

Шерил и Луиза, готовые вот-вот заплакать, при виде этой сцены, растерялись. А затем обе закатились звонким хохотом. Удержаться, глядя на такое, было невозможно. Чтобы там ни было дальше, в этот момент они обе смеялись до слез, нервно и схватившись за животы.

***

Соседский садовник приносил новости каждый час. Поначалу Генри общался с одной только Луизой, но после полудня, мистер Коутс пригласил его в гостиную, где этот пожилой и донельзя вежливый человек, сминая в руках свою потертую шляпу, едва осмеливался присесть на край дивана.

Было известно, что до настоящего момента забастовка проходит тихо. Несмотря на все угрозы полиции и начавшиеся аресты, корнуанцы не покидают своего поста. Эти рогатые люди наводили на горожан тихий ужас. Молчаливые, ужасающе спокойные и невыносимо упрямые, точно муравьи, они расходились перед конной полицией, избегая побоев палками, прикладами и остерегаясь острых лошадиных копыт. Но кольцо их неизменно смыкалось. Снова и снова. Одни сменяли других, и все прибывали новые. Арестовать их всех было невозможно. К трем часам дня улица была полностью перекрыта толпой, а несколько предприятий, в том числе прядильные фабрики и городской речной порт, полностью остановили свою работу. Все это Генри сообщал тихим голосом, бросая отрывистые, короткие взгляды на находящегося в комнате мрачного рогатого человека.

Шерил не знала каким образом дядюшке удается воздействовать на ее мужа. Но до сих пор у него это получалось. Каланди́ва сидел за письменным столом, в углу гостиной, спокойный и молчаливый. По его лицу было видно, что ему нехорошо. Он писал какие-то письма, но не отправлял их. Думал о чем-то, но ничего не произносил. Шерил казалось, что он готовится к худшему. Она боялась подходить к нему, чувствовала собственную огромную вину и страх. Теперь она понимала, что своим вмешательством нарушила баланс, кое-как державшийся в обществе все это время. Но он сам до сих пор не сказал ей ни единого слова в упрек.

- Если начнет литься кровь, то мы не сможем его удержать. Я думаю, мы не больше не будем иметь на это права. Даже сейчас, по отношению к нему, мы ведем себя очень эгоистично.

- Неужели мистер Алан организовал эту забастовку?

- Нет. Конечно нет, Луиза. Он не стал бы подвергать опасности стольких людей ради решения своих личных вопросов. Никогда.

- Но ведь они приходили сюда раз за разом. Их было столько..., и они разговаривали на своем языке, который мы совершенно не понимаем. За это время они могли договориться о чем угодно.

- Луиза, что ты хочешь этим сказать?

- Я верю мистеру Алану, - спохватилась кухарка.

- Веришь? В том и дело, что -Шерил тяжело вздохнула. -Но все-таки сомнения в тебе есть. Что уж говорить про всех остальных.

- А что про это все говорит мистер Коутс?

- Он ему верит. И если бы не его поддержка, нам пришлось бы очень несладко... Луиза, я только сейчас осознала, как много мой дядя делает для меня. Ведь если бы не он, я давно бы уже ехала на свою ферму, одна.

- Ваш дядя - прекрасный человек. Я каждый вечер перед сном молюсь за его здоровье.

- Он мудрый и опытный. И в меру жесткий. Но то, что А́лан стоит сейчас перед таким выбором... Я не могу представить, как ему сейчас тяжело. И я снова ничем не могу ему помочь.

- Я уверена, мисс Шерил, у вас все будет хорошо.

- Я ни о чем не жалею в своей жизни. Как бы ни сложилась наша судьба дальше. Все это время я была по-настоящему счастлива. Ты знаешь, Луиза, я просто сошла с ума, когда в первый раз увидела его. Моя жизнь изменилась в тот же миг. И все сошлось. Таким странным, удивительным образом. Ведь именно в тот день я не прошла мимо чужой беды.

Сказав это, Шерил надолго замолчала. Она смотрела в приоткрытое кухонное окошко и видела каменную оградку, серый угол соседнего дома и еще кусок синего неба, по которому ветер быстро гнал низкие, рваные белые облака. День был очень неспокойным. Кажется, погода менялась и близились первые холода.

Луиза готовила обед. Шерил немного успокаивалась, глядя на ее ловкие пухлые руки, которые шустро укладывали мягкое тесто в форму. На раскаленной плите кипело и булькало. Пахло мясным бульоном и луком. Кухня в этом доме всегда была самым спокойным и безопасным местом.

- У вас бесконечно доброе сердце, мисс Шерил. Я уверена, что вы ни за что не пройдете мимо чужой беды, - сказала Луиза.

Она обернулась, коротко взглянула на молодую женщину. Шерил выглядела осунувшейся и нездоровой.

- Еще бы как прошла. Я ведь хотела себе новое платье. И думала только об этом. Я ведь могла и не ехать на рынок в тот день. Как странно. Ты знаешь, жизнь видится мне теперь как будто со стороны. В ней столько случайностей, странностей. И не говори мне, что все это моя судьба. Нет... Моя судьба всегда была мне известна. И на некоторое время я даже смирилась с ней. Но не теперь. Теперь я вижу, что на свою жизнь мы влияем сами. Можно быть смелее и хитрее, искать помощи у других. Может и не получится, я не спорю. Можно ошибиться, можно испортить все. Но все-таки, теперь я знаю, что мы не пешки. Во многом... мы сами себе хозяева.

- Нам бы еще хоть каплю удачи, мисс Шерил. Я вот родилась некрасивой, хромой, да квелой. Жили мы в деревеньке, недалеко от города. В семье девять детей. И отец наш был пьяница. Матушка из сил выбивалась, чтобы нас выкормить. И на работе успевала и в огороде. Но мы все равно были нищими. Одна запечённая картофелина на обед, да вареная свиная шкурка по праздникам. Мы радовались и этому. А потом наш отец сгинул. Старшая сестрица уехала в город и пошла работать на фабрику. Потом забрала к себе вторую сестру. Братья подросли и стали помогать и только тогда матушке стало чуть легче. Крепкая она у нас старушка. А я была из младшеньких. Одна из сестриц отдала мне свое платье и я, помню, ходила в нем в школу. Целых два года. Там научилась и читать, и немного считать. А с двенадцати лет я уже вовсю работала. Матушка научила всему: готовить, убираться, стирать и шить. В тринадцать лет я подалась в город - к сестрицам. Но на фабрику не пошла, а пошла в прислуги. Жить мне было негде. Попала сначала в один дом, но хозяин был дурной, поэтому я оттуда ушла. Потом скиталась, уж думала придется вернуться назад. А что дома? Замуж никто меня бы не взял. Все знают - за душой у нас ни гроша, семья нищая. Ни приданого, ни красоты у меня нет. Одна юбка у меня, одна сорочка и крест на шее, да стоптанные башмаки. Всю жизнь голодала, а в теле широка, как бочка. Дразнили меня, говорили сестер и братьев объедаю, скоро до младшеньких доберусь. В городе все одно было легче. Мистер Коутс, дядюшка ваш, дай Бог ему многих лет, человек хороший. У него мне живется - как у Христа за пазухой. А ведь прежде я работала как вол, с раннего утра до позднего вечера. Все - все я делала сама. Руки от стирки стерты в кровь, ноги к вечеру - как каменные глыбы, не ворочаются. Так что сейчас я не жалуюсь. Мне - лишь бы спокойно было. Могло ведь и хуже сложиться.

- Так твоя матушка еще жива? - рассеянно слушая ее болтовню, спросила Шерил.

- Жива старушка. Навещаю ее два раза в год. Живет у одного из братьев, в его семье. Брат вырос хорошим человеком. И жена его - хорошая. Они ее не обижают.

Во входную дверь снова постучали. На этот раз на крыльце стоял молодой корнуанец в высокой черной шляпе, шести футов ростом. Слегка поклонившись, он с невозмутимым лицом протянул Луизе маленький белый конверт.

- Хранителю велел передать, - сказала кухарка, отдавая письмо Шерил, которая тревожно переступала с ноги на ногу за ее спиной. - До чего же хороший парень! - добавила она, закрыв входную дверь. - Глаз не отвести. Он похож на нашего мистера Алана как родной брат.

- Да они все кажутся мне похожими на него, - пробормотала Шерил рассматривая на белой бумаге застывший коричневый сургуч. Подписано письмо было на чужом языке, и она лишь беспомощно вертела его в руке.

- Ничего полицейские им не сделают, мисс Шерил. Раз уж на то пошло. У каждого корнуанца есть свой хозяин. И кто чей хозяин - не угадаешь. Чей вот это был прекрасный юноша? Мэра города? А может, он служит в семье судьи? И как, зная это, стрелять в чью-то собственность? Да даже у суперинтенданта в доме уже много лет живут эти рогатые люди. А сейчас они все перемешались и стоят там в толпе.

- Я думаю, большинство из тех, кто сейчас на площади — это жители Синего квартала. А к ним у властей отношение иное. Спасибо Луиза. Отнесу-ка я это письмо и буду надеяться на лучшее.

Его белое, неподвижное лицо на фоне темных, бордовых стен, было похоже на маску. Каландива внимательно прочитал записку. Отложил ее в сторону. А затем попросил Шерил принести чашку чая. Она, сидя на диване и не сводя с него пристального взгляда, не сдвинулась с места.

