Читать онлайн "Нью Эндо"

Асфальт шипел под шинами. Ритмичный стук стыков полотна отдавался в педалях, сливаясь с мерным гулом экономичного двигателя. Sample's Twin-N плыла по трассе, как корабль-призрак, неся его сквозь ночь обратно в детство.

Меня зовут Киито Флинтсман. Мне 24 и да я знаю, имя вроде янковское а фамилия не очень, но сейчас все объясню.

Я смотрел на дорожные знаки, постепенно меняющие янковскую вязь на знакомый, но подзабытый шрифт Нью-Эндо. Шесть лет. Шесть лет я дышал континентальным воздухом Янковии — тяжелым, пахнущим углем и старой политикой. А теперь в салон просачивался новый воздух — соленый, с примесью мазута и далеких огней. Воздух порта. Воздух дома. Если это слово еще что-то значило.

Город моего детства. Город, построенный после войны, которую здесь предпочитали не называть. Город, где движение было правосторонним, в отличие от всей остальной, левосторонней Янковии. Граница пролегала здесь, на трассе..

Отец умер месяц назад. Он боролся с раком долгие шесть лет. Я помогал ему как только мог и параллельно учился. Да.. Янковское образование конечно сильно проигрывает местному, но туда хотябы можно было попасть по бюджету, помнится в 18 хотел поступить на юридический факультет в Нью-Эндо, но как раз перед тем решил подавать документы отец узнал о своем диагнозе, быстро стало понятно, что денег на все нам не хватит.

Пришлось крутиться, куда уж без этого. Отец мой, Валто Флинтсман, был весьма успешным бизнесменом. Кажется.. в области логистики, не припомню.. Вообще он очень редко делился работой дома, наверное к лучшему. Фамилию он поменял когда мы с сестрой были совсем маленькие, наверное чтобы не вызывать противоречивых эмоций у клиентов, помнится, до рака он носил имя Чарльз, но дома, только Валто.

Знак промелькнул за окном: «НЬЮ-ЭНДО – 2 км. ПРИГОТОВЬТЕСЬ К СМЕНЕ СТОРОНЫ ДВИЖЕНИЯ».

Машина сама, будто по памяти, перестроилась в правый ряд, помнится, здесь хотели сделать развязку, чтобы было меньше аварийности. После перестроения я неспешно переключил тумблер, выжал сцепление и рядная четверка спереди затихла, на место ее ровного шелеста пробудился ярый рык роторного двигателя сзади, включив передачу и бросив сцепление машина немедленно будто пробудилась. Ясмотрел на знакомые развязки, на новые высотки, на светящиеся рекламные щиты с улыбающимися лицами, которых не знал. Все было так же. И все было совершенно другим.

Я въехал в город не как победитель. И не как кающийся блудный сын.
Я въехал как человек, у которого не осталось других вариантов.
И как человек, который вез с собой в бардачке, под слоем карт, одну маленькую, необъяснимую вещь, оставшуюся от отца. Металлический жетон с выгравированным номером «14» и стилизованным крылом чайки.

Бешенный ротор чуть ли не ревел, ведя машину вглубь светящегося тела города. Неоновые артерии центра сменились тусклыми фонарями спальных районов. Здесь Нью-Эндо сбрасывал свой глянцевый пиджак и представал в потертом домашнем халате. Панельные пятиэтажки-«корабли», знакомые до боли. Тот же треснувший асфальт во дворах, те же занавески в мелкий цветочек.

Я искал не дом — его пока не было. Я искал телефон-автомат и признаки жизни в час ночи. Желудок скручивало от голода и нервного ожидания.

Наконец, на углу, в ореоле тусклого света, Я увидел и то, и другое: красно-белую будку с гербом Нью-Эндо и, через дорогу, крошечное кафе с потускневшей неоновой вывеской «ПАБ ФЛИЗКО». В окне горел одинокий свет, выхватывая из тьмы стойку и несколько пластиковых стульев.

Я припарковал Twin-N так, чтобы видеть ее из окна кафе. Вышел, потянулся. Воздух был теплее, чем в Янковии, и влажнее. Пахло жареным маслом, пылью и морем.

Телефон работал. Я опустил в щель несколько монет с портретом яковского императора — они все еще ходили здесь, — и набрал номер сестры. Длинные гудки. Никто не брал. Я положил трубку, оставив монеты. Пусть повисит.

Что-ж, не одно, так другое.

