Читать онлайн "Хлябь Обетованная"

… Сначала было неприятно. И так уже было прежде…

Не боль — именно неприятно. Как будто что-то внутри сдвинулось не туда, куда привыкло. Тяжесть, вязкая, тянущая, медленно расползающаяся по нутру. Там, где обычно всё шло само, без внимания, теперь что-то мешало.

Оно заворочалось. Не просыпаясь до конца. Скорее вздрагивало — как вздрагивают во сне, когда тело вдруг вспоминает о себе. Внутри прошла волна. Потом ещё одна. Глубже. Медленнее. Сдавило, отпустило, снова сдавило.

Жгло. Слабо, но настойчиво. Как “что-то”, что не решается стать настоящей болью.

Оно попыталось перевернуться — не движением, а усилием. Нечто сжалось само, без команды. Нутро ответило спазмом. Волна прокатилась дальше, ниже, глухо отозвалась где-то глубже и начала стихать.

Что-то поднялось вверх. Горькое. Тёплое. Вышло наружу коротким, вязким толчком — и сразу стало легче.

Тяжесть расползлась, растворилась. Жжение ушло, будто его и не было. Внутри снова стало ровно, привычно, глухо.

Оно ещё немного подёргалось — по инерции, по памяти — и снова замерло.

Сон сомкнулся быстро. Глубоко. Как будто ничего и не происходило.

Всё продолжилось, как и было до…

"... Маленький Як-40 трясло так, словно небесная канцелярия решила сделать из него коктейль. Самолёт проваливался в воздушные ямы с глухим уханьем, от которого желудок подпрыгивал к горлу, а старая обшивка скрипела, жалуясь на судьбу.

Софья прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу иллюминатора. «Только бы не угробили этюдник», — мелькнула тревожная мысль. Там, в багаже, лежал её главный инструмент. Набор дефицитных ленинградских красок, кисти из колонка, холсты. Софья заканчивала знаменитую одесскую «Грековку», факультет станковой живописи. Самое престижное направление. Через полгода защита диплома, и ей нужно было что-то особенное. Весь курс, как сговорившись, писал порт, рыбаков или Привоз. Софье же хотелось масштаба, строгой вертикали и холодного света. Ей нужны были горы.

В кармане пальто лежала путёвка в военный санаторий на Красной Поляне. Досталась она ей с боем. Сначала Софья неделю ныла матери, что без натуры в горах она завалит диплом. Потом мама, включив «тяжелую артиллерию», пилила мужа. Отчим, профессор и декан филфака ОГУ, сдался на третьи сутки. Он поднял трубку и позвонил своему школьному другу Грише, с которым когда-то сидел за одной партой, а теперь тот носил лампасы на брюках и сидел в штабе 5-й Воздушной Армии на Фонтане. — Неделя, Аркаша, это всё, что могу, — прогудел тогда генерал в трубку. — Санаторий ведомственный, закрытый. Но для твоей дочки выпишу «курсовку».

— Софья, ты должна понимать, куда едешь, — внушал ей отчим перед вылетом, вручая заветный бланк. — Там сейчас сборы у олимпийской сборной, там лётная элита отдыхает. Люди серьезные, героические. Мама при этих словах многозначительно поправила прическу, явно намекая, что «героический лётчик» — это не только натура для этюда, но и неплохая партия.

Софья улыбнулась своему отражению в темном стекле иллюминатора. «Героические люди. Элита». В голове непрошенно, но очень ярко всплыл образ Стасика — натурщика, которого они рисовали в прошлом месяце. Официально, в классах училища, Стасик позировал в плавках — скучный, зажатый, похожий на учебное пособие. А потом, скинувшись по трёшке, девчонки уговорили его попозировать «для души» на чердаке-мезонине у Ленки. Уже без плавок.