- Шерил, ты что, не веришь мне? - спросил он, удивленно глядя на нее. - Я никуда не уйду.

- А если все-таки вздумаешь уйти, то возьми меня с собой, - ответила она. - Не забывай обо мне, пожалуйста. Скажи, что написано в этом письме?

- Ничего особенного, - Каландива бросил короткий взгляд на отложенную в сторону записку. -Мельстрим просит меня оставаться на месте и ничего не предпринимать. Он сообщает, что люди вышли организованно и хотят справедливости. С его точки зрения, все это безобидно. Но если бы городские власти думали так же. Я очень надеюсь, что они понимают, что делают...

- Они так быстро собрались. Поднялись все, разом. И все это из-за одной единственной статьи?!

- Не только. Нет, Шерил, милая, не вини себя во всем. – Он долгим взглядом посмотрел на нее, маленькую, сжавшуюся в углу дивана и боящуюся к нему подойти.

- Все это произошло из-за моего возвращения и всеобщего напряжения, которое нарастало в обществе уже давно. Нас хотят освободить, но все тянут. Людям это не нравится. Прошлым летом я был буквально уничтожен. Школы закрыли, а меня долго продержали в тюрьме. Затем я был разлучен сыном. Я не знал, как жить дальше. И все это повисло в воздухе. Но сейчас, когда дело касается ребенка… это очень важно для всех нас. Для наших людей нет ничего дороже семьи и детей. Мне теперь очень интересно, - он коротко улыбнулся, -Как сами газетчики реагируют на происходящее? Довольны ли полученным эффектом и этого ли добивались?

- Возможно, они еще придут сюда.

- Мне больше нечего им рассказать. Скорее всего, они сейчас в ужасе и только и думают о том, как им теперь расхлебывать все это.

- Возможно, - Шерил слабо улыбнулась. - Но они напросились сами. Может быть, они действительно хотели помочь.

- В это я не верю. Но в целом, то, что было ими сказано - правда. Все меняется. Еще пару лет назад такой массовый протест не был возможен. Но сейчас я вижу, как наши люди окрепли. Они адаптировались, привыкли, и теперь поднимают свои головы. Все меняется, да. Поколение корнуанцев, выросшее на этой земле за последние десять лет, оно другое. Они смелее и умнее нас.

Шерил глубоко задумалась.

- Все это... должно как-то решиться.

- Либо этот вопрос будет решен мирно, либо он будет решен через восстания и кровопролития. Но что-то подсказывает мне, что нынешние власти не захотят крови. Я бы очень этого хотел.

- А что же Томпсон? Мельстри́м что-то говорил о нем в письме?

- Томпсон молчит. Засел в своей конторе. Но положение его не очень хорошее. Эти журналисты, - корнуанец усмехнулся, - Выставили его не в лучшем свете. Налицо и алчность, и беспринципность. И его, и Голсуори, в том числе. Но у Голсуори хотя бы есть имя и деньги. Он и сам, в некотором роде, жертва, пострадавшая в прошлом из-за моих действий. А вот Томпсон сейчас может серьезно повредить свою репутацию.

- Я надеюсь, они оба будут опозорены до конца жизни, - со злостью в голосе проговорила Шерил.

Корнуанец улыбнулся. Он по-прежнему сидел за письменным столом дядюшки, притихший и затаившийся. Подперев кулаком подбородок, он не сводил с нее потемневших, блестящих глаз.

- Шерил, ты можешь подойти ко мне? - попросил он.

Едва она приблизилась, Каландива поймал жену за руку, притянул к себе, усадил ее себе на колени и нежно обнял. Они долго целовались и гладили друг друга по лицу. Дядюшка был наверху, и гостиная принадлежала им одним. Шерил прижималась к нему грудью, перебирала гладкие, коротко подстриженные волосы на затылке, трогала за шею, чувствуя крепкое биение пульса под своими пальцами. И чувствовала страх.

- Я жалею, что вернулся в этот город. Вместо этого всего я хотел бы сейчас быть на ферме. Запереться в твоей комнате и не выходить до следующего утра. Любить тебя и не думать больше ни о чем.

- Так ты говоришь сейчас. Но ведь ты не сможешь долгое время жить такой простой жизнью, - она пристально смотрела на своего корнуанца. -Все это: ферма, коровы, огороды и лавка, - не для тебя. Ты должен быть здесь. Мир меняется и твои люди тоже. Посмотри, на что они все готовы ради тебя. Теперь я вижу - ты тот духовный лидер, который им так сильно нужен. Который поможет вашему народу держаться вместе и быть настолько едиными... как одна большая семья. Я не могу отнять тебя у них.

- Я смогу вырастить нового лидера. У моего сына есть для этого все необходимые качества. Мне кажется, свою роль в жизни нашего народа я уже сыграл. И теперь я просто хочу быть счастливым.

Шерил вздохнула и положила голову на его плечо. Ей одновременно нравилось не нравилось то, что он говорил.

- Я не очень-то в это верю, Каландива, - прошептала она. - Я не вижу в тебе никакой усталости. Не с твоим характером сидеть в лавке и командовать повозкой. Но, в любом случае, чтобы ты не решил, я всегда буду рядом с тобой. Тебе больше не придется выбирать. Прости меня. Как бы там ни было дальше, скажи мне, что ты меня прощаешь.

Он покачал головой.

- Шерил, все будет хорошо. И мне не за что тебя прощать. Ты спасла меня. Подарила счастье и надежду. И я жив только этим.

***

Было ранее утро, на улицах было тихо и пусто. Небо, низкое и темное, всю ночь сыпало мелким теплым дождем, и в воздухе теперь висел плотный серый туман, который пах печной золой и речной тиной.

Запахнувшись в плащи, накинув на головы капюшоны, Шерил и Луиза вышли из дома. Луиза молчала. Она дрожала всем телом, от страха и от холодной сырости. Шерил бросила тревожный взгляд на ее полное белое лицо с маленькими глазами и вздернутым по-детски носом.

- Все будет хорошо, - в очередной раз сказала она. - Помни, - мы с тобой не делаем ничего плохого.

- Я вам верю, - покорно ответила кухарка. — Вот только на душе у меня скребут кошки. Что скажет ваш дядюшка? Что скажет мистер А́лан?

Шерил прижалась к ней плечом. Руки у них обеих были заняты тяжелой ношей.

- Они ничего не узнают. По обратному пути купим молока, мяса и муки. Кто сказал, что мы должны сидеть дома и голодать?

- А что, если нас арестуют? Что мы тогда будем делать?

- Это будет скверно, - Шерил подняла подбородок и посмотрела прямо перед собой.

Они пошли вдоль по улице, которая из-за низких плотных облаков, нависающих над домами, была похожа на длинный серый тоннель. Редкие фонари светились тусклыми, размытыми пятнами. Было видно, как они по очереди гаснут, очевидно фонарщик медленно брел им навстречу.

Прижимаясь к мокрым зданиям, обходя прозрачные лужи, растекающиеся по каменной мостовой, они дошли до конца своей улицы. Тяжелая ноша оттягивала им руки, юбки внизу напитались водой и отяжелели. На перекрестке Шерил велела Луизе остановиться. Они немного передохнули, пока дожидались экипажа.

Ждать им пришлось недолго. Пустой экипаж вскоре вынырнул из-за дождевой завесы, громоздкий и черный. Сонная мокрая лошадь, тащившая его, выглядела унылой. Шерил помахала рукой вознице. Тот остановился. Она назвала адрес, после чего они с Луизой с трудом разместились в кабинке, расставив корзины на мягких кожаных сидениях вокруг себя. Луиза от усталости и тревоги часто зевала и прятала рот в вырез капюшона, Шерил всю дорогу задумчиво смотрела через мутное оконное стекло.

Пол часа спустя они прибыли на место. Отпустили экипаж и остались стоять на тротуаре, слегка растерянные. День лишь нехотя набирал силу, а центральные улицы старого города уже жили своей обычной жизнью. Столько озабоченных, быстрых и суетящихся людей, собравшихся в одном месте, Шерил видела лишь в Уорентоне, в день осенней ярмарки. Где-то стучали топоры, кто-то сердито кричал, громко плакал чей-то ребенок. Лавки на первых этажах зданий уже были открыты и из них тянуло ароматом свежего хлеба. Шерил подняла взгляд вверх. Сырые, красно-коричневые и серые крыши зданий тускло блестели, окна верхних этажей казались черными, как пещерные провалы. Из каждой печной трубы струился дымок, но образовавшийся из мелкого тумана дождь прибивал и растворял его, не давая уйти в небо. Фасады всех без исключения зданий были оформлены лепниной, богато и пышно, но как-то слишком уж эклектично. Вся эта вычурная и тяжелая красота шагала по грани, вот-вот грозя скатиться в безвкусицу.

Они брели по тротуару, точно торговки, волоча на себе тяжелые, полные корзины.

- Дом моего дядюшки казался мне роскошным. Но ты только посмотри на это... Какие окна, какие милые балкончики... Луиза, а как ты думаешь, Питерс Голсуори живет здесь?