«ПАБ ФЛИЗКО» встретил меня звоном колокольчика и взглядом пожилого мужчины за стойкой. Тот смотрел в маленький черно-белый телевизор, где показывали повторы новостей.
— Добрый вечер, — безразлично бросил мужчина, не отрывая глаз от экрана.
— Добрый, мне бы кофе. И что-нибудь поесть, найдется? — голос прозвучал хрипло после долгого молчания.
Мужчина вздохнул, оглядел меня с ног до головы.
— Солянка осталась. И булочка с корицей, вчерашняя.
— Подойдет.
Я сел у окна, спиной к стене, чтобы видеть и машину, и дверь. Старая привычка, въевшаяся в кожу за шесть лет. По телевизору диктор что-то говорил о новых квотах на импорт в порту. Картинка замерцала, поймав помеху.

Хозяин поставил передо мной дымящуюся тарелку и толстую кружку. Еда пахла дешевой томатной пастой и копченостями, но в этот момент это был лучший запах на свете.
— Надолго? — неожиданно спросил мужчина, протирая стакан.
— Еще не решил, — уклончиво ответил я, пробуя солянку. Она была пересоленной и невероятно вкусной.
— Машина твоя… «Твин-Н» же да? Не наши номера. Янковские.
— Да, — коротко кивнул я, избегая подробностей.
— Осторожней с ней тут. Парнишки во дворах… обожают блестяшки. А копы — янковские номера. Любят повод придраться.
— Спасибо, учту.

Мужчина хмыкнул и снова уткнулся в телевизор. На экране сменился сюжет: показывали открытие нового ночного клуба на набережной — «ЛЭЙТ НАЙТ». Льющийся свет, смеющиеся люди, девушки в блестящих платьях. И среди мелькающих лиц, на долю секунды, я уловил знакомый профиль. Та девушка была очень похожа на Аяну. Мою сестру. Она стояла рядом с мужчиной в светлом костюме, улыбалась той самой, слишком яркой, вымученной улыбкой. Потом камера перевелась, и ее не стало.

Это ввело меня в замешательство. Неужели это она? По спине пробежал холодок, хотя конечно верилось с трудом. Скорее всего показалось, в конце концов я не видел ее лица уже шесть лет…

Колокольчик над дверью звякнул. В кафе вошли двое. Молодые, в кожанках, с видом хозяев жизни. Они бросили оценивающий взгляд на меня, потом на мою машину за окном.
— О, Джимми, смотри-ка, — сказал один, — птичка залетная. Интересно, что такая тачка делает у нашего паба?

Я положил на стол купюру, вдвое превышающую стоимость ужина.
— Спасибо. Все было отлично.
Только тогда я поднял глаза и встретился взглядом с тем, кто говорил. Молча, без вызова, но и без страха. На три секунды. Потом кивнул хозяину и направился к выходу.

Я знал их тип. Покажи слабость — вцепятся. Начни "быковать" — нарвешься. Я был на их территории. Просто встал, оставил деньги, и на три секунды встретился с тем парнем взглядом — пустым, как заброшенный колодец. Ни вызова, ни страха. Просто констатация. Потом кивнул хозяину и пошел к выходу, спиной чувствуя их взгляды.

Я вышел на улицу, залитую желтым светом фонаря. Спиной чувствовал их взгляды в спину. Я дошел до своей Twin-N, сел за руль, завел двигатель. Тихий, экономичный. Не давая им времени передумать, я плавно тронулся с места и растворился в темноте переулка, оставив двоих на пороге кафе.

Я... ехал, не зная куда. Образ той девушки, ее улыбки на экране, жёг сетчатку. Все-таки не все так просто… Еще и эти бакланы в том пабе... Я был здесь всего час. И уже чувствовал, как тиски смыкаются.

Я ехал без цели, давая машине самой выбирать повороты. Движок тихо бубнил, переваривая дешевый бензин спального района. Правило первое: не оставаться на месте после конфликта. Еще одно знание, въевшееся в подкорку не в детстве, а позже. я свернул к порту, где темнота была гуще, а огни — редкими и деловыми: краны, склады, сигнальные огни буев.

Нужно было где-то переночевать. Квартира отца…да там наверное уже живет кто-то другой. Аяна.. не берет трубку, хотя понятно, я же все-таки без приглашения..

В кармане куртки я нащупал ключ. Не от квартиры. Маленький, никелированный, на колечке с потускневшим жетоном в виде якоря. Ключ от гаража. Их старого, общего гаража, где они с друзьями когда-то репетировали. Я хранил его все шесть лет, как талисман, как доказательство, что у меня было до.

Гаражный кооператив «Волна» ютился в промзоне у старых доков. Место было заброшенным, но проходным. Идеально, чтобы затеряться на ночь.