Софья вспомнила тот пыльный, пахнущий терпентином полумрак и момент, когда Стасик сбросил халат. В училище их заставляли часами копировать гипсовые слепки Давида и Аполлона. Преподаватели твердили о «золотом сечении» и гармонии. У античных героев всё было... скажем так, очень скромно и аккуратно. У Стасика всё было иначе. Вопреки античным канонам, природа там явно не поскупилась. Софья помнила, как у неё перехватило дыхание. И дело было вовсе не в художественной оценке пропорций. Она с ужасом и тайным восторгом чувствовала тогда, как при взгляде на эту «убедительную натуру» внутри, где-то внизу живота, начинают порхать бабочки. Это было совсем не то чувство, которое испытываешь к гипсовому Аполлону.

«Интересно, — подумала она сейчас, глядя на крыло самолета, врезающееся в тучу. — А у этих спортсменов и военных... у них тоже всё как у Стасика? Или они как статуи?» Ей вдруг стало жарко. Очень хотелось, чтобы отчим оказался прав, и санаторий был полон настоящих, живых мужчин, от одного взгляда на которых забываешь про композицию и перспективу..."

"... В купе пахло пыльным сукном, вареной курицей и чужими ногами. Запах был густым, плотным, хоть ножом его режь — классический аромат поезда дальнего следования, который уже двое суток ползет через всю страну на юг.

Егор лежал на верхней полке, уставившись в нависающий серый пластик потолка. Тудук-тудук. Тудук-тудук. Ритм колес вбивал в виски одну и ту же мысль, от которой не было спасения ни в Ленинграде, ни здесь, под Ростовом.

Снизу, с боковой полки, доносился мощный, раскатистый храп. Там спал какой-то отставник, счастливый человек. Накатил двести грамм, закусил огурцом — и нет проблем. Егор ему завидовал. У самого Егора внутри была звенящая, натянутая пустота. Старший лейтенант медицинской службы Егор Волков. Двадцать семь лет. Без пяти минут кандидат наук. Специалист по экстремальной психологии и реабилитации лётного состава. И рогоносец.

Он поморщился и повернулся к стенке. Холодное стекло вибрировало, передавая дрожь состава прямо в череп. Перед глазами снова всплыла та картинка. Прихожая их ленинградской квартиры. Чужие ботинки — растоптанные, грязные, сорок третьего размера. И её бежевый плащ, небрежно брошенный поверх кожаной куртки этого... Сначала он замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Первая мысль — глупая, спасительная: «Брат приехал? Сосед зашел починить кран?».

Он не стал разуваться. Прошел по коридору тихо, по-хозяйски, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. Оттуда тянуло душным теплом. И звуки. Сначала — ритмичный, натужный скрип старого дивана. Потом — тяжелое, сбитое дыхание. И, наконец, её голос. Тихий, гортанный стон, переходящий в вскрик. Тот самый звук, который, как думал Егор, принадлежал только ему. Диагноз был окончательным. Ошибки быть не могло. Он не ворвался внутрь. Не стал орать. Просто стоял секунду, слушая, как рушится его мир. Потом развернулся, дошел до тумбочки в прихожей и аккуратно положил ключи. Металл звякнул о дерево — громко, отчетливо. В спальне затихли. Егор открыл дверь и вышел на лестницу, аккуратно прикрыв замок.

«Надо было морду набить, — лениво подумал он сейчас, глядя в темноту купе. — Эмоциональная разрядка. Выплеск кортизола. А я, как на вскрытии: зафиксировал время смерти и ушел мыть руки».