- О, нет. В этих домах квартиры сдаются в наем. Здесь живут обеспеченные хорошим доходом горожане, в основном всякие торговцы. Владельцы лавок и мастерских. Но и они далеко не все богачи, - с умным и деловым видом ответила кухарка.

- А где же тогда, интересно, живут богачи? Хотела бы я посмотреть на особняк Голсуори.

- Я не знаю, кто этот человек. Для чего он вам сдался, мисс Шерил?

-Каландива прожил в его доме почти десять лет. Он принадлежал этому человеку.

- Лучше бы вам не связываться с такими людьми, мисс Шерил.

Луиза знала, где находится почтовая контора, потому что уже не раз бывала в ней по поручению мистера Коутс. Они уверенно вела племянницу хозяина к нужному месту. Они прошли еще немного, свернули за угол и пропустив пару экипажей, быстрым шагом пересекли широкую улицу.

- Ох, все ноги у меня промокли. Нам бы поскорее вернуться домой. Как бы не застудиться в такую погоду, - бормотала Луиза. Шерил ее не слушала.

Почтовая контора Томпсона располагалась сразу у старинной маленькой площади. Здание выглядело невзрачно. Старое, приземистое одноэтажное, серое, с широком фасадом, украшенным небольшими колоннами в греческом стиле и двухскатной пологой крышей, оно теснилось между двумя современными высокими домами.

Шерил и Луиза подошли сбоку. Оттуда они смогли увидеть все: само здание с его широкими торжественными ступенями, огромную массу людей перед ним. Корнуанцы заполонили собой всю площадь, перекрыли дорогу и три улицы. Не было видно ни конца, ни края этой толпы. В основном были видны серые и черные мужские шляпы, макушки, рога, но среди них мелькали и женские головы, ярко выделялись туго и высоко намотанные на рога платки.

Корнуанцы вели себя тихо. Их лица, бледные, строгие, красивые, были спокойны. Они переговаривались между собой тихо, используя свой родной язык, иногда из толпы доносился негромкий смех. Констеблей, дежуривших у здания, а также вдоль всей улицы, издалека было видно по высоким шляпам и черным форменным куркам с начищенными до блеска серебряными пуговицами. Внимательно оглядывая толпу и здание, они, как и все, мокли под дожем. Многие полицейские сидели на лошадях, возвышаясь над головами. Все они были вооружены.

Шерил и Луиза незаметно присоединились к толпе. Шерил пристально вглядывалась, ища знакомых. Но все они снова, как и на том невероятном, диком и фантастическом торжестве в честь их свадьбы, казались ей похожими друг на друга и одновременно, все вместе - похожими на Алана.

- Их здесь так много, - шепнула изумленная Луиза. - Господи боже... Я никогда еще не видела столько корнуанцев. Если они захотят, то смогут захватить весь город.

- Сложно даже подсчитать, сколько городов, в итоге, было захвачено и сколько тысяч привезено на наши земли. Корнуанцы живут везде, по всей нашей стране. И в других странах тоже. Так мне сказал газетчик, мистер Дорис. Они удивительные. Посмотри на их лица, Луиза. Они не устанут.... Стоят как каменные куклы и смотрят на это здание. Как же прекрасно видеть такое единство... И очень жутко. Как жаль, что Алан сейчас не с ними.

- Вы все ему расскажете, - пробормотала Луиза. - Потом когда-нибудь. А я не вижу здесь ничего прекрасного. Просто толпа бездельников, которые ищут неприятностей. И мы вместе с ними... Давайте поторапливаться, мисс Шерил. Мы принесли им еду. Так давайте раздадим ее и скорее уйдем. Здесь полным-полно полиции. Мы с вами попадем в беду, не иначе.

Шерил перехватила тяжелую, полную выпечки корзину. Руки ее побелели от холода, а с капюшона на тонкое, бледное лицо капала вода. Она аккуратно тронула за рукав ближайшего к ней корнуанца и когда он обернулся, сказала:

- Меня зовут Шерил Каландива Коутс. Все это - для вас. Возьмите, пожалуйста.

Молодой мужчина с иссиня-черными вьющимися волосами, внимательно посмотрел на нее. А затем улыбнулся, как будто узнал Шерил. Перехватив корзины, одну за другой, он передал их в толпу, вместе со сказанными ею словами. Среди корнуанцев началось оживление. Сказанная Шерил фраза стала камнем, брошенным в воду. Корнуанцы начали оборачиваться, чтобы поглядеть на нее. Волна эта все расширялась и росла. Стоя перед ними, растерянная и промокшая, она видела их глаза. Десятки, а затем и сотни глаз. Корнуанцы шептали имя ее мужа и улыбались ей, прижимая к груди свои руки. Шерил, чувствуя, как дождь на ее лице смешивается со слезами, так же прижала к груди правую руку, а затем поклонилась.

Время ускорилось и его счет перешел на секунды. Сырой воздух на площади был пронизан нервными импульсами, напряжен и наэлектризован до того, что казалось - чиркни спичкой и все взорвется. Шерил видела, что корнуанцы теснятся и не пропускают к ней конных констеблей. Пробраться сквозь толпу было непросто. Оба всадника нервно дергали поводья, оглядывая море рогатых макушек перед собой, но сделать ничего не могли. Корнуанцы не были вооружены, но выглядели угрожающе. Молчаливые, неподвижные, упрямые и стойкие, они казались единым целым. Огромной силой, способной смести на своем пути и полицию, и лошадей, и само это, похожее на древний мавзолей, здание.

- Мисс Коутс, нам нужно уходить! Пожалуйста..., - Луиза в отчаянии дергала ее за рукав.

Но Шерил не могла сдвинуться с места. От тела к телу, по кругу, к ней бесконечно приходили чужие мысли, чувства, ощущения. Именно здесь она впервые почувствовала то, что ощущает Хранитель и каждый из тех, кто связан с ним чем-то: кровью, памятью, целью, стремлением, чувством, настроением. Она чувствовала любовь, надежду, тревогу, страх, негодование. Такие сильные чувства, яркие, усиленные множеством оттенков, чужими воспоминаниями, чужим опытом. Здесь каждый был возмущен и рассержен, каждый перенес потерю. И тогда ей стало понятно, о чем именно рассказывал ей А́лан. Он действительно не был мятежником, но он укреплял и усиливал эту связь, не давая своему народу рассеяться, раствориться, превратиться на чужой земле в ничто.

- Что ж вам дома-то не сидится?

Голос прозвучал у самого ее уха. Шерил вздрогнула. Невысокий коренастый мужчина с седой длинной бородой грубо схватил ее под руку. Взгляд его был напряженным и злым, белки крупных выпуклых глаз все в красных прожилках. Она в испуге попыталась оттолкнуть его, но он лишь крепче вцепился.

- Мельстрим. Слышали это имя? - спросил он сквозь зубы.

-Так это вы?

- Немедленно уходим. За мной! У нас всего пара секунд. Иначе вы до самой смерти будете об этом жалеть!

Они втроем бросились за угол ближайшего дома. И дальше, через дорогу, ныряя в узкие проходы и арки, петляя, точно зайцы. Бедная Луиза бежала, едва поспевая. Шерил на очередном повороте выдернула свою руку из его крепкой хватки, иначе бы старик просто вывихнул ей плечо.

Они долго убегал и пересекли квартал по диагонали. Наконец, остановились у узкой проезжей части и спрятались под каким-то забитым ящиками старым деревянным навесом, протянутым между домами. Все трое тяжело дышали. От их дыхания шел легкий пар. Видимая часть улицы была пустой, каменной, грязной. Темные низкие окна, черная, политая дождем мостовая. Небо над ржавыми железными крышами провисло, точно старая серая перина.

- Оставайтесь здесь. Я найду экипаж.

Мельстрим вышел под дождь. Он сделал несколько шагов, но затем обернулся и пристально взглянул на Шерил. Она замерла, сжимая в кулаке свои мокрые волосы. Шляпка ее слетела и потерялась во время бега, прическа полностью рассыпалась.

- Вы, обе! Встаньте к стене! - он пригрозил пальцем. - Не двигайтесь и молчите.

В экипаже было теплее, и они хотя бы перестали так сильно дрожать. Мельстри́м, сидя напротив женщин, молча склонил голову и сцепил руки на коленях. Он громко сопел. Шерил рассматривала его. Она вспомнила, что мельком несколько раз видела этого человека рядом со своим мужем уже после свадьбы, на массовом торжестве в корнуанской общине. Несколько глубоких морщин: на лбу и вокруг рта, а также жесткие седые волосы придавали ему возраста, хотя стариком он еще не был. Было видно, что жизнь здорово его потрепала. От его невзрачной одежды резко несло табаком и рыбой. Выглядел он грозно, весь широкий, коренастый, угрюмый.

- Мельстрим, почему Каландива не познакомил нас на свадьбе? - спросила Шерил.

Она задала этот вопрос резким тоном, чувствуя, что с ним, можно разговаривать только так. Да и ей, собственно, теперь, было уже все равно, что о ней подумают.

Он медленно, словно нехотя поднял на нее тяжелый и усталый взгляд.

- Я на вас там посмотрел и мне было достаточно. А разговаривать с вами я не собираюсь.

- Знаешь, бродяга, а ты мог бы быть и повежливее с нами, - сипло сказала Луиза.