Кооператив встретил меня ржавыми воротами и воем бродячих собак. Я въехал внутрь, миновал ряд облупленных боксов. Тот гараж был в самом конце, под треснувшей бетонной стеной, с которой осыпалась реклама сигарет десятилетней давности.

Ключ влез в замок с трудом, с скрежетом. Дверь, поддавшись, открылась с тягучим стоном. Внутри пахло затхлостью, маслом и…краской? Я нащупал выключатель. Лампочка под потолком мигнула и зажглась, озарив помещение.

Гараж был непуст.

В углу, накрытое брезентом, стояло ударная установка. На стене висели гитары — не их старые, убитые, а новые, дорогие. Ящики с аппаратурой. И в центре, прислоненный к стене, огромный баннер, на котором углем было намалевано: «Distribution». Название группы. Нашей группы.Глупое название если честно, наверное даже жалею что тогда назвал ее именно так.

Значит, ребята все еще играли. И явно не на том же уровне, что раньше.

Я припарковал машину внутри, заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной. Я опустился на старый диван, из которого лезла пена, и закрыл лицо руками. Усталость накатила волной. Запах гаража — пыль, металл, старая древесина — все это было запахом моей юности. Я вынул из кармана тот самый жетон — «14» с крылом чайки. И что этот жетон мог бы значить?

Я уснул, сам того не заметив, усталость дала о себе знать.

Вскоре меня разбудил звук— не резкий, а нарастающий. Гул двигателей снаружи. Свет фар мелькнул в щель под воротами. Машины. Не одна.

Я инстинктивно вскочил, заглушив в себе панику, шагнул к стене, где в тени висели старые инструменты. Моя рука сама потянулась к монтировке — тяжелой, с облезлой синей рукоятью.

Снаружи заглохли моторы. Хлопнули двери. Послышались голоса — молодые, с уличным выговором.

—...точно здесь. Видел — «Твин-эн», но с желтыми номерами. И руль справа.
— Сборка янковская. Любопытно. Чей гараж?
— Чарли. Но он в отъезде.
— Значит, кто-то новый. И явно не с нашего берега.

Лязг. Кто-то дернул ручку его ворот снаружи. Замок скрипнул.

—Закрыто.

Долгая пауза, как будто что-то заподозрили

—Ладно, — голос стал холодным. —Утро вечера мудренее. Найдется тот янковец..

Послышались шаги, удаляющиеся к машинам. Двери хлопнули, двигатели заурчали. Свет отполз.

Походу на этом районе не местных вообще недолюбливают. Нужно будет что-то сделать с номерами…

Дальше ночью уже не было ничего странного, но уснуть у меня получилось далеко не сразу.

***

Новый день начался, а вернее продолжился не со взрыва, а с тупой, сосущей пустоты в желудке и скрипа тормозных колодок в мозгу. Каждое движение отзывалось ломотой в спине. Я вышел наружу, всыпал в легкие холодный, соленый воздух промзоны и понял: первым делом нужно было помыться и поесть.

Помочь мне в этом могла наверное только сестра, Аяна. Но звонить ей сейчас, рано утром когда выходной день было кощунственно. Я решил поступить иначе.

Сначала я заехал в Министерство Юстиции, по вопросу который лучше закрыть как можно раньше. Уже потом я заехал в дешевый мотель на окраине, снял номер на сутки — каморку с душем и телевизором с одной кнопкой. Горячая вода смыла с меня пыль дороги, гаражную затхлость и часть нервного напряжения, переоделся в чистое — ну вот, можно и в люди выйти.

Старое кафе «У Джека». Старое доброе место. Помнится, мы с Айри ходили сюда каждый раз когда праздновали какое-нибудь событие. Сдача тяжелых проектов в школе, первый концерт…

Айри…. Интересно как у нее дела? Я ведь даже толком попрощаться не смог. Отец очень быстро засобирался на родину, в Окихото, а я просто не мог его оставить одного в таком состоянии. Надеюсь хотя бы моя весточка дошла до нее..

В прочем я пришел сюда не за ностальгией, вернее не только но и для того чтобы вкусно поесть. Привычный когда-то завтрак: яичница с беконом, и пара чашек кофе. Пока я ел я наблюдал за жизнью: студенты, пара офисных работниц. Обычный будничный утренний Нью-Эндо, утром этот город больше был похож на обычный, вся его натура и истинное лицо раскрывается ближе к вечеру. Рад что хотя бы это не поменялось. Это успокаивало.

