Читать онлайн "Я не жалею"

Ты знаешь, где ты?

Простой вопрос. Детский, почти. Но попробуй ответить честно — и окажется, что слова кончаются раньше, чем ответ успевает сформироваться. Потому что «где» — это не координаты. Это не город, не страна, не сторона конфликта. Это то, что остаётся, когда всё внешнее убрать.

В июле 2014 года мир получил этот вопрос в полный рост. И не нашёл ответа.

Завеса встала по границам суверенных государств за одну ночь — прозрачная, незримая, высотой чуть больше пятидесяти двух километров. Она не останавливала людей. Она не останавливала грузы. Она делала только одно: взрывчатка, пересекая её, переставала быть взрывчатой. Порох тлел. Тол горел без ударной волны. Боеприпасы превращались в бесполезный металл.

Мир держался на праве сильного взорвать всё, что мешает. И вдруг оказалось, что этого права больше нет.

История не терпит сослагательного наклонения, но обожает иронию. Те, кто привык двигать фишки по чужим доскам, не умеют проигрывать молча. Они умеют только менять правила — или делать вид, что меняют.

Украина не смогла взять Донбасс — боеприпасы, пересёкшие границу, стали грудой металла прежде, чем дошла команда «огонь». Израиль, загнанный Завесой в собственные мандатные границы 1947 года, нашёл ответ в глине и металле — двенадцать голем-конструкций громили иракские города, пока армия их разбирала по частям и находила внутри записки с адресами отправителя. США, потеряв Афганистан образцово — с документами, с эвакуацией, с сохранением лица — немедленно начали искать, где вернуть потерянное. Нашли в Корее.

Это была ошибка.

Китай усмотрел возможность ликвидировать промышленного конкурента и «одолжил» Киму часть флота. Северокорейская артиллерия, которую никто не додумался убрать от Сеула, сделала своё дело. Россия силами Тихоокеанского флота вежливо объяснила Японии, что театр военных действий закрыт для посторонних. В «акте отчаяния» южнокорейские военные ударили крылатыми ракетами по плотине «Три ущелья» — большинство сбили, но не все. Вода пошла вниз по течению. Триста пятьдесят миллионов человек в зоне бедствия. Восточная Азия выбыла из Большой Игры на десятилетие.

Разъярённый дракон попытался ударить в ответ. Российские противоракеты сняли китайские МБР на старте — не из союзнической любви, а из нежелания наблюдать, как планета переходит в новый формат. Китайские субмарины в самоубийственном порыве разменяли себя на два авианосца и почти все ракетные крейсеры уходящей группировки. Обе стороны получили потери, после которых не говорят громко.

Израиль сгорел 22 июня 2016 года. В символическую дату. За одну ночь. Изнутри — без единого самолёта противника в небе, без ракет, без армий. Семь городов. Всё, что могло гореть, горело одновременно. Выжившие считались единицами и находились на улицах пригородов. Международное расследование обнаружило в двух местах отпечатки тел, образовывавших круг — двенадцать по периметру, один в центре. Сожжённые изнутри.

В Тегеране аятолла объявил о возрождении зороастризма. Стоя в таком же круге из тринадцати человек в белых балахонах.

Мир застыл. Двуногое без перьев снова приручило огонь. И если Прометея не просматривалось — кто дал спичку?

Ответа не было. Зато были новые вопросы, и они множились быстрее, чем кто-либо успевал их задать.

Способности появлялись не у тех, кого ждали. Не у учёных, не у военных, не у людей с допуском и погонами. Они липли к тем, кому было хуже всего жить в прежнем мире. К депрессивным подросткам. К сектантам. К озлобленным одиночкам. К тем, кто давно перестал понимать, где он — и кто.

Правительства судорожно создавали отделы, писали регламенты, пытались вписать необъяснимое в уставы. Они всё ещё пытались ехать на поезде, который уже сошёл с рельсов.

Россия устояла.

Не потому что была мудрее или праведнее — история давно разучилась раздавать призы за праведность. Просто континент умеет переживать бури, которые сносят острова. Выходы к морю с каждой стороны света. Глубина вместо периметра. Привычка держаться за счёт того, что внутри — больше, чем снаружи.

Завеса сыграла за неё. Почти случайно. И очень легко было принять эту случайность за правоту.

Россия стояла и смотрела, как горят чужие дома. И в этом спокойствии не было жестокости — была усталая привычка человека, который уже видел, как горит его собственный дом. Который знает: главное — устоять. Главное — остаться собой.

Вот только никто не задал вопрос: а кто — «сам»?

Пока выстраивались структуры и отдавались приказы, пока правильные люди занимали правильные должности — магия уже была здесь. Тихая. Неудобная. Совершенно не интересующаяся регламентами.

Она не спрашивала разрешения.

Она просто ждала. И задавала свой вопрос — каждому, кто оказывался достаточно сломлен, чтобы наконец услышать.

Ты знаешь, где ты?

Ты знаешь, кто ты?

Одни молчали. Другие отвечали чужими словами — привычкой, рефлексом, приказом.

Но иногда находился кто-то, кто останавливался.

И начинал искать честный ответ.

Даже если потребуется пережечь душу в пепел.

Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно — просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю — после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер — лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд — и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать — пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли — хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

— Соседи будут довольны, да? — раздался ехидный голос из-за спины. — Чего не спится?

— А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке — и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

— Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, — Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. — Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды — босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

— Соседи разъехались, — сказал я. — Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула — против воли, это было видно — и подошла ближе.

— Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился — задрал штанины до колена.

— По-прежнему две.

— Тебе не идёт, — она вернула мне подачу без паузы. — Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

— Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно — погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала — но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

— Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

— А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? — я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. — Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

— Да, инвалид! — она не повысила голос — просто припечатала, тихо и точно. — Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

— Давай-давай. — Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. — Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

— Остынь. — Она демонстративно сплюнула. — Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика — и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся — всё, стоицизм трубочкой скрутил?

— Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

— Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

— Вылечили. — Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. — Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два — другую. Это вылечили?

— Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами — как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу — это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

— Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

— Люди и хуже страдают, — сказала она наконец. — Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется — ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле — как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

— Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед — звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать — но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции — и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же — дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал — не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида — плохие советчики, это я знал. Знал — и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю — финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре — по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением — в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры — и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации — достоверной, фальшивой, перемешанной — что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей — как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла — молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию — ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок — удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

— Кто там? — крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» — не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый — из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так — просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность — что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды — как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

— Вы кто такие? — не нашёл я лучшего вопроса. — Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса — прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», — успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой — неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги — видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала — так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня — как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно — без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

— Что «всё»? — спросил я.

Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.

— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?

— Угу.

— Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

— Клюшкой. Лезвием.

— А второго?

— Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.

— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

— Угу.

— Как?

Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

— Какой цвет? — спросила наконец.

— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

— Ок, — сказала Настя.

Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.

Я открыл рот.

— Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

— Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

— М-м.

— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

— Из другого полушария?

— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

— Но вудуисты же...

— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

— Наполовину, — сказала она. — Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.

— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.

— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

— Выглядит стройно. Но что-то теряем.

— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?

— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.

— Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

— Твою мать, — сказал я тихо.

— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.

— Телефон, где телефон?!

— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.

— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.

— Потом. Сейчас пригодится.

— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...

Я не стал вникать и двинул в дом.

Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.

Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.

Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.

Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.

Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.

Ну и дела.

Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.

Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.

— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.

— Что-что?

— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.

— Многообещающе.

Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.

— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.

— Это почему? Джедай?

— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.

За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.

Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.

— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.

— Ты тоже можешь?

— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.

— Шмагия. А дышать в щите можно?

— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.

— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?

— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.

Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.

Двор между пятиэтажками встретил тишиной.

Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.

— Брату звонила?

— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.

Мне вылезать было дольше — с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.

— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.

Двор был тих. Слишком тих.

Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.

Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.

«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.

Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.

— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.

Я кивнул.

Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.

— Можешь посканировать вокруг?

— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.

— А брата?

Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.

Я остановился.

Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.

Толик.

Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.

Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.

Тишина.

Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.

Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.

— Толик, родной.

— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?

Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.

Хорошо ему.

— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?

Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.

— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?

— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.

— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.

Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.

Живые люди. Живой дом.

Я покрепче перехватил ружьё.

— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.

С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.

— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.

— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.

— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.

Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.

Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.

Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.

Балкон.

Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.

Подождите. Сейчас не время.

Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.

Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.

Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.

Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.

Новое тело над подоконником.

Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.

Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.

Из глубины квартиры — Настин стон.

Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.

Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.

Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.

Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.

«Настя», — успел подумать я.

Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.

Толик.

Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.

В висок мне прилетело по касательной.

Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.

В тумане — картинки. Отдельные, без связи.

Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.

Встаёт.

Берёт ружьё с пола.

Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.

Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —

Выстрел.

Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.

Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.

И тут Толик завыл.

Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.

Настя упала безвольной куклой.

Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.

Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.

Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.

Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.

На мне.

Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.

Тишина.

Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.

Я подполз к балкону и выглянул.

Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.

«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»

Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.

Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.

Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.

— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!

Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.

Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.

С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.

Я обернулся в комнату.

Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.

Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.

На недоеденном борще.

На всём.

На улице продолжался бой.

В голове сама собой родилась идиотская идея.

Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.

«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.

Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.

Руки делали всё сами, голова была занята другим.

Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.

Надо было объяснить. Хотя бы частично.

У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.

Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.

Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.

Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.

Я выглянул.

Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.

Пять с половиной — шесть метров.

Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.

Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.

Ну и ладно.

Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.

Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.

Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.

Щит упал.

Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.

Нормально. Это потом.

— Выходи! — донеслось с улицы.

Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.

Глава 2. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.

Не потому что так договорились — просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело — остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному — не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.

Во дворе работали.

Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня — негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие — методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели — магическое пламя не спешило признавать поражение.

Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка — пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.

Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих — их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.

Прохожих задело меньше — нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.

Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.

Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед — тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.

Настя и Толик пока не вышли. Но племянница уже выглянула из окна и помахала — всё в порядке. Я кивнул в ответ. Не в порядке, конечно. Но живые и на ногах — это уже что-то.

К нам из подъезда вышел полицейский в чине подполковника.

— Курите? — без предисловий спросил он.

— Я нет, ребята курят, — отозвался за всех лейтенант.

— Серёга, — протянул руку подпол.

Мы по очереди крепко её пожали, представляясь. Лейтенант оказался тоже Сергеем — он чуть усмехнулся этому совпадению, но промолчал. Бойцы — Степан, Андрей и Ильяс. Полицейский достал сигареты, протянул пачку бойцам. Те взяли по одной. Прикурили.

— Спасибо, ребят. — Подпол снял фуражку и почесал макушку — жест человека, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. — Если бы не вы, мои бы тут все остались.

Солдаты и лейтенант выпрямились — негромко, сообразно моменту:

— Служим России.

Подполковник вернул фуражку на место. Отсалютовал им — коротко, без пафоса. Выдержал паузу. Специально?

— Как же это всё так сложилось? — снова начал он.

— Серёж, тебе кто позвонил? Оттуда? — перебил его лейтенант.

— Оттуда, — поморщился подпол. — Причём напрямую, не через руководство. По тому телефону, который и звонить-то не должен.

— Вот и нам тоже — «оттуда». И тоже видишь, что собрали: часовых, дежурную смену. Пацаны даже не отдохнули.

— А где все?

— Отпуска у офицеров, полигон у молодых. Дежурный и выделил наряд сообразно имеющимся силам и средствам.

— А ты чего сидишь и молчишь? — обратился Сергей ко мне.

— А хрен его знает, товарищ майор, — ответил я расхожей фразой, которая бесхитростно разрядила обстановку. Бойцы переглянулись. Лейтенант чуть опустил плечи — напряжение ушло на полтона. — С одной стороны — это вокруг моего семейства каша заварилась. С другой — не будь вот этого всего, у вражин минимум ещё один маг появился бы.

— Значит, всё же докатилось и до нас, — задумчиво пробасил подпол. — Я, когда сводки читал — до последнего надеялся, что шутки это. Проверка лояльности, психику тестируют. Уж больно по телеку ересь завиральная транслировалась. Магия всякая, заклинания. Знаешь, как психика сопротивляется очевидным, но нежелательным вещам.

— Угу. А еврейские города тоже не верил? — вклинился лейтенант.

— Ну там знамо дело — тактическое ядерное, или объёмно-детонирующие, а потом следы замели.

— Ну ты и конспиролог, — засмеялся военный.

— Ты поработай с моё в органах — и не такой пурги насмотришься.

— Как у Гая Ричи?

— Ха. Как у Джима Керри — тупой и ещё тупее. — Подпол бросил окурок, растёр подошвой. — Ладно. Я так понимаю, особо со мной делиться никто не хочет?

— Прости, Серёж. У нас самих с гулькин хрен. Да и скоро кавалерия прискачет — там нарежут, кому что и сколько можно, согласно наряду.

— Это да, — неожиданно спокойно согласился подполковник.

Я добавил:

— Я, понимаешь, сам только сегодня в этот ухокрут попал — с племянницей и племянником. Да так, что, похоже, обратного пути не будет.

Подполковник окинул меня оценивающим взглядом. Было понятно, что он уже успел подняться в квартиру и что-то разузнать — у Насти, у Толика, а может просто посмотреть на то, что осталось от нулей.

— Ты с ружья-то сколько завалил?

— Я? Одного. Второго — племяшка, пока я зубы собирал.

Он кивнул, машинально отмечая что-то. Улыбнулся уголками, как бы сам себе. Но я знал, что мои мысли для него не тайна.

— Одного в кустах мы видели, одного БТРом смяли...

— БРДМ, — машинально поправил лейтенант.

— Да какая, нафиг, разница. Одного твой Ильяс пулемётом снял на подъезде.

— Он да. Пулемётчик от бога.

Ильяс, задорно щурясь, прошептал негромко — но так, чтобы все слышали:

— Нам, татарам, что самогон, что пулемёт...

— ...Лишь бы с ног валило, — закончил за него полицейский и грустно улыбнулся. Улыбка была настоящей — усталой, без дежурности. — Ладно. Я так понимаю, ещё парочку вы магией в квартире разнесли?

— Правильно понимаешь, Серёж. Но объяснить это с точки зрения физики правдоподобно не смогу. Пока версия такая: у этих монстров биохимия частично построена на какой-то иной дряни. Когда мой племяш «запел» — вошёл с ней в резонанс. Заставил вибрировать или греться. Ну и, если эта химия была во всех клетках — вскипев, разнесло в пыль.

— А с чего ты это взял вообще? — изумился лейтенант.

— А они утром ещё троих вальнули у него во дворе, — за меня неожиданно ответил полицейский. — Одного пополам развальцевали, одному голову оторвали, одного шокером спалили. — Он помолчал секунду. — И непонятно, зачем им столько поддержки понадобилось, когда у них ещё один маг в колоду влился.

За этими словами скрывалась провокация. Внимательные цепкие глаза на нарочито простодушном лице — со скорбной по погибшим бойцам миной — были так же уместны, как понтифик в мечети. Это промелькнуло на мгновение, как будто он намеренно дал мне это увидеть. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю.