- Мог бы, - коротко бросил он. - Но не буду. От вас же одни беды. И как вам в голову пришла такая идиотская мысль? Явиться с подарками к забастовщикам. Как же вы живете на свете, если видите вокруг одни только развлечения и игрушки?

- Ты понял все совершенно неверно...

- Да чего тут понимать? - взвился он. - Я надеюсь Каландива наставит вам обеим оплеух. А нет, так я сам это сделаю. Будь моя воля, я бы ни за что не позволил ему жениться на такой деревенской дурочке, как вы. Как будто, и без того, вокруг него было мало всяких женщин!

Он резко замолчал. Шерил отвела взгляд в сторону, закусила нижнюю губу и подавила горечь. Сейчас ей было не до обид. Поразмыслив немного в тишине, она снова обратилась к нему:

- Мельстрим, ты хочешь выглядеть злым и страшным, но я тебя не боюсь. Можешь говорить обо мне все, что хочешь. Но я рада, что у Алана есть такой надежный и преданный друг. Он сказал, что я всегда могу рассчитывать на твою помощь.

- Этого еще не хватало. Сначала ребенок, теперь еще и жена. Вот не живется ему спокойно. И не нужно мне льстить, Шерил Коутс, уж этого-то я точно не потерплю.

- Мельстрим, тебе нужно войти в дом, - сказала ему Шерил, после того как расплатилась с возницей. Она не позволила этому человеку сесть в экипаж и уехать. Теперь он топтался на дороге, перекатываясь с ноги на ногу, промокший, с непокрытой головой и по-прежнему очень сердитый.

- Ну и зачем? - буркнул он, подходя к ней вплотную, так что лацканы его старого пиджака коснулись ее платья. -Я сделал для вас все, что мог. Получайте удары по голове сами. Меня это все не касается. Я не собирался ничего вам высказывать. Удержусь и теперь. Раз вы вышли за него замуж, то, наверное, еще ни разу не видели его в гневе. Ну так увидите сегодня. Вы ведете себя слишком смело. И на последствия вашей смелости я смотреть не намерен.

- Алану мы ничего не скажем. Он, конечно, узнает, но позже. А сейчас - придумаем что-нибудь... простое.

- Вы собираетесь его обманывать? - Мельстрим ухмыльнулся сжатым ртом. Глаза его остались холодными.

- Я постараюсь..., - Шерил растерялась и с трудом перевела дыхание. - Этим летом он едва не выкинул Питерса Голсуори из окна нашего фермерского дома. Мне кажется, он действительно был готов его убить. Так что я кое-что знаю про его гнев.

- Стало быть, он все-таки добрался до его поганого горла? - доктор хрипло рассмеялся, тряхнул патлатой и седой промокшей головой. -Поделом этому пьянице! Ну а вы - раз уж так уверены в себе, ступайте. И врите ему - себе на здоровье!

Он развернулся было, чтобы скрыться пешком, но теперь Шерил сама вцепилась в его локоть.

- Войди с нами в дом и поговори с ним! Твои записки беспокоят его еще больше. Я в это время успею переодеться в сухое платье. Скажу, что ходила в лавку вместе с Луизой.

- Вы и в лавку? По такой-то погоде?! Не смешите меня.

- Ты думаешь, я леди, Мельстрим? - воскликнула Шерил. - Ты думаешь, я боюсь промокнуть? Да я все свое детство выковыривала из мерзлой землю брюкву, чтобы кормить ею наших голодных коров. И мне было не до погоды!

- Считаете, что после этого я начну вас жалеть?! Ну уж нет. Я ухожу. Разбирайтесь со своим мужем сами!

- Да ты и сам боишься. Посмотри, Луиза. Мельстри́м, который организовал всю эту забастовку, не очень-то хочет показываться на глаза своему лучшему другу!

- Не организовал, а возглавил! И мне страшно за тех людей, которых я оставил там ради того, чтобы доставить вас домой! На данный момент это единственное, чего я боюсь!

- Да кто же просил тебя ехать с нами? Разве сами мы бы не добрались?!

- Мисс Шерил, нам вы войти в дом..., - робко вставила свое слово Луиза.

Шерил от нее отмахнулась.

- Только после того, как Мельстрим в него войдет! -сказала она.

Но кухарка тронула ее за плечо и заставила обернуться. Каланди́ва и мистер Коутс уже стояли перед распахнутой входной дверью и молча смотрели на них. Дождь хлестал по их одеждам, а по гладким каменным ступеням ручейками стекала вода. Все трое замолчали и, опустив головы, покорно поплелись в дом.

В гостиной их встретил пылающий сухим жаром камин. Шерил ахнула, увидев какой сейчас час. Было начало десятого. Она не стала объясняться и в спешке поднялась наверх. Мокрое платье липло к ногам, мешая идти, а по спине скатывались волны жара. Сердце у нее колотилось как у пойманного зайца. В своей спальне она переоделась в сухое и кое-как подсушила полотенцем волосы. Ей стало зябко. Хотелось спуститься в гостиную к камину. Но она не спешила. Выглянула в окно: улица была пустынна и сыра. Шерил подошла к туалетному столику и села на низкий стул перед зеркалом. Лицо ее пылало. Щеки были словно натерты свекольным соком, а глаза казались черными и нездоровыми, губы дрожали.

- Что же с нами со всеми происходит? - пробормотала она. - И когда я успела так поглупеть? И почему? Я же чуть было своими руками не отдала его властям.

Она скрестила локти на столе и уронила голову. Весь ее утренний запал, вся смелость иссякли. Ей хотелось заплакать и стать слабой, но у нее ничего не получилось. Да ей и не нужна была его жалость. Шерил поняла, что ей пора спускаться вниз.

В доме было тихо. Из кухни не доносилось ни звука, в темной прихожей с наспех брошенных на вешалку мокрых плащей на затоптанный пол беззвучно капала вода.

Мужчины находились в гостиной. Дядюшка кутался в халат и сидел, глубоко провалившись в свое любимое кресло. В этот момент он не выглядел тем, кто способен ее защитить. Мельстри́м находился у камина. Он, казалось, был готов залезть в огонь с головой и ногами. От его черного жилета, очевидно, промокшего насквозь, исходил легкий парок. Корнуанец возвышался, стоя над ним, похожий на большую, худую, черную птицу, злой и страшный. Очевидно, он допрашивал Мельстрима, потому что тот выглядел потерянным и унылым.

Она вошла совсем тихо, но, конечно же не осталась незамеченной. Корнуанец прекратил свой допрос. Он повернулся и взглянул на нее. И Шерил мигом выскочила из гостиной. Она побежала в сторону кухни, в каморку, где обычно спала и хранила свои вещи Луиза.

- Алан, прости меня! Прости! Я все поняла, - закричала она, прячась за спиной растерянной и испуганной кухарки, которая все еще топталась у кровати почти совсем раздетая.

Луиза охала и вертела головой, прикрывая свою грудь схваченным второпях платьем.

- Да что ж такое-то? Мисс Шерил, да как же так? Когда же все это закончится? - бормотала она. И тут же оглушительно завизжала, потому что корнуанец вошел в темную каморку и встал перед ними, заслонив собой идущий из кухни свет.

- Луиза, замолчи немедленно, - приказал он, хмурясь и морщась от ее звонкого крика.

Кухарка, стоящая перед ним в одних панталонах, затихла и всхлипнула. Он обошел ее, точно колонну, схватил Шерил за локоть, вывел из каморки и захлопнул дверь, оставив несчастную Луизу одну в полной темноте.

Шерил казалась маленькой и испуганной, как мышка. Прическа ее снова растрепалась. Он отпустил ее руку.

- Ты ведь знаешь, что все эти дни, пока идет забастовка, я отсиживался в этом доме только ради твоего спокойствия? - тихо спросил он.

Шерил проследила за направлением его взгляда. За узким кухонным окном стояло одинокое желтое дерево. Корнуанец смотрел на него.

- Неужели ты думаешь, я боюсь быть арестованным и снова попасть в тюрьму?

- Нет, я так не думаю..., - едва слышно ответила она.

- Хорошо. А теперь скажи мне, зачем ты поехала на площадь?

- Ради них самих..., и я чувствовала, что должна как-то поддержать их. Ведь они все так хорошо приняли меня в своей общине. Они все заботились обо мне. Были так ласковы. Эти несколько дней, которые я провела среди твоих людей, я не забуду никогда. Хоть и ненадолго, но я ощутила эту связь. Ту, что существует между вами всеми. И теперь я очень волнуюсь и переживаю. Я не хочу, чтобы кто-то из них пострадал. Я чувствую, что должна была сделать что-то доброе для них всех. Я просто очень сильно хочу стать частью вашего общества. Алан, прости…

Шерил говорила короткими, рваными фразами. Ей не хватало воздуха, силы голоса, чтобы облечь рвущие душу чувства в слова. Все слова казались пустыми. Она смотрела своего мужа с трепетом. Выражение его лица было отстраненным. Но он вовсе не был разъярён, как ей показалось вначале.

- Скажи, что такого страшного я совершила? - осторожно спросила она.