После этого, когда на часах уже было около одиннадцати, чувствуя себя почти человеком, я набрал номер сестры с таксофона у входа в парк. И она ответила.

—Алло? — голос был сонным, но узнаваемым. Тот самый, мягкий тембр.
— Аяна. Это Киито.
На той стороне воцарилась тишина. Не шоковая, а… натянутая.
— Ки… Ты где?
— В городе. Сегодня ночью приехал.
— Почему не позвонил? — в ее голосе прозвучал не упрек, а тревога.
— Звонил. Никто не брал.
Она снова помолчала.
— Да… я поздно возвращаюсь. — Пауза. — Хочешь встретиться?
— Конечно.
— Тогда… давай в «Сакэри». Знаешь, тот садик с фонтанчиком, где мы в детстве мороженое ели. Через час?

«Сакэри» — маленький сквер в центре, далеко и от порта, и от клубной набережной. Место для семейных прогулок и свиданий. Я почувствовал облегчение.

—Через час, — согласился он.

Я приехал раньше и купил два стаканчика пломбира с шоколадной крошкой — наше некогда любимое с детства. Уселся на скамейку у заросшего плющом фонтана, который уже не работал.

Аяна пришла ровно через час. Я узнал ее сразу, но внутренне ахнул. Она быланеотразима.Дорогое, но не кричащее платье, идеальная стрижка, тонкий макияж, скрывающий усталость. Она шла легко, улыбаясь, и несколько мужчин на аллейке проводили ее взглядом. Она была воплощением успеха, стиля, той самой нью-эндовской мечты, о которой говорили в рекламных роликах.

Мы обнялись. От нее пахло дорогими духами — не теми, что я помнил.
— Ты выглядишь… потрясающе, — сказал я, отдавая ей мороженое.
— Спасибо. А ты… повзрослел, — она села рядом, тщательно выбирая чистую часть скамейки. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, но ничего не спросил. — Как папа? Ну в последнее время был?
— Да, он знаешь… был даже бодрячком, год назад я даже заметил как он стал ходить, знаешь, как тогда.. последний месяц правда был особенно тяжелым, уже не мог встать.
— Я понимаю… Будет его не хватать... — она медленно протянула. — А как у тебя дела? У тебя там своя жизнь уже да? — Она попробовала мороженое. — О, то самое. Помнишь, как мы здесь с папой сидели, а ты все время ронял себе на футболку?

Мы говорили о детстве, о папе, о пустяках. Она расспрашивала про Янковию, но поверхностно, как будто проверяя биографию по пунктам: учеба, работа, жилье. Я же отвечал уклончиво, и она не настаивала. Разговор тек легко, но под этой легкостью, как под тонким льдом,чувствовалась пропасть из невысказанного.

—А ты где сейчас работаешь? — наконец спросил я, стараясь, чтобы звучало как невинное любопытство.
— В сфере управления ивентами, — она ответила заученной, гладкой фразой. — Организую мероприятия. Концерты, корпоративы. Очень динамично.
— Ивентами? — Я сразу почувствовал себя неуютно, все-таки в Янковии так говорить не принято — Звучит серьезно. В каком районе?
— На набережной, в основном. Там все кипит. — Она посмотрела на часы — дорогие, с тонким браслетом. — Ой, мне скоро бежать, дневная планерка.
— Подожди, какая планерка? Сегодня же выходной!
— Эх, Киито, Киито. У меня выходные не по выходным! Работа такая.
— Жаль, думал.. еще погуляем, поговорим. И.. да кстати, слушай у тебя не получится перекантоваться на некоторое время? Я еще не нашел жилье..
— О.. Это.. Я.. Извини, но я….. не одна живу, да, мы снимаем вместе с одной моей подружкой, места у нас немного… ну.. вот смотри.. — Протягивает несколько крупных союзных купюр. Такого хватит на пару месяцев аренды не самой неприличной однушки и еще и останется.
— Э..тут..много...спасибо конечно.. но… я.
— Ай, да не переживай, я хорошо зарабатываю. Ладно все, опаздываю, если что на связи! — она резко остановилась. — Стоп, у тебя есть мобильник? Давай запишу номер!
— Эээ.. Мобильник?!
— А.. ну, мобильный телефон! Тут щас все с такими ходят. Вот, запиши мой номер и купи себе, на «Охиане» есть салон телефонов, там должно хватить на нормальный. Ну все, реально пора, пока!

Она убежала и я даже не успел спросить почему она продолжает снимать маленькую квартиру на пару с подружкой, при этом имея такой заработок. Она ушла, оставив меня на скамейке с половинкой растаявшего мороженого и стойким чувством холодного диссонанса. Она была сестрой, но говорила со мной как чужая — вежливая, уклончивая, защищенная броней идеального имиджа.