— Так в том и проблема, — ответил я ровно. — Повторить эти трюки не могу — ни сил, ни понимания. Не настоящий я сварщик, дяденьки. Да и Настя моя в присутствии вот этой дряни, — я ткнул рукой в сторону валяющегося обрубка, — толком применить магию не может.

— Ну можешь повторить или нет, а мага ты ловко вырубил, — перевёл разговор Андрей. — Я даже не понял, что ты хочешь делать, но по жестам решил — надо сконцентрироваться.

— Угу. Племяшка объяснила: барьер пропускает то, что маг не считает опасным. Подумал — если устроить ему санитарную обработку, потеряет концентрацию, на время отключит защиту.

Полицейский слушал — не просто слушал, запоминал. Я видел, как это работает: глаза фиксировали каждое слово, раскладывали по полочкам, откладывали на потом. Профессиональная память. Хорошая.

— По-хорошему, я должен вас всех сейчас загрести в околоток.

Я невольно улыбнулся — представил его в дореволюционном мундире, с усами. Околоточный надзиратель. Он заметил улыбку и чуть приподнял бровь, отмечая мою реакцию.

— Но смысла не вижу, — продолжил он. — Сейчас прискачет моё начальство из Краснодара, ваше — из штаба. Твоё будущее начальство из Москвы уже совершенно точно летит.

Он бросил на меня изучающий взгляд.

— Или бывшее?

Имя Тюрина Настя произнесла ещё дома — вскользь, между объяснениями про щиты и нулей. Просто факт: проект курирует Антон Афанасьевич. Я тогда не среагировал — некогда было. А сейчас, когда подпол произнёс это своё «бывшее» — что-то внутри сжалось само, раньше, чем я успел это остановить.

Не страх. Скорее — то ощущение, когда понимаешь: вот оно. Началось. И обратного хода действительно нет.

Оба офицера это заметили. Конечно заметили.

Пришлось немного раскрыть карты. Благо, их по сути и не было.

— Возможно и так. В зависимости от того, приедет Антон Афанасьевич или нет. Настя мне сказала, проект он курирует. Раньше он курировал меня.

Я задрал штанины.

Не за сочувствием — за пониманием. Чтобы не объяснять словами то, что объясняется одним взглядом. Вот документ. Вот цена. Вот почему я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит.

Мужчины смотрели на мои ноги как на Бабу-Ягу в исполнении Милляра. Ужас, но от него не оторвёшься. Одёрнув брюки, я продолжил:

— Как вы понимаете, я не в сильном восторге.

— Отказаться, как я понимаю, будет не вариант, — жест лейтенанта в виде похлопывания по нагрудному карману выдал в нём завязавшего курильщика. Полицейский протянул ему поредевшую пачку, но Сергей, махнув головой, отстранился. Лучше не возвращаться.

— Думаю, даже опции такой не будет, — грустно усмехнулся я и потянулся к не успевшему убрать сигареты Сергею.

Выкурив в три затяжки и не почувствовав абсолютно ничего — ни вкуса, ни успокоения, ни даже лёгкого головокружения, которое бывает после долгого перерыва — я забычковал окурок и встал, чтобы отнести его к мусорке. Тело делало правильные вещи само, пока голова была занята другим. Спиной ощущал взгляд внимательных глаз подполковника.

Запиликал телефон. Я обернулся — подпол разговаривал, прикрывая трубку рукой.

— Нет, не пускать. Ни с группой, ни саму. В принципе не пускать. Сказать не под запись, что всё в порядке. Изолировать. Технику аккуратно изъять, убрать в пределах их видимости. Самих рассадить в машины. Телефоны не давать. Всё, действуй.

Как бы извиняясь, он убрал телефон и, пожав плечами, сказал:

— Мать семейства прискакала. И не сам-друг, а съёмочной бригадой.

Я снова поразился речевым оборотам полицейского. В моём окружении людей, которые щеголяли бы такими словами и оборотами, точно не было. В его — интересно, откуда бы взялись.

— Потерпит чуточку, чтобы истерики не разводить и следы в квартире не заметать. Твоим я тоже сказал, чтобы заперлись и не выходили, — успокоил меня полицейский, увидев, что я смотрю на него. — А то мало ли что.

Вероятно, Насте и Толику он тоже не сильно доверял — опасался, что выкинут что-нибудь эдакое, не понимая важности момента. Да и пустить мать двух магов — могло закончиться глупостями. Я важно кивнул. Удовлетворившись, подпол повернулся к военным.

— Товарищ лейтенант, — обратился Степан, сконфуженно глядя на командира. — Нам бы оправиться.

Лейтенант поднял вопросительный взгляд на подполковника — признавая его старшинство и передавая право решать. Вопрос явно застал того врасплох. В голове полицейского явно крутились варианты, но в квартиру моих родичей он их пускать не стал. Повернувшись в поисках, как мне показалось, вчерашнего дня, он обратил внимание на убивающегося за машиной соседа.

— Можно вас на минутку? — подозвал его Сергей.

Сосед послушно подошёл с поникшими плечами. Они отошли в сторону, негромко поговорили. Я не прислушивался — но из разговора сосед вышел окрылённым. Что именно сказал ему подпол — осталось тайной, но результат был налицо.

— За мной, орлы, — неожиданно командирским голосом скомандовал сосед солдатам.

— Товарищ лейтенант, разрешите передать вам оружие?

— Только никому об этом, Ильяс, — лейтенант показал на пол в машине около себя.

Солдат поставил разобранный пулемёт, на всякий случай убрав затвор в пустой подсумок.

— Ай, татарин, ай да молодец, — загорелись глаза у офицера. — Выкрутился. Идите, только не задерживайтесь.

— И, Михалыч, — панибратски вдогонку соседу махнул рукой подполковник. — Ни-ни!

Сосед виновато кивнул и повёл солдат в подъезд.

Лейтенант, о чём-то задумавшись, сидел, склонясь над пулемётом без затвора. Неожиданно выпрямившись, спросил полицейского — как будто пытаясь застать того врасплох:

— А откуда ты Алексея знаешь и его руководство?

Мне было тоже очень интересно. Я скосил взгляд, изображая незаинтересованность.

— Долго ж вы соображали, — улыбнулся Сергей. — Отец мой с его шефом одноклассниками были. Вот Афанасьевич меня в своё время и попросил приглядеть, когда вот этот фрукт после лечения домой вернулся. И присмотрели. Год назад пару орлов на взлёте подобрали.

— Да ладно?! — не выдержал я. — И что с ними стало?

— А хрен его знает, товарищ капитан, — засмеялся подполковник, вернув мне колкость. — Я ж в ваших делах ни шахер-махер, и орлов не мы стреляли, а ваши, конторские.

— М-да, — только и осталось сказать мне. Я и не знал.

— Угу, а не бросил бы контору — знал бы, — нравоучительным тоном начал было Сергей, но я его оборвал.

— А может в Москве бы и дотянулись — под боком, самоуверенности больше. А тут сколько у нас, сто тыщ населения, даже с учётом отдыхающих — всё заметно.

— А Антон говорил мне, что у тебя в котелке смазка делом занята. Только направление некому придать, — вынес вердикт полицейский. — Но ничего, сейчас, наверное, засадят вас за три стены безвылазно, пока человеков не сделают. И пойдёте добро наносить.

— Да какое добро, — вступился лейтенант. — Ты же сам видишь, что технически грамотное отделение этих магов уделать может.