- Мне жутко... оттого, что ты не подумала о последствиях, - спокойным голосом произнес он. -Послушай меня, Шерил. Никогда не принимай таких решений, не посоветовавшись со мной. Ты пока еще слишком наивна. Не забывай о том, где ты сейчас находишься. В этом огромном городе один-единственный человек - ничто. Если бы тебя арестовали... - Он коротко глянул на нее. - Ты ведь и знать не знаешь, что ожидает молодую женщину, попавшую в тюрьму. Откуда тебе знать об этом? Так вот: целой и невредимой ты бы оттуда уже не вышла. И мы: ни я, ни твой дядя, ничего бы не смогли с этим сделать. Мельстрим сегодня спас тебе жизнь.

Шерил, глядя в его глаза, задрожала.

- Но почему меня должны были арестовать? За что?

- Да неужели ты не понимаешь?! - раздраженно воскликнул он. - Их там уже арестовано не меньше сотни. Хватают кого ни попадя. И ты тоже находилась там, помогала мятежникам - корнуанцам. Это ли не повод? Больше не выходи на улицу без сопровождения своего дяди или без меня. Я тебе запрещаю!

Оставшись на кухне одна, Шерил подошла к столу. Налила в стакан воду из зеленого стеклянного графина. Отпила немного. Сердце у нее глухо колотилось. Ей не было страшно за себя. Он волновалась не из-за того, что он впервые заговорил с ней таким резким тоном. Ее чувствительное, тонко настроенное сердце предчувствовало беду.

Услышав, как со скрипом открывается дверь Луизиной каморки, она очнулась. Быстрым шагом направилась в гостиную. Но Каландива и Мельстрим уже шли ей навстречу. Ее маленький, испуганный дядюшка едва поспевал за их стремительными шагами.

- Шерил, я вернусь, - сказал корнуанец.

Его друг хмуро молчал. Не чувствуя под собой ног, она вышла вместе с ними в темную узкую прихожую, молча дождалась пока мужчины наденут сапоги и накинут на себя верхнюю одежду.

Над мостовой висел плотный серый туман. То ли туман, то ли повисший в воздухе дождь. Не было видно домов, теснящихся напротив, очертания движущегося экипажа и черной лошади перед ним были едва различимы. Мужчины сбежали с крыльца, но не успели задержать этот экипаж и поэтому двинулись по улице пешком. Их было всего двое: первый высокий и стройный, весь в черном, а второй - коренастый и плотный, слегка припадающий при ходьбе на левую ногу. Шерил смотрела на них до тех пор, пока фигуры не растворились в тумане, и после - тоже. Она еще долго стояла на крыльце дома одна.

- Хорошо, что над городом висит такой густой туман. В нем никто никого не видит.

- Милая, попроси Луизу, пусть она вскипятит в чайнике воду, - сказал мистер Коутс.

- Хорошо, дядя, - ответила Шерил. И продолжила неподвижно стоять на том же месте. Она застыла у камина и не отрываясь смотрела на пляшущий между раскаленными докрасна кусочками угля огонь. Жар от углей шел довольно сильный, но ей все еще было холодно. Пальцы, тонкие и белые, дрожали.

- Я сама развязала ему руки, ведь так?

- Похоже на то. -Дядюшка все так же, сидя в кресле, выдохнул порцию голубоватого дыма. - С утра он думал, что ты и Луиза отправились в лавку и забеспокоился лишь недавно. И тут вы явились домой, промокшие насквозь и вместе с этим жутким типом. Мельстрим ему сразу все рассказал. Я полагаю, этим поступком ты здорово унизила его перед всем его обществом. Все это выглядело так, будто он послал вместо себя женщину.

- Не может быть.... Ведь все совсем не так.

- Не переживай, милая. Все всё поймут. Со временем. Страсти улягутся, забудется и это.

- Боже мой. И что же он теперь думает обо мне?

Дядюшка пожал плечами.

- Бог его знает, что у него в голове. Но Каландива тебя простит. Куда ж он денется? Раз он отвел тебя к старейшинам и женился на тебе по своим порядкам — значит, для него это серьезно. А тебе стоит быть очень осторожной. Нужно ли сейчас повторять? Я ведь предупреждал не раз. Этот человек очень далек от тебя. Он родился на другом конце земли и до тебя уже пережил слишком много. Он находился у власти, узнал много горя и потерь. А здесь ему пришлось пройти через это второй раз. По своему характеру и опыту этот корнуанец старше тебя на добрую сотню лет. И тебе никогда не удастся подчинить его себе, пусть он хоть трижды будет в тебя влюблен.

Шерил молчала. Мистер Коутс вздохнул и выпрямился в своем кресле. Он посмотрел в сторону газетного столика, потянулся, подхватил маленькие серебряные ножницы, срезал кончик дымящейся сигары и бросил его в камин. Остаток сигары он аккуратно положил на край стеклянной круглой пепельницы.

- Я на расстоянии чувствую, как ты дрожишь от страха, - снова начал он. - Тебе нужно успокоиться. За этот год кое-что изменилось. Лейбористы отменили смертную казнь в нашей стране. Не переживай, его не повесят. Дело корнуанского народа все еще находится на рассмотрении в парламенте, но, исход, кажется, очевиден. А среди населения настроения блуждают самые разные. Кто-то выступает против корнуанских свобод, кто-то их поддерживает. Корнуанцы плотно вплелись в наше общество, стали его неотъемлемой частью. В какой-то мере мы зависим от них, а они понимают и пользуются этим. Мы больше не можем отнимать у них детей и помыкать взрослыми людьми, как животными. Этот народ по-прежнему един. Вдобавок, они чувствуют ветер перемен. Я думаю, в нынешней ситуации ему помогут. Если он будет осторожен, то с ним не случится ничего дурного. Его голова останется цела. Дай ему свободу, Шерил. И не забывай, о том, что ты сама выбрала для себя такую жизнь и такого мужчину.

Вечером она застала в своей комнате Луизу. Та принесла чистые полотенца и простыни.

- Оставь, - Шерил забрала у нее наглаженную ровную стопку. - Я сделаю все сама. И прости меня, Луиза. Сегодня я заставила тебя пережить много неприятных моментов.

- Мисс Шерил... Ведь все закончится благополучно? - спросила та. - Мистер Алан вернется? А мы убежали оттуда вовремя. Слава Богу. - Луиза достала из-под выреза платья крупное деревянное распятие и поцеловала его. -Но этот ужасный человек был очень груб. Я так удивилась, когда узнала, что он, на самом деле, друг мистера А́лана.

- Да, он, несомненно, его лучший друг... Ступай, милая. Я знаю, тебе нужен сон. Время сейчас не самое спокойное и нам все нужно отдохнуть.

Выпроводив служанку, Шерил плотно закрыла за ней дверь. Села на постель и стала медленно наблюдать за тем, как угасает этот день. Губы ее беззвучно шевелились, в холодных руках она крепко сжимала снятый с груди крест.

Глава 21

Каждая ночь без него была отдельным испытанием. Постель упрямо хранила его тепло и запах. Шерил вздрагивала, просыпаясь по нескольку раз, одна, в кромешной темноте. Она перекатывалась на бок, нервно одергивала на себе сорочку и, свернувшись клубком, долго лежала без сна.

Она вспоминала, как тщательно стелила постель, ожидая его в своем старом доме. Улыбка не сходила с ее лица, когда она разглаживала простынь, представляя его спящим здесь. Когда рассвет едва занимается. И он рядом. Это длинное, гибкое, сильное тело, которое она любила от кончиков рогов до пальцев ног. Его движения, взгляды, жесты, его дыхание и смех. Думала ли она о том, что когда-то это все может прекратиться?

Еще хотя бы раз. Прижаться к этой теплой груди, обнять за плечи. Поцеловать прямо в улыбку и затем долго принимать из его рук щедрые, жаркие, смелые ласки. С ним было хорошо, думать о нем – хорошо. Не она сама, а дикая, живая природа в ней взывала к этому человеку. Ее любовь была слишком сильной. А он заслуживал именно такой любви и никак не меньше. Она это знала. Но именно поэтому ей казалось, что ее счастье не навсегда. Ее счастье не могло длиться долго, потому что она украла его. Отняла у Джейсона Марека, у несчастной матери Девина и забрала себе. У нее было не так много времени на то, чтобы отдать ему всю любовь. Так, чтобы он успел прочувствовать, что значит быть абсолютно счастливым человеком. Успел ли он?

Временами ей казалось, что она видит его. Собственное сознание играло с ней в жестокие игры. Она тосковала так сильно – это было словно медленное умирание. Каждую минуту, и днем, и ночью, ее изводил липкий страх за его жизнь. Шерил стала собственной тенью. Она почти перестала есть и сидела за столом впустую. Бесцельно расхаживая по дому, день ото дня, она точно пребывала в потустороннем мире. Ни дядюшка, ни Луиза ничем не могли ей помочь. Иногда она подолгу замирала у окна, смотрела на залитую мостовую, на мелькающие, размытые силуэты и странные формы, которые рисовал на стекле дождь. А иногда весь день избегала подходить к окну, точно боялась увидеть там то-то страшное.

Новостей о нем не было. Ни посыльного, ни записки. Она терялась и тонула, не зная, как справиться с собой. Она не искала помощи у других. Иногда она начинала думать, что больше никогда не увидит его. И тогда, в страхе, пыталась воссоздать в памяти каждый свой день, проведенный вместе, начиная с момента их знакомства. Дней было немало. Иногда Шерил думала, что этих воспоминаний ей хватит на остаток ее жизни. Ведь она была счастлива целых пять месяцев - а это так много дней.