Мобильный телефон… Да, похоже я многое успел пропустить, что-ж «Охиана» так «Охиана»…

«Охиана» это район, представляющий собой одну большую набережную. Место для богатых мира сего. Именно там самые дорогие рестораны и самые заряженные товаром магазины, кроме того, отличный вид. Делать мне все-равно оставалось нечего, время было еще около трех, солнце палило сегодня как в последний раз, немудрено, лето подошло к концу и это вероятно его последние аккорды.

Пробка на мосту в «Охиану» — это не движение. Это выставка. Моя Twin-N с её походкой рабочей лошадки замерла в ряду гладких, приземистых седанов, чья краска отражала солнце с блеском холодного оружия. Сквозь приоткрытое окно вползал запах — смесь дорогого автомобильного воска, морской соли и чего-то сладковато-искусственного. Воздух порта, густой и честный, остался позади.

В этой духоте из подручного был только старый кассетник. Я впихнул плёнку, и синтезаторы «Электроники» заполнили салон мягкой, утробной волной. Музыка юности в сердце богатого квартала — лучшей иронии не придумать. И почему-то именно под эти мотивы я вспомнил тишину.Тихий ход «ЭтЛава». Sample's AtLaw — модель для таких, как мы тогда были, вроде бы бизнес-класс, а вроде простота и бюджетность. Отец любил в нём одно: предсказуемость. «Нажмешь газ — поедешь. Нажмешь тормоз — остановишься. Никаких сюрпризов». Пока болезнь не стала тем сюрпризом, который отнял и машину, и его движение.

Дорога ожила. Поток устремился к огням «Охианы». Я посмотрел на дорожный знак с указателем на порт. Предсказуемость. Рычаг коробки, поворот руля — и я свернул с моста, назад, в хаос, который был мне понятнее любой надуманной роскоши.

Решение свернуть к порту было мгновенным и железным. Но «Охиана» не отпускала так просто. Чтобы купить телефон, мне пришлось нырнуть в её боковую артерию — торговую галерею, где тишину ценили выше музыки. Припарковавшись, я на секунду задержался в салоне. Запах гаражной пыли, моего пота и старой кожи — всё это было моим настоящим запахом. Он здесь был диковинкой.

Дверь салона «Сейхо-коннект» открылась беззвучно. Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием светильников. Консультант — молодая женщина в идеальном костюме — оценила меня беглым взглядом. В её глазах я прочёл не вопрос «чем помочь?», а вопрос «как вы здесь оказались?».
— Мне нужен телефон, — прервал я её молчаливый запрос. — Мобильный.

Она кивнула и, не задавая лишних вопросов, принесла устройство в глянцевом белом корпусе — кричащее, хрупкое, как и всё в этом районе. Игрушка для туриста, который хочет казаться своим.
Я покачал головой, вынул из кармана пачку союзных купюр. Деньги Аяны.
— Этот, — ткнул я пальцем в матово-чёрный аппарат за стеклом. Тот, что был лишён бликов. Тот, что создан не выделяться, а наблюдать.

Её вежливая маска на миг съехала, она поняла. Никаких больше попыток продать страховку или позолоченный шнурок.
— Вам потребуется локальный номер. Это займёт две минуты.

Я стоял и смотрел, как она вводит данные. Купленный «ключ» лежал на стойке между нами, как контрабандный груз. Я думал об «ЭтЛаве» отца, о его простой, понятной схеме: газ — едешь, тормоз — стоишь. Здесь же все схемы были скрыты. И чтобы выжить, мне пришлось купить один из их шифров.
Выйдя на улицу, я активировал дисплей. Чистый, пустой список контактов. Единственный номер, который я знал, — сестры. Я отправил чёрный параллелепипед в тот же карман, что и жетон. Один напоминал, кем я был. Другой должен был помочь понять, как мне притворяться.

Когда я вышел с магазина вечер уже начал входить в свои права, а значит Нью Эндо по настоящему просыпался. И я кажется знал как провести время в этом городе как подобает.

Я направился в когда-то свое любимое место — клуб «Инишиал Драйв». Он был не так далеко, и я решил оставить машину тут же, на набережной «Охианы» — место оживленное, цивильное. У клуба же, с его репутацией, моя Twin-N с янковскими номерами могла произвести не то впечатление. Да и помнилось мне, что «Инишиал Драйв» всегда стоял особняком, никто его конкретно не «крышевал» — он был сам по себе. Впрочем, за шесть лет многое могло измениться.