Теперь он ехал в Красную Поляну. В санаторий МО. Официально — писать диссертацию. Материал для работы там был уникальный, штучный. В ведомственный санаторий на реабилитацию свозили не просто уставших полковников и генералов, а людей, побывавших за гранью человеческих возможностей. Это была "сборная солянка" экстремалов: военные лётчики после аварийного катапультирования, которым нужно было лечить не столько компрессионные переломы, сколько “страх перед небом”, подводники после тяжелых, полугодовых "автономок", с трудом привыкающие к открытому пространству. Здесь же, на высокогорной базе, восстанавливались и гражданские "сверхлюди" — элита советского спорта, члены олимпийских сборных. Горнолыжники, бобслеисты, борцы — те, кто сломался физически или перегорел морально перед важными стартами. Егору предстояло работать именно с этой группой: изучать, как мозг блокирует травмирующие воспоминания и искать способы перезапустить когнитивные реакции, чтобы вернуть человека в строй.Неофициально — зализывать раны. Начальник кафедры увидел, что старлея штормит, теряется концентрация, и отправил его в "командировку" в горы. — Ничего, — прошептал он. — Горы лечат. Гипоксия, нагрузки, режим..."

"... «Рафик» карабкался в гору с натужным воем, словно астматик на марафоне. В салоне пахло палёным сцеплением, мандариновыми корками и все тем же “Фаренгейтом” с заднего сидения.

Там, в темноте, кооператор Валера и его Бэмби (кажется, её звали Ира) издавали чмокающие звуки. Они ворковали, хихикали и шуршали, она болоньевой курткой, он костюмом "Адидас". Этот звук — мокрый, животный звук чужого удовольствия — раздражал Егора даже больше, чем вибрация кузова, отдающая в больной затылок.

Егор сидел, уперевшись коленями в переднюю спинку, и считал секунды.

Рядом с водителем, на «козырном» месте, сидела художница. Она не спала. Её болтало на поворотах, но она, вцепившись побелевшими пальцами в ручку своего деревянного ящика, сидела прямо, как на экзамене. Её взгляд был прикован к лобовому стеклу, по которому размазывали грязь дворники.

— Ай, хорошо идём! — Самвел, которого Егор про себя уже окрестил Рафиком (потому что водитель и его дребезжащая колымага казались единым организмом), был в ударе. Он одной рукой крутил баранку, а другой дирижировал в такт кассете.

Из хриплых динамиков, перекрывая рев мотора, страдал Юра Шатунов.

«...И снова седая ночь, и только ей доверяю я...»

Машина нырнула в очередной «тёщин язык». Внезапно серый, липкий туман, который преследовал их от самого Адлера, кончился. Словно кто-то ножом разрезал завесу.

«Рафик» вырвался на перевал. И мир изменился.

Грязь исчезла. Вокруг, залитые мертвенно-бледным, нереальным светом, стояли заснеженные пики. Огромная, полная Луна висела прямо по курсу — такая яркая, что на снегу читалась каждая тень от сосен. Это было красиво той пугающей, абсолютной красотой, которой нет места в обычной жизни.

— Боже... — выдохнула художница. Она даже чуть подалась вперёд, забыв про качку. — Смотрите, какая графика!

Водила тоже задрал голову, любуясь открывшимся видом. Машина вильнула.

Егор почувствовал, как к горлу подкатил ком. Не от страха, а от невыносимости момента. Чужое счастье сзади, дешёвая попса в ушах и эта величественная, равнодушная Луна впереди.

Тётя Седа начала лупить по спинке кресла водителя: — Вай, Самвел! Аствац сирес! (Бога побойся!) Ты что, оглох, дурная твоя башка?! Выключи эту шарманку, у меня банки полопаются!

— Эй, Рафик! — крикнул Егор, перекрывая музыку. — Сделай потише! Зубы уже ноют от твоего концерта!

Водила, всё ещё завороженный луной, кивнул: — Сейчас, дорогой, сейчас...

Он, не отрывая взгляда от сияющих вершин, нащупал рукой регулятор громкости. Егор хотел тишины. Но у Вселенной, видимо, было своё чувство юмора.

Пальцы водителя крутанули ручку. Не влево. Вправо. До упора.

Динамики взвизгнули. «ЗНАЕШЬ, СЕДАЯ НООООЧЬ!..» — голос Шатунова ударил по перепонкам как кувалда. Звук был таким плотным, что казалось, он сам по себе толкнул машину.

Самвел дёрнулся от неожиданности. Его рука инстинктивно рванула руль. Левое переднее колесо попало на пятно чёрного льда, предательски блестевшее в лунном свете.