Маленький винтик, песчинка, капля воды — вот кем она являлась. Никто не беспокоился о том, что она чувствует и чего хочет. Никому из тех, от кого зависело ее счастье, не было дела до того, как она будет жить без него. Сможет ли?

Она знала, что сможет. Но лишь бы только он остался невредим. Даже на другом конце света - пусть уезжает. Но лишь бы только он был жив и находился под одним небом с ней. В этом случае она была уверена, что справится со всем остальным сама.

Новостей не было несколько долгих дней. Известно было лишь то, что забастовка не прекращалась. На пятый день, в дверь их дома, в очередной раз постучал Генри. Мистер Коутс впустил его и привел в гостиную. Генри, как обычно, неловко мял свою поношенную шляпу и не осмеливался присесть.

- На площади была короткая стычка и полицейские открыли стрельбу, - сказал он.

Шерил, сидящая у камина, вскинула на садовника глаза. Тот замолчал. Мистер Коутс нетерпеливо топнул ногой.

- Да говори уже! Не тяни.

- Несколько человек были ранены. Есть и убитые. Арестовали в этот раз около трех сотен. Но на их место прибыло еще больше. Дошло до того, что на помощь начали подтягиваться корнуанцы, живущие за пределами города. Они стоят на своем. Не уходят. Не едят. Не отдыхают. Пьют дождевую воду и требуют своего. Местные жители выражают бурное недовольство происходящим, а также бездействием властей. Порт по-прежнему пропускает по одному-два корабля в день. Матросам приходится грузить товары самим, и они пребывают в ярости. Прядильные фабрики и типография терпят серьезные убытки. Прошел слух, что власти собираются призвать на помощь военных.

- И все это из-за одного-единственного мальчика..., - пробормотала она.

- Спасибо, Генри. Ты оказываешь нам неоценимую помощь. Если узнаешь что-то еще - приходи сюда в любое время.

Садовник поклонился. Мистер Коутс заплатил ему и попросил Луизу проводить того до двери.

Некоторое время дядя и племянница сидели молча. В гостиной было тихо. Мелкие капли, приносимые ветром, редко и едва слышно стучали по стеклам. На часах было два пополудни.

- Более подробно мы узнаем все из газет. Завтра, - сказал дядюшка.

- Военные начнут убивать всех без разбора. Они заставят их разойтись, - сказала она.

Шерил бесшумно встала и направилась к двери. Мистер Коутс проводил ее взглядом.

- Дядя, я ненадолго поднимусь к себе.

- Шерил, я думаю, тебе лучше остаться со мной.

- Прости дядя. У меня сейчас болит голова...

Но до комнаты она не дошла. Луиза нашла ее у лестницы, ведущей на второй этаж. Шерил упала у нижней ступени и ударилась головой о пол.

***

Доктор Итан Берри, хороший приятель мистера Коутс, приехал к ним через пару часов. Он выехал сразу, как только узнал, что Коутс посылал за ним. Доктор ворвался в дом, шустро, без лишних слов, поднялся по лестнице, сопровождаемый Луизой и взволнованным дядюшкой. За окном уже начало смеркаться.

В спальне горел газовый светильник и было слишком светло и тесно. Наваленные вокруг вещи, тяжелые запахи микстур и влажный горячий воздух делали атмосферу удушающей. Доктор тут же велел открыть окна.

Шерил находилась в сознании, лежала тихо и неподвижно и отвечала на все вопросы. Доктор послушал ее дыхание, прощупал пульс, проверил температуру и задал ей несколько вопросов. После этого он велел всем выйти, а в комнату принести таз с холодной водой и чашку крепкого сладкого чая.

Разговаривали мужчины, стоя внизу, у лестницы.

- Берри, что с ней такое? - первым делом спросил дядюшка. - Она недавно вышла замуж. И я очень боюсь, что...

- Насколько я могу судить - она не в положении, - быстро ответил тот. - Коутс, ваша племянница не больна чем-то серьезным. Но у нее совершенно расшатаны нервы. И, кажется, она почти совсем не спит и не ест. У нее на лице - кожа да кости, а рука тонка, как у ребенка. С ней случилось что-то плохое? Из-за чего она так сильно переживает?

Мистер Коутс замялся и пробормотал нечто невразумительное. Но затем, увидев недоумение и непонимание в умных глазах своего друга, со вздохом ответил.

- Корнуанский Хранитель, из-за которого сейчас весь город гудит точно пчелиный улей — это и есть ее муж.

- Да быть того не может! – в изумлении воскликнул тот.

- Это правда. И я не знаю, как быть, - дядюшка беспомощно развел руками. - Ее сжигает тревога за его жизнь. Что с ней будет, если он погибнет? Я не могу себе вообразить. Я не могу ее утешить. Подскажи, как ей помочь? Хотя, на самом деле, ей нужно только одно - чтобы он остался в живых. А сейчас он..., может быть, ты что-то слышал о нем, Берри? Не был ли он случайно застрелен сегодня? Ох, только бы не это!

- Он был в той толпе? Среди забастовщиков?

- Берри, я понятия не имею, где он и чем занят. Он такой... дикий. Но славный. Очень славный человек.

- Все, что я могу сказать сейчас - не убивайтесь заранее. Конечно же, я постараюсь узнать для вас все, что смогу, и сообщу как можно скорее. Ох, как же я сочувствую тебе, старина. Ну и кашу он заварил, этот ваш рогатый зять.

- Если бы я только мог ему помочь! Я ведь пытался. Ездил в суд, старался поднять свои старые связи. Мы бьемся, но пока все без толку.

Доктор пожал дядюшкину руку и качая головой, направился к двери.

- Мне пора. Позаботься о племяннице. Да и ты, старина Коутс, побереги себя. На тебе тоже - лица нет. Ну и дела, творятся нынче, ну и дела...

Ночь прошла относительно спокойно для племянницы. Уснуть ей помогли лекарства. А вот ее дядя не сомкнул глаз. Он всю ночь просидел в темной гостиной, у камина, в котором едва тлел слабый огонь. Иногда он поднимался и расхаживал по комнате бессильно сжимая кулаки. Ему хотелось того же, чего и Шерил - чтобы Алан Каландива не пострадал.

Ранним утром в дверь постучали. От доктора Берри пришел посыльный с запиской. Мистер Коутс сам открыл дверь, принял записку и прочел ее, закрывшись в гостиной. Руки у него мелко дрожали, на висках выступил пот. В записке были перечислены имена застреленных на площади корнуанцев. Все они были мужчинами. А кроме того, доктор Берри сообщал, что корнуанский Хранитель, по имени Аллен Каландива, был арестован властями по обвинению в организации массовой забастовки. И что сейчас он находится под стражей в Деливерийской тюрьме.

На вторые сутки Шерил оправилась. На лбу у нее все еще держался большой синяк, но, кажется, все обошлось без последствий. Шерил сама спустилась к завтраку и сообщила родственнику, что отправляется в город. Что она будет искать помощи до тех пор, пока не найдет ее.

Дядюшка был с ней категорически не согласен. Он отказывался выпускать ее из дома и лишь смотрел на то, как Шерил стоит, держась за спинку высокого стула. Она яростно спорила с ним. Зубы ее были так плотно сжаты, что губы стали бледными и тонкими, как нитка. Взгляд ее теперь был другим: суровым и холодным. Она больше не страдала. Страдание и бессилие в ней сменились злостью.

- Каландива - мой человек. Он моя собственность до тех пор, пока закон не вступил в силу, - произнесла она. - Я несу за него ответственность, и я имею право требовать его назад. Дядя, - она пристально взглянула на него. - Мне нужна ваша помощь. Возможно, это будет последнее, о чем я вас прошу. Но именно сейчас, как никогда прежде, мне нужна поддержка другого человека. Сейчас мне очень сильно нужен кто-то, кто все время будет стоять за моей спиной.

- Я помогу тебе, - быстро ответил он. - Я все сделаю для тебя. Только давай мы будем делать это вместе.

***

Репортеры либеральной "Локторн Ньюс" приехали в дом мистера Коутс во второй половине дня. Шерил спустилась к ним почти сразу же. Она едва успела переодеться после своего третьего, на этой неделе, визита в здание министерства безопасности.

- Очевидно, вы всей редакцией ждете, чем окончится эта история? - спрашивала их Шерил. - Если дело выйдет в пользу корнуанцев, то выиграет ли ваша газета? А если нет? Ваши либеральные замашки стают как рожок с пломбиром в детской руке?

Мистер Дорис бросил на бледную и серьезную молодую женщину острый взгляд. Он сухо прокашлялся.

- Миссис Каландива, прежде всего, нашим обществом правит закон. Закон означает безопасность, стабильность и благополучие. И все изменения, и благие устремления должны осуществляться, внедряться и применяться в рамках закона. Беззаконие порождает хаос. Стрельбу и смерть. И вы сами являетесь этому свидетельницей.

Услышав это, она широко распахнула глаза.