Внешне клуб почти не изменился. Разве что вывеска теперь горела ровнее, а у входа не валялись окурки — стало чуть цивильнее. Для меня же это место было храмом юности. Здесь я слушал первые в жизни живые группы, пил дешевое пойло, учился кадрить девушек и иногда, если везло, находил ночлег в их теплых комнатах, пахнущих духами и сигаретами. Я всегда мечтал однажды выступить здесь с нашим составом. Не успели раскрутиться. Но судя по новым гитарам в гараже — у ребят дела пошли. Чем черт не шутит, может, и встречу их здесь?

Я вошел, как входил всегда — не как гость, а как хозяин. Воздух ударил в лицо знакомой смесью: сладковатый дым, старое пиво, дешевый дезодорант и металл разогретой аппаратуры. Если не считать новой звуковой стойки и пары плоских мониторов, все оставалось на своих местах. Барная стойка, потертая локтями, стояла там же, и это несказанно радовало. За ней маячил новый бармен — суровый мужчина с татуировкой на шее. Старый, наверное, и не вспомнил бы меня — слишком много народу через него прошло.

Я заказал виски со льдом и, потягивая его, медленно сканировал пространство. На сцене молодая группа отбивала незамысловатый рок-н-ролл, в текст я даже не вслушивался. На танцполе кто-то под химией зажигал так, будто завтра не наступит. У стены два крепких парня сверлили взглядами не друг друга, а пространство между собой, заставляя охрану нервно пошевеливаться. Обычный вечер.

И вот — у дальнего столика, в кольце пустых кружек и пепельниц, сидели трое парней и одна девушка.

Они.

Группа «Distribution». В полном, ну или почти полном, составе.
Майки— вечно заряженный, как пружина, барабанщик. Флиам— в меру флегматичный, простите за каламбур, гитарист. Рицу— клавишник со стилем и убийственным чувством юмора. И Айри.

Айри. Вокалистка по призванию. Не по образованию — по зову крови. Я помнил тот день, когда впервые услышал ее голос на школьном концерте: ангельский по тембру, но заряженный такой сырой, рвущейся из груди энергией, что меня словно током ударило. Тогда же я понял — без нее группе никуда. Мы познакомились еще раньше, в школе. Я, дурак, поспорил с одноклассником, что охомутаю эту скромную отличницу без проблем. В итоге охомутался сам. Настолько, что даже сейчас, думая об этом, чувствовал прилив стыда и чего-то острого, забытого.

Мы быстро сошлись. Спаянные общей манией, собрали команду. Майки и Рицу я знал по тусовкам. Флиама нашли по объявлению на столбе — «Ищу группу. Играю всё. Серьёзно». Я взял бас и писал свои тексты. Она — свои. Наши стихи, как два химических реагента, вступили в реакцию, рождая третий, взрывной элемент — песни, от которых мурашки бежали по коже. При мне мы так и не выпустили альбом, но он был готов. Мастер-кассета до сих пор лежит у меня, бережно завернутая в ткань, в той самой кассетнице. Мы много выступали. Не в «Инишиал Драйв», конечно, а в подвалах и задних комнатах баров, но у нас уже была своя, преданная и шумная, аудитория. Бросить это было все равно что отрезать часть себя. Но в Янковии к нашей музыке относились как к блажи. Там составы не распадались — они даже собраться не успевали.

Надеюсь, они меня примут. Для них мое исчезновение, наверное, было ударом. Но я же писал. Надеюсь, письма дошли. Надеюсь, поймут.

Я допил виски одним горьким глотком, поставил стакан на стойку и направился к их столику, лавируя между телами. Когда до них оставалось метров пять, я набрал воздух в грудь и крикнул своей старой, нарочито развязной манерой:

—Айоу! Майки-и-и!

Майки замер, и его вечно смеющееся лицо на секунду стало каменным. Это была наша фишка — так я с ним всегда здоровался. Видимо, до сих пор помнит.
— Фли! Рицу! — продолжил я уже увереннее, делая последние шаги. И, наконец, встретившись с ее взглядом, сдавленно выдавил: — Айри... Привет, ребят. Как же я рад вас видеть.

Сказать, что они были в шоке — ничего не сказать. На лицах Майки, Флиама и Рицу застыла одинаковая гримаса дикого удивления, которая медленно расползалась в улыбки. На лице Айри — нет.