Времени на испуг не было. Егор увидел, как мир за лобовым стеклом медленно, плавно накренился. Луна поехала вбок. Сосны, стоявшие на краю обрыва, вдруг стали расти горизонтально.

— Бл... — начал кооператор сзади, но не закончил.

«Рафик» пошёл юзом. Он не перевернулся, он просто соскользнул с дороги, как кусок мыла с края раковины. Элегантно. Без визга тормозов.

Невесомость. Желудок подпрыгнул к горлу. Этюдник художницы оторвался от пола и завис в воздухе. Шатунов продолжал орать, захлёбываясь эхом в тесном салоне: «...ТЫ ВСЕ МОИ ТАЙНЫ ЗНАЕШЬ!..»

Удара не было. Не было скрежета металла о камень, взрыва бензобака или хруста костей. Тьма внизу приняла их мягко.

ЧВАК.

Звук был такой, словно гигантский сапог наступил в густую, тёплую грязь. Свет фар мгновенно захлебнулся в чём-то сером. Луна исчезла. Музыка оборвалась на полуслове, сменившись шипением, а потом — абсолютной, ватной тишиной..."

"... Прошло, по ощущениям, минуты три. Тишина давила на уши. Туман стоял стеной, не двигаясь. Егор поднялся первым. — Время, — коротко бросил он. — Пора. Он махнул рукой в правую сторону, туда, где дорога чуть уходила под уклон: — Если других предложений нет, идем туда. Там вроде спуск, логика подсказывает, что с горки идти легче, чем в горку, да и люди обычно живут внизу, а не на небе. Возражения есть? Возражений не было. Бабка только громче запричитала по-армянски: «Тер аствац, огиир мез...» (Господи боже, помоги нам...), но покорно потянула свои сумки.

— Ой... — вскрик художницы прозвучал неожиданно звонко в этой вате. Она уже поднялась, стоя чуть в стороне и смотрела не туда, куда показывал он, а ровно в противоположную сторону. — Посмотрите. Там… Она медленно подняла руку, указывая в гущу серой мглы слева.

Егор обернулся. Сначала он ничего не увидел — только тот же серый кисель. Но потом туман дрогнул, пошёл тяжёлыми, маслянистыми волнами, словно занавес, который дёрнули с той стороны.

Из серой стены выступила первая фигура. За ней потянулись остальные.

Сначала появился звук — не стук колёс по асфальту, а мягкое, тяжёлое шарканье и глухой скрип, будто дерево тёрлось о дерево. А потом из молока начало выплывать *это*.

Впереди, тяжело переставляя конечности, двигались массивные животные. Быки — или то, что *напоминало* быков. Огромные, с покатыми, мощными холками. Шкуры цвета сырой глины лоснились от влаги. Под кожей перекатывались неестественно раздутые, бугристые мышцы — *как будто* кто-то лепил их из памяти, но забыл детали. Животные дышали ровно, выпуская из ноздрей густые струи пара.