— То-то я смотрю, вы прям уделали. Во-первых, за одного такого урода два экипажа под ноль ушли, плюс травмы и переломы. Магу, тварюке, щит вообще не мешал ребят поджаривать. Во-вторых, ты каждому пацану КПВТ или ДШК на спину не навьючишь, чтобы вот так — раз и в дамки. БРДМ по каждой улице не пустишь, и ты давно оборачивался, чтобы на свою шушлайку посмотреть? Маг помер, а колёса тлеют. И на броне дыромаха, из Печенега такую не сделаешь. И это один человек. И то — хрена бы вы взяли падлу без него. И ещё в квартире четверо, мало тебе? Ты бы пусть даже и на бэтээре четверых с разных сторон фиг бы сделал. И что-то мне подсказывает, что ствол бы они узлом завязали при необходимости, а потом и вас выковыряли. Так что пока не найдём стабильную управу на таких вот Гарри Поттеров — только своих растить и беречь, пока в мир не выпустим.

— Да как же их растить, когда за каждым охота идёт, — лейтенант махнул рукой и в запале зацепил меня. Скроив извиняющуюся мину, добавил: — За каждым жителем военных не приставишь, да и с полицейскими невелика разница.

— Ну, надеюсь, яйцеголовые разберутся. Вон, видишь, семейный подряд целый нарисовался, — подполковник на ходу менял стили речи, не допуская неестественности ни в одном из них. — Может и сделают выводы. Или детектор какой придумают, будем как с пеленгаторами по улицам ездить, засечки ставить. Или вы вместо самолётов своими РЛС будете отражённый маг-сигнал ловить. Ваше ПВО кому сейчас нужно, когда самолёт только кирпичей насыпать с неба может?

— Э-э-э, начальник, не гони коней. А ну как буржуи пучковое оружие присобачат. Не смотри, что бабло на всякую фигню распиливают — а если нащупают пакость какую? Да и хим.оружие они никуда своё не дели. Бактериологическое. Ну и с моря зайти легче лёгкого.

— Да-да, Шестой флот в Каспийском море.

— А если не Шестой. А если через Азербайджан и Турцию да через Каспий? А если из Мраморного моря да томагавками через Босфор? А Камчатка, Сахалин, Приморье? Не, товарищ подполковник, неправы вы. В корне.

Тот снова снял фуражку и почесал макушку. Протянул руку Сергею.

— Не прав. Прошу прощения.

Лейтенант уважительно встал, пожал руку и спокойно, даже чуть меланхолично ответил:

— Всё в порядке. Мы часто видим только часть картинки и мыслим в её категориях. Я до сегодняшнего дня сам считал магию чем-то далёким, как будто где-то есть отдельный сказочный мир, который с нашим не пересекается совсем. А тут на тебе. Расскажи кому — не поверят.

— Да и рассказать не сможешь, думаю. Отчёт начальству, подписка о неразглашении. Внеочередное звание или пара. Медаль. Бойцам сержантов и отпуск по неделе. Лексею — орден, впридачу к имеющемуся, племяннице его тоже, мелкому — спецшкола. Так что останется магия сказочным миром.

Подпол настолько буднично и меланхолично описал ближайшее будущее, что мурашки построились на хребте и под барабаны прошествовали вниз к копчику. Я встряхнулся.

— Ну или подашь прошение, перейдёшь в органы, станешь опером, будешь командиром группы захвата. Пацанов тебе отдадут, с глаз подальше, чтобы секретчикам меньше возни было. Будете охотниками за охотниками. А там и до тактика дорастёшь, если повезёт раз-другой и себя проявишь.

— Не лечь бы вот как они, — махнул головой лейтенант на укрытые тела, оставленные там, где их застигла смерть.

— А это, солдат, уже от тебя зависит в большей степени, — философски заметил полицейский. — Ты вон на нашего героя дня взгляни. Думаешь, он о своих ногах в нынешнем виде мечтал, когда на службу шёл. И всё равно — хромой, кривой, а своих защищал. Все там будем. Отец мой... — он на миг запнулся и замолчал. — Ладно, что уж там. Живы будем — не помрём.

— Долго ещё тут куковать-то? — как бы про себя пробурчал лейтенант, но Сергей срисовал его недовольство.

— Погодь, ещё набегаешься. Отдыхай пока время есть. Сейчас должны эксперты подскочить, они начнут фотографировать да замерять, походишь, посмотришь, разомнёшься, — военный поморщился, как от нашатыря. — А мы с Лексеем к родне его поднимемся. Погоди — если вы с караула, то небось голодные? Давай позвоню, пиццу попрошу привезти.

— Да мне кусок в горло не полезет, а бойцы, наверное, не откажутся.

— Ты давай себя голодом не мори, потом некогда будет. Да и по трупам тебе бегать смысла нет, чай не в анатомическом театре, — я вновь ощутил, что подполковник не на своём месте. Как будто он под прикрытием, а сам является немалой шишкой в иерархии конторы — с хорошим «верхним» образованием, интеллигентной семьёй не первого поколения. Но свои мысли решил оставить при себе. Может быть, потом пригодится. Последнее слово в голове прозвучало с отчётливым эстонским акцентом.

— Хорошо, — как бы нехотя, но с отчётливым облегчением согласился Сергей, и полицейский подозвал одного из сержантов, стоявших в оцеплении.

Передав ему указания, подполковник помог мне встать, и мы пошли к подъезду. Оттуда как раз выходили солдаты — оживлённые, переговариваясь вполголоса, но с тем особым подъёмом, который бывает после адреналина, когда всё уже позади и тело ещё не успело устать. Чуть прислушавшись, я понял: у соседа они обнаружили «мастерскую», где тот ставил опыты по перегонке всего, что возгоняется. Теперь обсуждали невыносимую тяжесть бытия, которое не оставило им возможности попробовать это великолепие. На ближайшую увольнительную маршрут был уже спланирован — даже если он завершится на гауптвахте.

Я смотрел им вслед и думал: вот только что была война. А они уже живут дальше. Правильно делают. Так и надо.

Мы вошли в подъезд.

Сейчас он был другим. Утром, когда поднимались с ружьём, — просто коридор с чужим линолеумом и запахом чужого борща. Сейчас за стенами гудело: телевизор на втором этаже, детский топот над головой, с третьего тянуло луком и маслом со сковородки. Люди возвращались к себе. Или не уходили никуда — просто снова стало можно шуметь.

Жизнь продолжалась, пока мы воевали. Хорошо.

Я набрался смелости и наглости:

— Полковник, — я намеренно, по моде девятнадцатого века, опустил «под» — и мой визави глазами дал мне понять, что двигаюсь в правильном направлении. — Ты очень непохож на мента. Речь, манеры, жесты. Как будто тысяча ролей и масок. Нопэрапон. Ты не простой полицейский.

Он засмеялся. Я опешил — а он смеялся, щедро разбрасывая эхо по стенам подъезда и собирая его, чтобы снова отпустить. Хлопнул меня по плечу, улыбнулся:

— Нет, ну, блин, первый раз меня видит — и уже такие заявления. Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят.

Он снова снял фуражку, потянулся рукой к макушке — и засмеявшись как мальчишка, остановил жест, скрутив мне дулю.

— Не простой, парень. Совсем непростой. Если кратко — направление «Н».

— Управление? — переспросил я.

— Ты не слышишь? — посерьёзнел он. Затем снял очередную маску — всё-таки смутив меня. — Направление. У нас нет чёткой структуры и иерархии. Занимаемся сбором информации о таких как ты и твои родичи — в местах постоянной работы. Фоном взаимодействуем друг с другом по горизонтали, передавая данные таким как Антон Афанасьевич. Для вот таких непоняток жёсткая конструкция и не нужна. Тем более — приходится всё это фоном, а не отдельной должностью в штате.