- Не может быть... А ведь три недели назад вы вели в этой комнате совсем другие разговоры. Я понимаю... Никто не может гарантировать, что все закончится мирно. Я знаю, власти хотят привлечь для разрешения этого конфликта военных. Но ведь ни я, ни мой муж, ни все эти корнуанцы, которые стоят на площади, не выступаем против закона. И разве не закон не требует, чтобы корнуанские дети находились подле своих родителей до достижения ими по меньшей мере двенадцати лет? Мальчику, которого мистер Голсуори продал мистеру Томпсону, всего семь. Закон здесь явно был нарушен. И я твержу это не переставая, разным людям, вот уже который день. Услышьте же меня!

- Возможно, закон вовсе не был нарушен. Все зависит от того, какой именно между этими двумя джентльменами был заключен договор. Да мы с вами, миссис Каландива, сейчас находимся не в суде. Чем мы можем помочь?

- Мне нужно, чтобы мой муж остался жив! - сказала она. - Проявите ваш талант. Ведь вы наверняка очень талантливы? Умеете играть со словами и вызвать у читателей сильные эмоции? В ваших руках есть сила. У меня же ее нет.

- Миссис Каландива, послушайте…

- Нет, я и не думаю выступать против закона. Я не берусь сражаться с тем, с чем не могу меряться силой. Я самая обычная женщина. Так напишите об этом. Теперь я хочу видеть на страницах вашей газеты эту историю такой, какой ее вижу я. Мы всего лишь люди, мистер Дорис.

Репортеры переглянулись.

- Я верю в закон, - убедительно произнесла Шерил. - Поэтому я попросила вас прийти. Мистер Дорис, вы знаете ради чего Аллен Каландива вернулся в столицу? Хоть кто-то спросил его, что он здесь делает? Как вы считаете, он приехал сюда ради сохранения своей власти? Думаете ли вы, что он собирался устроить этот мятеж? Или ему настолько нужна эта бестолковая забастовка? Нет! И вы не знаете самого важного. Он приехал сюда ради меня и ради своего сына. Ради того, чтобы быть с нами. Ради любви. Рискуя своей свободой, безопасностью и даже жизнью. - Шерил выдохнула и откинулась на спинку стула. - Вот о чем вы можете и должны сейчас написать. Я хочу, чтобы все остальные увидели в нем не мятежника и не Хранителя, а прежде всего - человека. Любящего свою семью, порядочного и искреннего. Подумайте над этим. Но если вы не способны на это, то я пойду искать кого-то другого. Как бы там ни было дальше - имя его останется чистым.

- Мы напишем эту статью! - мистер Дорис поправил свои очки и кивнул. -Завтра мы еще раз приедем к вам, и все обговорим. Но хочу заметить... вы можете быть относительно спокойны. Корнуанцы очень сильны и организованны. Пусть они и безоружны. Но вы бы видели, что сейчас творится на площади... да и вообще, во всем городе.

- Я это видела.

- Тем более! Вы читали наш сегодняшний выпуск? Там все подробно описано. Каландива вернулся в столицу и это сплотило их народ. И теперь они просто не позволят причинить ему вред. Они спасут его сами. А вам остается только ждать.

Шерил откинулась на спинку стула. Лицо ее было бледным, глаза казались болезненными и воспаленными.

- Нет, я не буду ждать. Я буду бороться. Завтра я еду в корнуанскую общину. Я буду поддерживать эту забастовку до самого конца. А если судьи посчитают нужным повесить или расстрелять его, то пусть делают то же самое и со мной, - сказала она.

***

"Организованная корнуанцами забастовка, начавшаяся в Локторне четыре недели назад и все набирающая обороты, закончилась этим утром. Забастовщики разошлись. Порт, фабрики и типография возобновили работу. Министерство безопасности и Главный судья рассмотрели выдвинутые корнуанцами требования. По итогам этого рассмотрения требования рогатого народа были удовлетворены. Сделка, состоявшаяся летом прошлого года между мистером Питерсом Голсуори и владельцем почтовой службы мистером Дереком Томпсоном, была аннулирована. Предмет спора, корнуанский мальчик семи, лет по имени Де́вин Виза́рия Каланди́ва, возвращен его прежнему владельцу, мистеру Питерсу Голсуори. Отец мальчика, корнуанец А́ллен Виза́рия Каландива, до настоящего момента все еще находится под стражей.

Неоспоримо, что, до двенадцати лет все дети, имеющие родителей, должны находиться под их опекой. В том числе это требование распространится и на корнуанских детей. Маленький гражданин имеет такие же права на безопасность, образование…"

Шерил уже в который раз зачитывала для Луизы эту статью. Та, слушала, тараща глаза на стол, словно каждое второе слово было для нее незнакомым. Газета уже была порядком истрепана. Они обе сидели на кухне и пили по второй чашке чая. На плите подходил ароматный суп, а сладкие булочки вот-вот должны были зарумяниться в печи.

За окном безостановочно хлестал дождь. Шерил, приехавшая в Локторн в конце лета в одном только легком пальто, нуждалась в теплых вещах. Но по такой погоде она даже не могла выйти в лавку с готовым платьем для того, чтобы что-то для себя выбрать. Но сейчас ей было и не до того. Она была готова уйти из этого города пешком, босая. Лишь бы только увести его с собой.

Аллен Каландива был освобожден из-под стражи. Условия, с которыми это было сделано, теперь жестко ограничивали его свободу и возможности. Корнуанскому Хранителю было выдвинуто требование покинуть столицу в течение трех дней и не появляться на улицах Локторна в течение ближайших десяти лет.

Мельстрим прождал его у высоких тюремных ворот много часов. Он встретил друга и быстро усадил его в экипаж. Мельстрим был уверен, что корнуанец поедет в Синий квартал, к своим. Но Каланди́ва потребовал везти его к жене. И пока они ехали через город, доктор, глядя на него, мрачно качал головой.

-Черт тебя возьми… Даже я с трудом тебя узнаю. Ты в ужасном состоянии. Хуже, чем был на том корабле. Каландива, тебе нужно лечиться. Если она сейчас увидит тебя таким, то конечно же, разлюбит. Будь к этому готов.

Корнуанец сидел, согнувшись, схватившись за свою голову руками. Каждая кочка на мостовой отдавалась болью во всем его теле.

- Тебе этого не понять. Она нужна мне. Иначе я теперь не смогу, - едва слышно ответил он.

Шерил все никак не могла поверить в то, что он вернулся. Она не плакала и не радовалась, а просто смотрела на него, не отрываясь, как будто не узнавая. Мельстрим, который помог корнуанцу войти в дом и сесть в кресло, свирепо таращился на нее и недовольно кривился.

- Я же говорил тебе! Каландива, нужно ехать в общину! Там мы быстро поставим тебя на ноги. Вернем весь твой лоск, отполируем тебе рога…

- Куда?! – внезапно воскликнула Шерил. - Отойди и не вмешивайся! Ему просто нужна горячая вода. Алан!

Она почти кричала. Мистер Коутс, видя это, быстро отдал растерянной Луизе короткое распоряжение. После этого он обратился к доктору и предложил оставить А́лана и Шерил одних, а самим пройти в кабинет и выпить перед обедом по хорошему бокалу пива.

Чуть позже Шерил, с гулко колотящимся, все не унимающимся сердцем, подходила к узкой двери пристроенной к кухне бойлерной. Она принесла для мужа чистую одежду и полотенца. Ну а затем, не торопясь, бережно и осторожно, она помогала ему привести себя в порядок. В жаркой комнате, наполненной паром, идущим от горячей воды, находясь рядом с ним, она медленно оттаивала, возвращаясь к себе.

- Зачем они били тебя? – тихо спрашивала она. - Ты сопротивлялся аресту?

- Властям нужно было получить признание. В том, что забастовку организовал именно я.

- Ты не признался?

- Нет.

Он сидел в высокой медной ванне, опустив голову. Из парящей воды торчали его плечи и острые колени. На всем его теле она не могла найти сейчас ни одного живого места.

- Шерил, не переживай из-за этого. Мои кости и зубы целы. Красота вернется. Останется лишь, может, пара шрамов. Я быстро приду в себя.

Она, стоя на коленях перед ванной, молча склонилась и прижалась лбом к его пальцам, которыми он крепко держался за теплый и блестящий медный бортик.

- Я ведь сейчас сказал глупость? - все так же, не поднимая головы, спросил он.

- Говори, дорогой мой. Говори со мной. Я все не могу поверить, что мне это не снится, - ответила она.

- Шерил, прости меня за все, - прошептал корнуанец. – Пожалуйста, прости.

Ранним утром Каландива и Мельстрим снова ушли. Весь день был потрачен ими на улаживание дел с владельцем Девина и оформление необходимых документов. Домой они вернулись уже вечером, в темноте.

Об их появлении сразу стало всем известно, потому что большой черный экипаж, принадлежавший корнуанской общине, с грохотом подкатил к самому крыльцу. Каландива широко распахнул входную дверь. Он чувствовал себя гораздо лучше. Довольно улыбаясь, он кое-как впихнул в ярко освещенную прихожую большой коричневый кожаный чемодан с обитыми медью углами. Опустив чемодан на пол, он придвинул его к стене ногой. Следом за ним, шаркая подошвами и ведя за руку ребенка, ввалился, прихрамывая, Мельстрим.

- Ох, ну и погодка. У меня в бороде, кажется, уже завелись мхи, - бормотал доктор. -Нет, так не пойдет. Я чувствую, мои ноги промокли насквозь.