Они тянули телеги. Егор насчитал семь штук. Тяжёлые платформы с высокими бортами, сбитыми из тёмного бруса, *похожего* на старые железнодорожные шпалы. Колёса, обросшие серым мхом — или чем-то, что *выглядело* как мох, — глухо чавкали, вдавливаясь в упругое «мясо» дороги.
Но всё внимание приковывали те, кто управлял этим обозом.
Это были люди, упакованные так, словно шли сквозь кислотный ливень. Ни сантиметра живой плоти наружу. Фигуры кутались в длинные бесформенные плащи из ткани, которая выглядела жёсткой, стояла колом на сгибах и блестела от въевшегося масла и вековой грязи.
На груди, прямо поверх этой одежды, выделялись тяжёлые, матового цвета бляхи, овальной формы, размером с растопыренную ладонь взрослого мужчины. В центре каждой, можно было рассмотреть “Колесо”, похожее на колеса телег, которыми они управляли.
Кисти рук были спрятаны в огромные, грубые рукавицы. Головы караванщиков были наглухо закрыты. У погонщика, ведущего первого быка, лицо скрывала маска из материала, похожего на грубую резину. Ржавая жестяная банка фильтра была вкручена прямо в лицевую часть, превращая голову в вытянутое, тупое рыло. Глаза прятались за толстыми стёклами в металлической оправе, а бляха с колесом на его груди отливала тусклым, холодным серебром.»
Люди на телегах сидели плотными, сбитыми кучами, плечом к плечу, словно стараясь создать единый кокон. На их головах громоздились клёпаные цилиндры и ржавые вёдра, уходящие краями глубоко под жёсткие воротники. Металл был обмотан ветошью, поверх которой на ремнях крепились очки — толстые, круглые, *как будто* вырезанные из консервных банок.
Караван двигался медленно, сопровождаемый тяжёлым сопением животных и сиплым свистом воздуха, проходящего через фильтры. Казалось, сама усталость обрела здесь физическую форму.
Вся группа замерла. Бабка подавилась молитвой. Соска забыла закрыть рот. Они просто стояли и смотрели, как из небытия на них надвигается эта процессия.
Когда погонщик второго быка поравнялся с группой, он натянул повод. Бык встал.
Фигура в маске медленно, всем корпусом, развернулась к обочине.
Мутные стёкла уставились на Егора.
В жестяной банке фильтра что-то щёлкнуло, и оттуда донёсся плоский, глухой голос…
— Шестеро. Все. Короткий жест рукой в брезентовой рукавице: «Ждать».
Рыло с банкой вместо носа прошла вдоль строя. Взгляд сквозь мутные стекла не задерживался на лицах — он скользил по фигурам, оценивая комплекцию и целостность конечностей. Остановился в конце И развернувшись к своим начал жестами и короткими выкриками давать указания. Другие, с ведрами на головах начали молча перегружать ящики с одной телеги на другую.
Софья стояла, вцепившись в ремень своего этюдника так, что пальцы побелели. В ватной тишине раздался всхлип. Бэмби, прижавшись к Кооператору, прошептала, давясь слезами: — Валера... я сейчас описаюсь... Мне страшно. — Терпи, — сквозь зубы процедил Кооператор, не поворачивая головы. — Терпи, дура, не вздумай. Софью словно ледяной водой облили. Чужой животный страх срезонировал с её собственным. Она вдруг поняла, что её саму колотит мелкая дрожь, а низ живота сводит спазмом. Никаких мыслей о картинах, композиции или цвете. Только холодный, липкий ужас и желание сжаться в комок, чтобы не потекло по ногам.
Караванщики закончили.
Егор видел, как «Рыло Босс» подошел к освободившейся телеге. Резким движением откинул тяжелый, промасленный полог тента, из соседней повозки вытащил ком тряпья и швырнул его на дно, к ногам группы.

— Одевайтесь.
Егор поднял край. Плащи. Ткань стояла колом, воняло кислым жиром. Караванщик ударил кулаком себя в грудь, в железную пластину. Раздался глухой звук. — Десять ударов, — бросил он равнодушно. — Потом едем. И, не оглядываясь, пошагал к головному быку.
— Живо! — выкрикнул Егор. Схватил балахон, сунул Софье. Второй начал натягивать на себя. Ткань была ледяной, жесткой как жесть. Остальные завозились, натягивая вонючие мешки. — В телегу! Под тент! Егор буквально закинул Софью на платформу. Подсадил Бабку. Кооператор ввалился внутрь, таща за собой Бэмби. Рафик, путаясь в полах плаща, перевалил через борт армянский скарб.
Едва ноги Рафика скрылись под навесом, ось скрипнула. Быки дернули. Телега пошла. Егор рванул к заднему борту, ухватился за край и рывком перебросил тело внутрь, больно ударившись коленом. Полог тента захлопнулся, отрезая их от внешнего мира. ..."