— М-да. А почему не контора этим занимается?

— Так контора не резиновая, в каждую деревню агента не посадишь. Проще тихонько приглядывать за общим фоном.

— Понятно, — протянул я.

По привычке оценил информацию — быстро, по верхам. Сказано не всё. Не всё правда. Но то, что есть, рисовало картинку — более-менее рабочую.

— И много вас таких?

— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Может, я кого-то проверяю, может, кто-то меня. Может, я один тут. Меньше знаешь — мягче падать. Тебе как никому это должно быть понятно. — Он помолчал. — Ты уж извини, что я так прямо, по рабоче-крестьянски. Я читал твоё дело в рамках доступного. Молодец. Не скурвился, не полез в петлю и не начал искать как «отомстить».

Я промолчал.

Про «не скурвился» — это он меня переоценивает. Характер у меня и до того был не подарок, а после стал таким, что я и сам себя не всегда узнавал. Не злость — злость прошла довольно быстро. Что-то другое, мельче и противнее: я перестал отвечать на звонки. Сначала избирательно, потом почти на все. Приятели отваливались сами — один раз не дозвонился, второй, третий. Родители звонили исправно, и я отвечал — но так, чтобы разговор не затягивался. Только Настя не отставала. Приезжала без предупреждения, лезла со своим — моим — кофе и своими вопросами, и своим «Лёшенька», которое сегодня утром попало точно в цель.

Мы поднимались медленно. Нога, натруженная за утро, ныла — требовала таблетку. Последние полгода я себя пересиливал, врач пугала сердцем. Сергей шёл рядом, не торопил, не заполнял тишину. С ним можно было молчать — я это понял где-то между этажами. Не симпатия ещё — просто: не надо ничего объяснять. Редкое качество.

Он понял моё молчание по-своему.

— Я и Афанасьевичу говорил ещё год назад: пацана нужно назад возвращать. Не на месте ты. В системе и пользы принесёшь, и сам себя нужным ощущать будешь.

— И ты, Брут?! — я ошарашенно смотрел на подполковника.

— А что, кто-то ещё тебя ангажировал? — моментально среагировал он.

— Утром Настя признавалась — это её рук дело, когда год назад меня обратно звали.

— Ха! Ну тогда тебе точно туда дорога. И не занимайся ерундой, не копи обидки. Жизнь — она не только розы и песни. Иногда жертвовать приходится не только пешками, но и ферзём. И не спрашивая ни пешек, ни ферзей.

Полицейский задумался о чём-то своём. Я смотрел прямо перед собой — на ступеньки, на чужой линолеум — и краем глаза поймал: в углу глаза блеснула неоформившаяся слеза. Он не стал её прятать. Не заметил сам — или решил не замечать. Я тоже не заметил.

— Я подумаю, — не нашёл ничего умнее я.

— Подумай, парень, подумай, — вдохнул Сергей, когда мы подошли к квартире. Он постучал длинной дробью — и дверь, пролязгав замками, открылась.

У порога стояла заплаканная Настя. С ружьём со взведёнными курками, стволами в пол.

— Свои, — как мог, улыбнулся я.

Ружьё с грохотом упало на пол. Мы с Сергеем — по обе стороны двери, неговоря ни слова, просто тело само — прижались к стене, ожидая выстрела.

— Ой, — долетело изнутри.

А затем Толик из глубины квартиры заорал:

— Наська, дурында!

К счастью, ружьё не выстрелило. Я выдохнул — и только тут понял, что рефлекс сработал сам, без участия головы. Надо же. Не забылось.

На Настю было больно смотреть. Она настолько завиноватила себя, что выглядела бледней выцветшей скатерти, которой накрыла диван — чтобы не сидеть на грязной бурой пыли, оставшейся от нападавших. Пыль покрывала всё: стены, потолок, пол, рисунки на холодильнике, недоеденный борщ на кухне. Всё.

— Там ваша мать приехала, — начал подполковник. — Но не сама, а со своей кавалерией.

— Узнаю mama, — на французский манер произнёс Толик. — Настя рожать будет — она репортаж сделает...

— Дурак, — обиделась сестра и ткнула его локтем в бок. Но своей цели он добился — лёгкий румянец начал возвращаться к девушке.

— В общем, я их разместил по машинам, технику изъял, людей приставил. Если хотите — приглашу её, но одну.

— Нет, — решительно и хором заявили племянники. — Не нужно.

И в ответ на вопросительно поднятые брови полицейского пояснили: мать, если в ней репортёра выключить — в такую клушу превращается, а тут такой бардак, что либо сама в обморок упадёт, либо истерику такую закатит, что мы создание потеряем.

— Лестная характеристика, — заметил Сергей.

— Достаточно мягкая, — подтвердил я. — Но ты ведь не просто так меня сюда позвал? Хотел что-то с нами тремя обсудить?

— Да, — не удивился моей проницательности подполковник. — В принципе, ничего страшного. Просто хотел предупредить: к вам ко всем будут пытаться подступиться — репортёры, знакомые в сети, друзья и приятели неожиданно вспомнят о вашем существовании. Вы всех таких товарищей тихонько бортуйте в сторону — как в «Бриллиантовой руке»: очнулся, гипс, закрытый перелом. А мне их адреса, телефоны, никнеймы. Потому что за такими знакомыми могут скрываться и незнакомые.

— Мистер Джон Ланкастер Бек, — продекламировала Настя.

— Именно, — расцвёл полицейский. — И хотелось бы таких людей нейтрализовать до попыток применения батона.

— А если я обратно уеду на учёбу? — спросила девушка. — Да и Толика, наверное, придётся забрать?

— Думаю, там к вам тоже будут искать выходы. Поэтому первое правило — не доверять никому.

— Мне можно, — съёрничал я.

— Тебе — да, — серьёзно отозвался подпол. — Мне — только когда подтвердит ваш куратор, который должен скоро прилететь из Москвы. Поэтому я сейчас уйду руководить процессом, а вы останетесь тут втроём — ждать Антона Афанасьевича. Ружьё не убирайте. И постарайтесь восстановить способности — хотя бы какую-то часть.

Сергей повернулся к двери. Прошёл пару шагов — и остановился.

— Берегите друг друга.

Сказал тихо, не оборачиваясь. Надел фуражку, поправил. Вышел — и уже с порога улыбнулся ободряюще, напоследок.

Дверь закрылась.

— Лёш, — племянник впервые назвал меня по имени. — А нас правда в Москву заберут?

— Скорее всего, да. Вы с Настей — насколько я понимаю, уникальный пример магов-родственников. — Настя кивнула. — Да и я тут к вам прилепился в какой-то мере. Будет обучение, изучение, тесты. Может, получится придумать на основе такого сродства, как находить потенциальных магов — или наоборот, детектировать чужих, чтобы не давать им творить что хотят.

— Прикольно. А мать с нами пустят?

— Вряд ли, — сказала Настя. — У нас там были молодые подростки. Днём в школе, вечером в расположении.

— У вас там казарма, что ли?

— Нет. Скорее общежитие с отдельными комнатами-студиями, общей столовой, несколькими помощниками по хозяйству. Народ самый разный — и по возрасту, и психологически.

— А моего возраста там есть кто-то?

— Да, два пацана.

— Я не пацан! Я парень!

— Ага, парубок, — почему-то на ум пришло слово из лексикона покинувшего нас Сергея. — Ну пусть парень. Шебутные, дурные — обоих выловили на улице, когда хулиганством с применением магии занимались. Сейчас, конечно, тоже ума нет, но ответственность осознают. Тем более, за проступки могут и спецбраслеты нацепить.