—Ки?! Да ну нахер! — взорвался первым Майки, вскакивая. — Я думал, ты помер! Садись, черт! Давай, рассказывай, где пропадал? Весточку одну прислал — «уехал с отцом, ему помощь нужна». И все! Мы думали, на лето. А потом глядь — у тебя в квартире уже другие люди живут. Поняли — пропал наш Ки! — Он легонько ткнул меня кулаком в плечо, но в глазах читался неподдельный упрек. — Че молчал-то, а? Хоть бы написал что ли. Адрес-то у меня не менялся. Ты ж нас собрал...

Вина накатила горячей, едкой волной. И одновременно — холодное понимание: знать им правду, почему я не мог писать, совершенно ни к чему. Я начал издалека, садясь на предложенный стул.

—Да вот, отец... Рак у него нашли. Решил лечиться на родине, в Окихото. Говорит, работать уже не может, платить за учебу мне с сестрой — тем более. Сбережения все на лечение ушли. А я... пошел учиться. На юриста. — Я сделал глоток из чужой кружки, чтобы скрыть паузу. О главном — о долгах, о работе на сомнительных людей, о страхе — умолчал. — Год назад окончил. Даже адвокатский сдал. Хотел начинать, но... папа умер. Подумал — а что меня там держит? И махнул сюда. Домой, хех... — Звучало правдоподобно. Наверное, слишком.

—А-а-а! — протянул Рицу, и его лицо озарилось хитрой улыбкой. — Так ты у нас, выходит, лоёр, да? — Он нарочито исказил слово, подражая союзному акценту, отчего я невольно фыркнул.
— Пфф! Ну, типа того... — пожал я плечами. — Хотя, честно, опыта — ноль. Мой максимум здесь, наверное, — бесплатный адвокат для местных уголовников. Ха-ха.

Разговор завязался, поплыл, потеряв счет времени. Мы говорили обо всем и ни о чем. О том, как у группы дела без меня. Оказалось, больше чем неплохо: выпустили альбом, потом второй, теперь вот частые гости в «Инишиал Драйв». Даже на городском телеканале мелькали недавно. Мне было дико слышать такое после Янковии, где телевидение было чинным, как похоронное бюро. В разговор включались все, даже Флиам нет-нет да и бросал колкое замечание.Но Айри...

Айри молчала. Она смотрела то на свои руки, то куда-то мимо меня, изредка бросая короткие, острые, как лезвие, взгляды. Она поправляла прядь волос, делала глоток из бокала. Она была здесь, но ее не было. Как будто меня, сидящего напротив, для нее просто не существовало.

Да, я понимал. Исчез. Не предупредил. Бросил все — группу, песни, их. Но этот ледяной, безмолвный прием... Он ранил глубже, чем любые упреки.

Разговор как-то сам собой перетек на технические детали нового альбома, на смешной случай на выступлении. Майки и Рицу старались изо всех сил, строили мосты через зияющую между нами пропасть. Я поддакивал, кивал, улыбался в нужных местах. Но все мое внимание было сфокусировано на ней, на ее молчании, которое нависало над столом тяжелее любого крика.

И вот, когда Рицу закончил очередную байку, и в разговоре повисла естественная пауза, Айри вдруг поднялась. Движение было резким, окончательным. Она не посмотрела ни на кого.

—Мне пора, — сказала она голосом, плоским и холодным, как нож для льда. — У нас завтра репетиция. Не то что у некоторых.

Она бросила эту фразу не глядя, будто сквозь стекло, и направилась к выходу, легко лавируя между столиками, не оглядываясь. Ее уход был таким же чистым и безжалостным, как ее вокал в самом тяжелом нашем проигрыше.

Меня дернуло было вскочить и броситься следом. Инстинкт, глубже разума. Но тяжелая, теплая рука легла мне на предплечье и придавила к столу. Майки.

—Не-не-не, — сказал он, и в его голосе не осталось прежнего веселья. Была усталая твердость. — Не стоит. Давай лучше еще выпьем. Эй, бармен! Еще раунд, и покрепче!

—Но я же...

—Ты ничего, — перебил Флиам своим тихим, флегматичным баском. Он впервые за вечер смотрел на меня прямо, и в его взгляде читалось понимание, лишенное всякого сочувствия. — Ее сейчас не догнать. И не договорить. Давай лучше выпьем. По старинке.

...Это была ловушка. Ловушка из ностальгии, дружеского плеча и дешевого виски. И я, как дурак, позволил себя в нее заманить. Потому что альтернатива — бежать за ней в ночь — была невыносима. А ещё потому, что в этой ловушке было знакомое, успокаивающее лекарство: внимание, братство, возможность казаться тем старым Ки — веселым, безрассудным, душой компании. Тем, кем я уже не был, но отчаянно хотел притвориться.