Шерил вышла им навстречу. Она хотела обнять своего мужа, но увидела за его спиной старого доктора и мальчика. Сжимая перед собой руки, она остановилась в нескольких шагах перед ними.

- У тебя все получилось... Ты невероятен.

Корнуанец обнял ее. Молча, забыв снять с себя тяжелое, отсыревшее от дождя пальто. Шерил почувствовала его запах, тяжесть плеча, и то, как холодная и колючая щека снова прижимается к ее лицу. Дыхание его было горячим.

- Мельстрим, Девин. Добро пожаловать. Проходите скорее в дом. В гостиной сейчас очень тепло, камин так и пылает. Ужин скоро будет подан. Алан, что это еще за чемодан? - поинтересовался дядюшка Коутс.

- Я забрал у Голсуори свои вещи, - ответил тот. - Книги, одежду. Ну не шить же ее заново? Хорошо, что Питерс не додумался выбросить все это. А у Де́вина вот нет почти совсем ничего. Башмаки и те - едва целы. Ничего, с этим мы потом разберемся.

Он обернулся и взглянул на сына. Мальчик же смотрел на своего отца не отрываясь, следил за каждым его жестом и словом. На бледном маленьком серьезном лице читалось обожание. Все, кто находились в этот момент в прихожей, невольно начали улыбаться.

- Проходи уже, Девин, не бойся, - сказал ему хозяин дома - Тебе нужно согреться. Луиза, у ребенка голодный вид. Нам всем нужен сегодня хороший ужин!

Кухарка ушла на кухню. Шерил, взяв Девина за руку, увела его в гостиную, Мельстри́м, прихрамывая, направился следом за ними. Дядюшка проводил эту процессию долгим и тяжелым взглядом.

- Мне очень жаль, что вы уезжаете. Но я счастлив оттого, что ты цел. Скажу тебе честно, спасая тебя, кроме всего прочего, я еще и молился о тебе. Ты поступил правильно, приняв крещение. Такому, как ты, нужны два ангела хранителя. А может, и больше, - дядюшка рассмеялся. -Но один из них точно - твоя жена. Не испытывай больше ничьего терпения, Каландива. Ни людского, ни божественного. Будь спокоен и счастлив. Я рад за вас. Теперь у Шерил есть семья. В тридцать лет она наконец-то стала женой и матерью. Каландива, береги ее каждый ваш день. В ней твое счастье, спокойствие и будущее. Она сильнее, чем кажется. Но лучше ей об этом не знать... Живите с миром и будьте счастливы.

Корнуанец внимательно выслушал его. А после сделал свой традиционный жест уважения и улыбаясь, крепко, от души пожал дядюшкину ладонь обеими своими руками.

***

Экипаж с чемоданами и новенькой швейной машинкой они направили по нужному адресу, а сами с пол пути решили дойти до дома пешком. Было очень тихо. Погода в этот день выдалась неожиданно приятной: теплой, сухой, безветренной. Густой темный лес, возвышавшийся по обе стороны узкой сельской дороги, выглядел сонным и затаившимся. Пробивавшиеся изредка сквозь облака солнечные лучи золотили изрядно полысевшие макушки столетних дубов, пронзая тонким светом серые переплетения тонких ветвей. Прозрачный воздух пах свежестью и чистотой.

- Девин всю жизнь прожил в городе и никогда еще не видел настоящего леса. Ему здесь все будет в диковинку. Представляю, как он будет удивлен, когда увидит целое стадо коров, быка и лошадей. Да и вообще - весь этот простор. Пройдет время, он обвыкнется, и тогда я первым делом посажу его на лошадь.

Каландива смотрел на своего сына, который немного обогнал их, и шел теперь впереди, принюхиваясь к лесу, осматриваясь по сторонам, трогая растения тонкой рукой, осторожно и робко, точно маленький любопытный лисенок. Шерил, которая тоже все это время следила за мальчиком взглядом, подняла на корнуанца глаза. Синяки на его лице медленно сходили, рваная рана на губе затянулась. И выглядел он теперь гораздо более здоровым и бодрым, чем три дня назад.

- Хочу тебе кое в чем признаться, - сказала она.

Он посмотрел на нее. Темные глаза его блестели, он улыбался. Ее сердце сжалось от острого, щекочущее-болезненного, пронзительного чувства.

- Я читала твои записи. Те, которые ты однажды забыл в кабинете. Я в тот день пришла затем, чтобы отдать тебе книги. И нашла их.

- Я тогда писал довольно много.

- Там было написано про корабль. Про то, как вас везли в эту страну через океан. На самом деле, я прочла тогда всего один лист. Но мне и того было достаточно.

- Ты хочешь узнать, почему я это делал? - спросил он.

- И это тоже.

- Я не знаю, Шерил. Видимо потому, что у меня было для этого время. Ну и, конечно же, чтобы ничего не забыть.

- Я не очень-то тебе верю.

- Но это правда. Конкретной цели у меня не было.

- Ну а сейчас - где находятся эти записки?

- Все там же. Лежат в ящике стола.

- Они должны быть опубликованы, - заявила она.

- Нет. Нет, я не хочу даже думать об этом, - он прижал ее к себе, покрепче. И покачал головой.

-Я сама этим займусь.

Шерил вынудила его замедлить шаг и остановиться.

- Отдай их мне. И напиши еще - как можно больше. О жизни на ваших островах, о вашей столице и ее школе, о своих родителях, обо все, что важно для тебя. Дорис оставил мне свои контакты. Я сделаю копии, отправлю их ему. Мы опубликуем твои тексты. Живые воспоминания, которые отзовутся в каждом сердце. Это свяжет всех вас - еще крепче. Я думаю... со временем вы станете другими. Такими же, как мы, одними из нас. Но все, что было, не должно исчезнуть. Кто-то из твоих людей, получив свободу, обязательно вернется на родину. И тогда твои воспоминания пересекут океан, и ты снова окажешься дома. А твои родные узнают о тебе всю правду.

- Шерил, я не знаю. Мне нужно подумать над этим. Мои воспоминания и воспоминания других людей могут довольно сильно разниться. Да и прошло с тех пор уже более десяти лет.

- Это не так важно. Ведь в них все - правда. Вы такие удивительные. Вы изобрели язык, чтобы общаться между трюмами, вы так яростно отстаивали себя... Все это поражает до глубины души.

- Так значит, ты уже разговаривала с Дорисом об этом?

- Нет. Эта мысль пришла мне в голову только что. Но я напишу ему. Напишу в "Локторн Ньюс". Я уверена, что все это - нужно и очень важно.

Корнуанец тихо вздохнул.

- Шерил, я начинаю подозревать, что ты можешь делать со мной все, что захочешь. - Он вдруг наклонился и бережно поцеловал ее в лоб. - Мы с тобой очень похожи и иногда мне кажется, что я знал тебя всю мою жизнь. Скажи, ты не устала? Может быть, мы зря отпустили возницу?

- Я совсем не устала, - ответила она. - Я чувствую себя превосходно. Мне не терпится попасть домой. Но там меня ждет так много дел... А в голове крутится столько мыслей. И, в то же время, здесь, в лесу, настолько тихо и хорошо, что я не хочу из него выходить. Алан, я всю жизнь хочу идти вот так, держа тебя под руку. Поэтому, пожалуйста, не отпускай.

Каландива серьезно взглянул на свою жену, а затем бережно и крепко обнял ее. Глядя Шерил в глаза, он нежно провел пальцем по ее щеке и подбородку.

- А ведь я больше никогда не буду свободен. Корнуанский Хранитель им и останется, но он навсегда принадлежит тебе одной.

Оказалось, что оба совсем позабыли про мальчика. Девин ушел от них далеко вперед. Но спустя время, оглушенный сказочной тишиной вокруг, он остановился. Все, что его сейчас окружало, виделось ему странным, незнакомым, опасным. Он посмотрел по сторонам: на длинную травянистую, стелющуюся лентой дорогу, на толстые серые стволы, одетые в пышные красно-желтые одежды. Затаившийся лес казался волшебным и полным тайн. Макушки деревьев упирались в высокое небо и как будто поддерживали его. Совсем ненадолго, буквально на одну секунду, Девин почувствовал себя потерявшимся среди этого наполненного прозрачным воздухом простора. Стремительно обернувшись, он увидел отца, который стоя посреди дороги, обнимал и целовал свою молодую жену.

Девин коротко улыбнулся и отвел взгляд. Отец всегда был с ним строг. Но он был лучшим человеком. Самым красивым, умным, самым сильным на свете. За прошедший год этот маленький корнуанец много пережил и повзрослел. И теперь ему хотелось самому позаботится о своем отце. Теперь он понимал, как сильно этот взрослый мужчина нуждается в любви, каким уязвимым он может из-за этого быть. Из-за него, из-за этой доброй, красивой женщины на которую он смотрел так, как не смотрел больше ни на кого на свете.

Девин снова обернулся. Хранитель и его жена шли к нему, держась за руки, они разговаривали и смеялись. Все было в порядке. Мальчик смело зашагал вперед по дороге. Ему не терпелось увидеть ферму и пасущихся на рыжем осеннем лугу коров.

Конец.

2025г.

*У. Шекспир «Виндзорские проказницы»

**Любовь не знает преград (лат)