— Какие спецбраслеты? — живо поинтересовался Толик.

— Я не должна, наверное, говорить, — начала Настя, — но сейчас проверяется разработка: нашли случайно, что какой-то состав блокирует применение магии, если браслеты из него надеть на руки. Создаёшь заклинание, а энергию из себя выпустить не можешь. И чем сильней пытаешься — тем быстрее гасится эмоциональная часть.

— Прикольно. А ты надевала?

— Да, мы все тестировали. В наказание — только Сашка и Никита. Потом как шёлковые были пару недель.

— Надо думать, — заметил я. — Я тут один раз смог применить магию — а уже руки чешутся что-то сделать, проверить, испытать себя. А тут мочь и уметь — и у тебя отбирают возможность. Это как руки лишиться.

Я поймал взгляд племянника на мои ноги.

Осёкся. Скомкал фразу.

Он смотрел виновато — понимал, что спровоцировал. Я постарался не подавать виду, но внутри что-то закипело — тихо, без слов, просто жар откуда-то снизу, из живота, поднявшийся к рукам. Я смотрел на Толика и видел молодого себя, а за этой фигурой проступал инвалид, который не мог завязать развязавшийся на улице шнурок.

Ладонь стала горячей. Я не заметил — просто держал рукой бортик дивана и думал своё.

— Лёш, ты чего?! — раздался голос Насти.

— Что «чего»? — спросил я — и попытался опереться, чтобы встать. Одёрнул руку. Бортик дивана тлел — обугленный, по форме повторяя контуры ладони.

— Ты сжал его, и он начал дымиться, — прокомментировал мой ошалелый вид племянник.

— Я ничего не чувствовал. Просто в мозгах дурная злость крутилась.

— Угу, вот и выход нашла. Тебе с таким поведением браслеты будут как родные.

— Подожди. Я же ни заклинания не говорил, ни жесты всякие. Я видел, как маг оперирует огненными стрелами. У меня ничего такого не было.

— Вот и будешь опытным кроликом. Расскажешь, как сжимал, как поджигал. Распространишь опыт.

— Да ну вас, — махнул я рукой.

На пол сорвалась капля тёмного пламени — потухла в полёте, не оставив следа. Племянники вздрогнули, опасливо отодвинувшись на полшага.

— Ты не обжёгся? — набравшись смелости, спросила Настя.

— Нет. Даже странно — скорей почувствовал, что оно отличается от нормальной температуры. Ладонь чистая, смотри.

Она внимательно осмотрела кожу. Толик принёс ковшик воды и вылил на едва дымящийся подлокотник.

— Кстати, о магии. У нас тут стёкол в этой комнате целого не осталось. И дверь на балкон расстеклилась.

— Я уже думал об этом. Такое ощущение, что в момент инициации Толик влупил магией — инстинктивно заставил кремний резонировать и греться. И в этих нолях кремния в виде кристаллической решётки было столько, что хватило испарить всё, что было вокруг в структуре. Ты помнишь кристаллы в луже крови — похожие на песчинки? Мы не пострадали, потому что у нас кремний не формирует кристаллических структур в молекулах.

— А почему кремний? — перебил племянник, не дав сестре вставить слова.

— И как ты химию сдавал, двоешник?

— У нас её ещё не было.

— М-да. Страшно подумать, что будет, когда начнётся и ты начнёшь это делать целенаправленно.

В глазах парня заплясали огоньки, отогнав тоску.

— Только трусы поверх трико не надевай, — поддела его сестра.

— Ну, Настя-а, — обиделся брат. — Такую мечту обломала.

— Ну ты не супермен в суперсемейниках, я не вондервуман в вондербра. У нас тут в России климат другой. Ватник, ушанка, валенки.

Наш пир во время чумы прервал негромкий стук дверей автомобиля — с улицы, приглушённый расстоянием. Я прошкандыбал к балкону.

Двор внизу жил своей жизнью — невозмутимо, без оглядки на то, что здесь происходило несколько часов назад. Солнце стояло почти в зените. Оцепление держалось, эксперты ходили с папками, кто-то фотографировал. БРДМ всё ещё стояла криво — на спущенных, так и не потушенных до конца колёсах.

На капоте сидела кошка.

Рыжая, лохматая, совершенно невозмутимая. Она щурилась на солнце и методично умывалась — лапой по уху, лапой по уху — как будто рядом не было ни оцепления, ни тел под брезентом, ни запаха горелой резины. Один из экспертов прошёл мимо, покосился на неё. Кошка покосилась в ответ. Никто не сдвинулся с места.

Я стоял и смотрел на неё дольше, чем следовало. Мир не перевернулся. Он просто продолжал быть.

Проморгавшись от солнца, я понял, что упустил момент, когда прибывшие вошли в подъезд. Поспешил в комнату. В коридоре уже слышались уверенные шаги — минимум трёх человек, одна из которых женщина: цокот каблуков выдавал с лестницы.

Глава 3. Май 2017. Ейск. Юг РФ.
Толик тоже услышал цокот каблуков — и, видимо, решил, что это мать. Дождавшись условного стука, открыл дверь.

Ожидания были обмануты.

На пороге стоял Сергей. Рядом — мой прежний куратор, Антон Афанасьевич. За ним — помощница с папками: Евгения Мироновна, кажется. Толик замешкался, спохватился, поздоровался.

— Добрый день, молодой человек, — дружелюбно отозвался генерал. — Позволите войти?

Стоявший сзади Сергей едва заметно кивнул. Племянник посторонился.

Вошли. Антон Афанасьевич мельком оглядел комнату — привычно, как человек, который делает это всегда и не замечает, что делает. Взгляд Сергея задержался на почерневшем подлокотнике. Бровь поползла вверх. Я всегда завидовал этому умению — спросить молча и ждать, пока сам не сознаешься. Чуть пожал плечами, развёл руками — виноват, мол, само вышло.

— Здравствуйте, Антон Афанасьевич, — я протянул руку.

— Здравствуй, Алексей, — пожал неожиданно крепко, по-дружески, как будто не было никакой дурацкой эскапады. Повернулся: — Привет, Анастасия.

— Привет всем, — немного устало сказала помощница, кивнув. — Евгения.

— Анатолий. — Племянник закрыл дверь, вернулся. — Вы простите, я сейчас стулья с кухни принесу.

— Я помогу, — отозвался Сергей.

Ушли. Антон Афанасьевич воспользовался паузой мгновенно.

— Ты изменился, — констатировал он. — Но по-прежнему считаешь всех виноватыми.

— Возможно. — Я постарался не накручивать. — Но мы все здесь не для этого. Так ведь?

— Так. — Он не стал спорить. — Но я всё равно вынужден спросить: старые обиды довлеют — или ты способен разговаривать спокойно?

Я вспомнил слова Сергея про пешек и ферзей. И его глаза, когда он это говорил. На секунду окунулся в себя — вынырнул.

— Способен. — Пауза. — Честно.

С кухни вернулись Сергей и Толик со стульями и табуреткой. Расселись. Генерал с Евгенией — на стульях. Сергей с племянниками — на диване. Я — на табурете. Ноги, которым некуда было деваться, напомнили о себе. Антон Афанасьевич подождал, пока все устроятся, и начал.

— В первую очередь — спасибо всем, — начал Антон Афанасьевич. — Спасибо, что выжили. Что смогли дать отпор и не упустили. Краткую выжимку мы получили, по дороге с аэродрома оценили. Теперь нужны ваши мысли — по горячим следам. Всё, что показалось интересным, неинтересным, выбивающимся из общей картины.