И понеслось.

Новый раунд сменился следующим. Потом Майки, крикнув «Я же барабанщик, черт!», потащил нас к стойке играть в «кто кого». Я выиграл. Не потому что крепче, а потому что упрямей и глупее. Потом Рицу, узнав от бармена, что группа на сцене заканчивает, каким-то макаром уговорил того пустить нас «на пять минут».

Мы ввалились на подмостки. Майки уселся за ударную установку. Мне в руки сунули бас. Играли мы отвратительно. Но я орал текст, хрипя, сбиваясь, бросая в зал тот самый старый, наглый взгляд «лавеласа», который когда-то работал безотказно. И он сработал. С пары столиков в первых рядах раздался одобрительный свист. Я поймал взгляд одной рыжеволосой девушки — оценивающий, заинтересованный. Старый механизм щёлкнул в голове, на автомате родилась уверенная, немного свысока улыбка. На секунду показалось, что всё можно отмотать назад. Что ты всё ещё тот парень с бас-гитарой, перед которым открыты все двери и все глаза.

Это было пьяное, самоубийственное заблуждение. И я в него с радостью нырнул.

Потом был еще алкоголь. Много. К нам подсела та самая рыжая с подругой. Я включил режим. Уверенные жесты, чуть замедленная, «задумчивая» речь, взгляд чуть поверх глаз собеседницы. Дешёвые, проверенные приёмы, я по глупости не стеснялся пользоваться ими даже тогда... Они работали. Девушка смеялась. Её подруга кокетливо спорила с Рицу. Мир сузился до тёплого пятна света за столиком, до чувства контроля, которое дарило это дурацкое представление. Еще мгновение, уборная, сдавленные стоны... Очередная легкая победа. Я ловил на себе взгляды Майки — в них читалось сначала недоумение, потом усталое понимание. Он знал эту мою сторону. И он видел, что под ней — пустота.

В какой-то момент клуб начал пустеть. Голова гудела, но руки были твёрдыми, а голос — слишком громким и чётким для трезвого человека.
— Всё, пацаны. Я в отключку, — Майки тяжело опустил голову на стол.
— Я тебя отвезу, — тут же предложил я, хватая со стола ключи от «Твин-Н». Движение было резким, демонстративным.
— Ки, ты же... — начал Флиам своим тихим баском.
— Я в порядке, — перебил я, вставая. Мир качнулся, но я поймал равновесие, сделал шаг — твёрдый, почти янковский. — Я пьяным езжу лучше, чем трезвый хожу. Проверено.

Это была наглая, опасная ложь. Но сказанная с той самой, старой, натренированной бравадой, перед которой отступали даже друзья. Майки, уже почти спящий, просто махнул рукой в сторону выхода. Рицу посмотрел на меня с кривой усмешкой.

Я вёл машину с преувеличенной, почти парадной аккуратностью, заставляя себя смотреть не в одну точку, а постоянно сканировать дорогу. Руки помнили движения. «Твин-Н» послушно скользила по пустым ночным улицам. Адреналин и алкоголь создавали в голове опасный, иллюзорный коктейль ясности. Я довёз Майки до его дома (точнее, до знакомого с детства подъезда), высадил его, сунул в карман ключи от его квартиры, которые он тыкал мне в лицо. Потом сел обратно за руль.

Ехать в гараж. Просто доехать до гаража.

Но вместо этого я свернул на набережную. Просто посмотреть. Просто проехать. Ночь, море, огни «Охианы» вдали... и внезапная, тошнотворная волна усталости, когда адреналин схлынул. Руки задрожали. В глазах поплыло.

Я едва успел вырулить на пустынную, плохо освещённую парковку у старых складов, заглушить двигатель и открыть дверь, прежде чем всё, выпитое за вечер, хлынуло обратно на потрескавшийся асфальт.

Я сидел на корточках, прислонившись лбом к холодному боку машины, давясь горькой слюной и стыдом. Вот он, твой контроль. Вот она, твоя бравада. Тошнотворный спектакль для самого себя. И пустота после него была теперь не тихой, а оглушительной, звонкой в ушах, солёной на губах.

До гаража я дополз уже на автопилоте, двигаясь со скоростью велосипеда, с полностью опущенными стеклами. Холодный воздух выстужал пьяный жар, но не мог выжечь из головы картинки: холодные глаза Айри, оценивающий взгляд рыжей девчонки, усталое лицо Майки.

Я ввалился в гараж, не раздеваясь, рухнул на диван. Сон накрыл меня, как бетонная плита.