Читать онлайн "Фарфоровая роза"

Их свадьба была летней, шумной и немного дешёвой, как и полагается свадьбе двух людей, у которых есть молодость, куча друзей и не очень много денег. Михаил, в костюме, который явно жал в плечах, чувствовал себя именинником на собственной казни. Не от страха, а от абсурда. Всё это — торт, крики «Горько!», дрожащая рука с бокалом — было каким-то древним, нелепым ритуалом, в который он ввязался по большой, безумной любви. «Главное — не уронить её, когда буду переносить через порог. Или уронить, но так, чтобы это выглядело символично. „Он уронил своё счастье, но поднял!“» — думал он, ловя взгляд Лены через зал.

Она парила. Буквально. Платье, взятое напрокат у подруги-фотографа, делало её похожей на облако с тёмными, смеющимися глазами. Она ловила его взгляд и прикусывала нижнюю губу, чтобы не захохотать над чьим-то пьяным тостом. В этот момент он чувствовал не просто любовь. Он чувствовал ответственность, огромную, как небо. За это облако. За этот смех.

Игорь стоял чуть в стороне, у колонны, заставленной цветами. Он был свидетелем жениха, но держался как гость из другого измерения. Его костюм сидел идеально, купленный не для этого дня, а просто потому, что так должно быть. В руке — бокал с минералкой. Он не пил. Алкоголь был помехой для наблюдения.

Он наблюдал. Его взгляд скользил не по гостям, а по линиям, которые они создавали. Михаил, неуклюжий и сияющий. Елена, лёгкая и яркая. Они составляли идеальную, но хрупкую композицию. Как два контрастных мазка на чистом холсте. Игорь чувствовал почти физическое удовольствие от этой гармонии. Он был не участником, а хранителем этой картины. В его голове уже тогда, в шуме пьяных голосов и музыки, звучала тихая, чёткая мысль: «Всё так. Но холст может порваться. Краска — потускнеть. Нужно зафиксировать».

Он поднял камеру — не телефон, а хорошую цифровую камеру. Щёлкнул. Кадр: Михаил, наклонившийся к Лене, что-то шепчет ей на ухо. Она зажмуривается от смеха, положив руку ему на грудь. Идеальный кадр. Не для альбома. Для архива. Первый экспонат в коллекции под условным названием «Идеальное состояние».

Позже, когда гости разъехались, а они остались втроём в пустой, заваленной пустыми бутылками квартире Михаила, Игорь помогал убирать. Нашёл на полу её шарф — лёгкий, шёлковый, с цветочным принтом. Она, смеясь, накинула его ему на шею.

— Тебе идёт, Игорёк! — сказала она, её голос был хрипловатым от усталости и счастья.

Михаил фыркнул, разливая остатки шампанского по пластиковым стаканчикам:

— Как парижская шлюха, извини за выражение.

Они оба засмеялись. А Игорь стоял с этим шарфом на шее. Шёлк был прохладным, но в нём сохранилось её тепло, запах духов и праздника.

Игорь аккуратно снял шарф.

Он не выбросил. Он унёс его домой, аккуратно сложил в вакуумный пакет. Первый материальный экспонат. Доказательство. И напоминание о том, что Михаил — не хранитель. Он — пользователь. А пользователи портят вещи.

Прошло три года. Трещина появилась не вдруг. Она проступала медленно, как сырость на стене квартиры Елены, в которую они переехали после свадьбы. Сначала это были мелочи. Он забывал вынести мусор. Она злилась, что он снова засиделся с Игорем, обсуждая какую-то работу. Потом мелочи стали крупнее.

Однажды вечером, уже холодной осенью, случилась первая по-настоящему ядовитая ссора. Повод был идиотским — сгоревшая на плите паста. Но под ним клокотало что-то другое: её усталость от его вечной «рабочей головной боли», его раздражение от её «вечной трагедии» из-за каждой мелочи.