— Я начну, — сказала Настя.

Она машинально поправила волосы и выпрямилась — не по-военному, а как человек, который собирается говорить и хочет, чтобы его слышали.

— Во-первых, атака шла с разных сторон. Только это нас и спасло — маг и нули обретались в разных точках города, точка сбора была во дворе, и слепки ауры уже были загружены заранее. Евгения, несмотря на включённый диктофон, что-то писала в блокноте — быстро, не отрываясь. Или зарисовывала? Я попытался незаметно вытянуть шею, но обзор загораживала папка.

— Во-вторых, мне хватило сил сопротивляться давлению троих нулей и выдать один разряд. Перед этим мы с Алексеем крепко поскандалили, я была на грани врезать ему. Ну и вчера мы немножко много выпили. — Она чуть покраснела. — Не знаю, относится ли к делу. Ещё непонятка: у Лёши инициация прошла без внешних проявлений — как будто скрытно, и для меня, и для напавших. Его для них будто не существовало, он даже давления не почувствовал и смог в ближнем контакте применить магию. И с нулями что-то не так — их кровь с кристаллами, цвет нечеловеческий. Как будто их переделали во что-то иное, оставив только внешность. — Слова начали опережать мысль, окончания смазывались, речь сбивалась на скороговорку: — Они были другие внутри, понимаете, не просто зомби, там что-то сделали на уровне состава, на уровне крови, это важно, это—

— Анастасия, — мягко остановил её генерал. — Здесь что-то из ряда вон?

Она выдохнула. Кивнула в мою сторону — виновато.

— Алексей, когда распсиховался, сам не заметил, как подпалил подлокотник. Вот этот. — Она ткнула пальцем в обугленное дерево. — Просто сжал руку — и всё.

Я перебил племянницу:

— На самом деле — было напряжение, и ему нужен был выход. — Не столько распсиховался, сколько... — Я помолчал. Привычка — окунуться в прошедшее и осмотреть себя, как чужого. — Эмоционировал сверх меры. Пламя меня не обожгло, хотя контакт с кожей был плотный. Это мне показалось важным.

— Что ещё? — Евгения подняла голову от блокнота.

— Было ещё одно. Непроизвольное. — Я чуть помедлил, подбирая слова, которых, строго говоря, не существовало. — В конце разговора, уже снимая напряжение, я смахнул с пальцев каплю тёмного пламени на пол. Сам того не хотел. Просто — вышло.

— Это всё?

— Нет. — Я посмотрел на генерала. — Не знаю, должно ли так быть, и испытывал ли это кто-то ещё. Но когда мы с Настей подходили к дому — у меня было ощущение, что ткань реальности набрякла. Как натяжной потолок, когда сверху заливает. Ждёшь, что вот-вот прорвёт.

Антон Афанасьевич подобрался.

— Это не додумка «после драки»?

— Нет. — Я выдержал его взгляд. — Вы меня знаете. Я условие под ответ не подгонял.

Секунда тишины. Проверял — или просто давал мне услышать собственные слова?

— Принимается. — Судя по тону, это была проверка, на которую я, тем не менее, поддался. — Продолжай.

— Это длилось недолго, потом ушло. Но когда Толик завопил — я, даже в состоянии грогги, почувствовал, как эта... — я покосился на племянников и выбрал слово попроще, — ...эта штука прорвалась и хлынула через него. А он уже использовал поток.

— Занятно, — сказал генерал. — Раньше у нас не было наблюдателей с даром, которые присутствовали бы в момент инициации. — Он повернулся. — Настя, а ты что скажешь про этот момент?

Она потупилась. Было видно, что стыдно — по-настоящему.

— Ничего. Я вообще ничего не чувствовала. Мне не до того было — сюда шли, я за брата боялась. А когда нас тащили — в позе мешка с травой много не надумаешь.

— Аргумент, — заметил с дивана Сергей.

— А когда ты сам дома сражался — что ощущал? Ты же их магией уложил.

— Магией, да. — Я согласился. — Но там была ненависть. Своя, настоящая. Самая чёрная часть — нашла выход. Концентрат. Как у Симонова, помнишь? Сколько раз встретишь — столько убей.

Сергей присвистнул.

— Ты же их первый раз видел. Не знал, что они такое, чем опасны, чего хотят. Откуда такая ярость — незамутнённая?

Мне самому стало интересно. Я попытался вернуться туда — восстановить ощущение, найти корень. И нашёл.

К Насте тянулись руки. К моей Насте.

Что-то из найденного, видимо, проступило на лице — потому что Антон Афанасьевич резко бросил:

— Стоять.

Я вынырнул.

В правой руке мерцала коса — ровно такая же, которой я рассёк того, кто хватал племянницу. Левая уже тянулась перехватить рукоять, довернуть, замахнуться. Убрать всё, что может причинить ей вред.

Коса погасла. Не выдержала столкновения с реальностью — рассыпалась невесомыми искрами.

В комнате было очень тихо.

Толик вжался в диван. Сергей держал правую руку на клапане кобуры. Евгения замерла с полуоткрытым ртом. И только генерал смотрел на меня — с любопытством, почти с удовольствием.

Я нашёл взгляд Насти последним.

Она смотрела на меня со страхом. Не на косу — на меня. И в этом страхе было что-то ещё, что я не успел прочитать — она отвела глаза первой.

— А я тебе клюшку предлагала, — сказала она. — Как акцентуализатор.

Невпопад. Намеренно невпопад — чтобы разрядить.

— А ты хорош, — протянул генерал. — Вот так, без пассов, без вербалки, без рукомашества — подготовиться к бою. Мы бы отсюда не ушли?

— Не знаю, — ответил я, пытаясь погасить начинающуюся панику. — Не могу говорить об этом.

— И это тоже хорошо.

— И, наверное, я перейду к другой части нашего разговора.

Он встал. Прошёлся к окну, вернулся — не нервно, а как человек, которому думается лучше в движении. Попросил Сергея принести чаю. Евгения вызвалась помочь — и стало понятно, что это не про чай.

Дверь на кухню закрылась.

— Для начала — всё сказанное останется только в вашей памяти. Подписку о неразглашении дадите после разговора. У Анастасии она есть, твоя, Алексей, потребует обновления. Анатолий — за вас напишет мать, но отвечать будете вы. По всей строгости.

— А с другими магами можно будет обсуждать? — не выдержал Толик.

— Нужно, — негромко поправила его сестра. — Не перебивай.

Антон Афанасьевич чуть улыбнулся — краем, едва заметно — и продолжил.

Продолжил ходить — мягко, негромко, размеренно, оставаясь всё время в поле зрения.

— Я возглавляю подразделение с двумя направлениями. Первое — изучение паранормальной активности и постановка её на службу. Разведка, аналитика, сбор информации — в том числе через смежников. — Короткий кивок в сторону кухни. — Второе — формирование боевого подразделения. Маги, оперативники, спецназ. Учатся взаимодействовать, отражают угрозы, превращаются из цивилов в бойцов. Первое получается — в той или иной степени. Второе — из рук вон плохо.

Он помолчал. Не для эффекта — просто дал словам лечь.

— Радует только то, что на той стороне не сильно лучше. Магические способности липнут к людям, которые в большинстве своём маргинализированы или настроены антисоциально. Наверху проскакивает мнение — вывести магию за рамки законности вообще. Крайняя мера, но понять логику можно. У соседей похожая картина. Реального выхлопа магия не даёт, поставить её на службу обществу не получается ни у кого — за исключением Ирана. Но после того, как они закрылись, крохи информации, которые мы выцарапываем, картинки не дают.