— Ты здесь не живёшь, Миша! — крикнула она, и её голос звенел, как треснувшее стекло. — Ты у нас ночуешь! Ты приходишь, ешь, спишь и уходишь! Я тут одна в этих стенах с твоими кредитами!

— О, великолепно! — он засмеялся, но смех был сухим, злым. — Я пашу как проклятый, чтобы мы жили нормально! А для тебя это — «твои кредиты»! Классно. Просто бомбически.

— Мы и без больших денег живём нормально! — она швырнула в него прихваткой. Несильно. Символически. Но это был выстрел.

Прихватка шлёпнулась об холодильник. Воцарилась тишина, густая, липкая.

Михаил смотрел на неё, на её разгорячённое, прекрасное лицо, искажённое обидой, и вдруг понял, что не чувствует ничего, кроме огромной усталости. И злости. Но не на неё. На ситуацию. На этот тупик, в который они въехали, даже не заметив поворота.

— Ладно, — сказал он тихо. — Я пойду. Остыну.

— Иди к своему Игорю! — выдохнула она ему вслед, и в голосе была не злоба, а горькое презрение. — Вы там вдвоём свою идеальную жизнь без глупых баб обсудите!

Он вышел, хлопнув дверью. Шёл по осенним улицам, кутаясь в куртку. В голове стучало: «Призрак. Кредиты. Игорь. Задолбало всё». Он позвонил Игорю. Тот ответил мгновенно, будто ждал.

— У тебя можно перекантоваться? У нас… лёгкий апокалипсис.

— Конечно, — голос Игоря был спокойным, как поверхность пруда.

Они сидели на кухне у Игоря, в идеальной, вымеренной тишине его квартиры. Михаил бубнил, размазывая по столу круги от пивной банки.

— …и ведь понимаю, что сам виноват. Работа, стресс… Но она… она как будто ждёт какого-то спектакля. Постоянных признаний, цветов, держания за ручку. А я не могу. Я не актёр, чёрт возьми!

Игорь слушал, молча, изредка кивая. Он не давал советов. Он задавал вопросы. Точно, как скальпелем.

— А что она хочет на самом деле, как думаешь? Не цветы же.

— Хочет, чтобы я… присутствовал. Не телом. А всем. Чтобы я её видел.

— А ты разве не видишь?

Михаил замолчал. Видел ли он? Видел усталое лицо утром. Видел спину, повёрнутую к нему в кровати. Но видел ли он её? Ту, что смеялась на свадьбе? Или она уже исчезла, растворилась в быте, как и он сам?

— Устал видеть, — честно сказал он.

— Понимаю, — сказал Игорь, и в его голосе не было осуждения. Было холодное понимание. — Она требует то, чего у тебя уже нет. Энергии. Внимания. Это закономерно. Любой ресурс исчерпаем.

Он говорил о Елене, как о неисправном механизме. Это было странно, но успокаивающе. В его логике не было места истерикам и обидным прихваткам. Был анализ. И Михаил, инженер по натуре, цеплялся за эту логику. Это было проще, чем копаться в своих чувствах.

В это время Елена, оставшись одна, плакала, сидя на кухонном полу. Она злилась на себя за истерику, на него — за уход. И на Игоря — за то, что он всегда где-то рядом, этот тихий, всепонимающий друг, который смотрит на неё странными, оценивающими глазами. Он звонил ей иногда. Спрашивал, как дела. Говорил, что Миша у него, что всё будет хорошо. Его забота была безупречной, но от неё веяло холодом. Как от врача, который констатирует симптомы, но не лечит.

Игорь, проводив Михаила на диван, вернулся в свою комнату. Он открыл ящик стола. Там уже лежала папка «Л. и М.». Он добавил в неё новую мысленную заметку: «Фаза первая: эмоциональное истощение. Трещина пошла по линии несовпадения ожиданий. Михаил не справляется с ролью источника внимания. Елена требует невозможного. Система даёт сбой». Он писал не из злорадства. Он фиксировал процесс. Распад тоже был частью картины. Важной частью.