Я слушал и одновременно смотрел на него — не на слова, а на то, что между словами. Он говорил ровно столько, сколько считал нужным. Не больше.

— Как сражаются маги — ты видел. Вас спасают щит и неожиданность. Фаерболы, молнии, броски — хороши для балета. Каких-то реально могучих вещей мы не наблюдаем. Ни у нас, ни на той стороне. Исключения — вудуисты, огнепоклонники, раввины с их големами. И сейчас появилось кое-что новое — у англичан есть спецы по управлению сознанием. — Он остановился — намеренно, давая словам лечь. — Это опасно.

— Также у нас нет возможности вычислять магов, определять потенциал, как-то развивать. С момента образования группы — нашли два десятка человек, потеряли троих в боевых группах, не смогли помешать почти тридцати случаям похищения или ликвидации инициатов.

— Вы вот так выпустили Настю? — не удержался я.

— Остынь, Алексей. — Он не остановился, не повернулся — просто произнёс это на ходу, как факт. — На практике выяснили: уже инициированных магов вудуны вычислить не могут. Фактор инициации влияет на обнаружение — сам по себе. Возможно, твои предчувствия помогут понять, что происходит в этот момент.

Он остановился у стены. Повернулся.

— В общем — хорошего мало. Из хорошего: государство не скупится, создаёт условия. Но мы что-то делаем не так. Топчемся на месте — как слепой с газетой против вооружённого рапирой.

— М-да. А Штаты? Они же должны были воспользоваться ситуацией — плюс весь этот голливудский культ супергероев.

Антон Афанасьевич усмехнулся — коротко, без веселья.

— Супергероика сыграла с ними злую шутку. На одного супергероя вылезло двое-трое суперзлодеев. Индивидуализм, безнаказанность, инфантилизм. Им тоже сложно — по-своему. Плюс они сделали ставку на превосходство одного и команду поддержки. Вслух этого не говорят, но вышло оглушительное фиаско.

Он помолчал — и я понял, что сейчас будет история.

— Слышал про гангстерские войны в Детройте? С полгода назад.

— Латино с неграми делили останки автозавода, — кивнул я. — Я почувствовал привкус фальши в репортажах и не стал вникать.

— Правильно почувствовал. — Он снова двинулся по комнате. — У латино был ушлый лидер — выставлял вместо себя подставного главаря, сам манипулировал эмоциональным фоном толпы. Люди шли за ним как заведённые и не понимали почему. У негров был бывший шоумен — очень неслабо прокачался жечь всё, что попадётся на глаза. Детройт для этого место подходящее — там давно уже есть кварталы, куда полиция не суётся. Готовая арена.

Я слушал и уже видел, куда это идёт — но не перебивал.

— «Партнёры» выпустили своего супермена. — Слово прозвучало как диагноз. — Из подтверждённых навыков: мелкая элементальщина, личный щит на полсотни килоджоулей, либо около полутора в радиусе десяти метров. И с этим цирком они пошли брать территорию.

— Стоп, — щёлкнуло у меня в голове. — Изнутри щита можно стрелять только магией. Значит расчёт был не на огневой контакт.

Евгения, вышедшая с чаем, чуть улыбнулась — краем губ, едва заметно. Будто ждала именно этого.

— Расчёт был на прорыв к ключевым точкам, — подтвердил генерал. — Безопасная доставка, занятие позиций, затем ещё пара рейсов, снятие щита — и победа. Красиво на бумаге.

— Ключевые точки уже были заняты, — пришло мне следующее.

— Заминированы. Первая же многоэтажка, куда эта компания в два десятка человек вошла плотным строем, сложилась. Очень красиво рванула — дважды. Вышли только сам герой и пара бойцов, которые додумались держать его вплотную и не давать сбежать. Вся война была на публику — с единственной целью завалить супермена.

— Крот?

— Скорее крыса. Чистка потом была жёсткой. — Он остановился. Я узнал этот взгляд — не пауза, проверка. — Но ты будешь угадывать, что было дальше?

Я прикинул.

— Бульдозеры. Два-три. Изнутри щита бойцы ничего с техникой не сделают — маг их туда не для огневого контакта взял. Значит он сам технику повредить не может, иначе бы изначально не использовался как паровоз с прицепными вагонами. Гони его по улочкам, дави, не давай остановиться. Будет мало двух — подгони четыре.

Евгения медленно опустила поднос на стол. Генерал развел руками и затем, коротко, без театральности, приложил ладони друг к другу.

— Отлично, Алексей.

Племянники растерянно переводили взгляд с меня на Антона Афанасьевича. Он это заметил.

— Мы спорили о том, сколько информации у Алексея в багаже, и что он сможет на ходу извлечь из неё.

— Я проиграла, — спокойно сказала Евгения. — Опасалась, что на гражданке мозги закисли. Была неправа. Приношу извинения.

Почему-то от этих слов стало чуть теплее — глупо, но факт.

Я потянулся было к тарелке с нарезанным, которую Сергей протянул племянникам, но что-то изнутри догнало.

— Антон Афанасьевич. Я не знаю деталей достаточно, чтобы утверждать. Но — вы не рассматривали версию, что это всё было постановкой?

Генерал мгновенно подобрался. Евгения подхватила блокнот.

— Цель, задачи?

— Наглядно продемонстрировать собственную слабость — и в части силы магов в арсенале спецслужб, и в части неумения их грамотно применить. Показать, что носители дара годятся только на то, чтобы носить трусы поверх трико. — Я говорил осторожно, взвешивая каждое слово — не потому что боялся ошибиться, а потому что версия складывалась прямо сейчас, на ходу, и я не хотел забежать дальше, чем видел. — При этом увести в тень то, что может принести результат при долгосрочной реализации. R'n'd по теме не может быть мгновенным. Но само обладание знанием о нём заставит противников либо начать копать — либо помешать реализации. А значит выгоднее, чтобы противник смотрел на клоунаду и делал выводы про клоунаду.

— Умно, — сказал генерал. — Не лишено обоснования.

— Товарищ генерал, — я чуть усмехнулся, — я понимаю, что вы это для подбадривания. Не верю, что тему не копали до текущего момента.

Тюрин посмотрел на меня — секунду, не больше.

— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.

Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.

— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.

— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.

— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?

Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.

— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.

Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.

Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.

Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.

— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.

По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.

Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.

— Это... правда? — затаив голос, спросил я.

— Да.

— Вся правда?

— И снова да.

Краем глаза я поймал Настю.

Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.

Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.

— Я согласен, — сказал я.

— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.

В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.

— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.

Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.

— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.

— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?

— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.

— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...

Я открыл было рот.

— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.

Я смотрел на него. Ждал.

— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.

Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.

Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.

Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.

— Понял, — сказал я.

Глава 4. Июнь 2017. Москва.

Реальность — бессердечная сволочь.

Не злая. Не мстительная. Просто ей всё равно. Ты можешь выстроить цепочку логики, собрать все аргументы, получить обещание от человека, которому веришь — и она всё равно сделает своё. Без злого умысла. Без предупреждения. Просто потому что гравитация не спрашивает, удобно ли тебе падать.

Настя рассказывала по дороге. Не по просьбе — сама начала, где-то над Волгой, когда за иллюминатором стало совсем серо и говорить о пустом расхотелось.

— Его внучку звали Вера. Ей было шесть. Они жили в Макеевке, сын привёз её к деду из Донецка — там совсем плохо было. И вот она шла мимо песочницы, увидела куклу...

Настя говорила ровно. Профессионально почти — будущий врач, привыкающий отделять слова от того, что за ними. Только руки выдавали — она держала стакан с чаем двумя ладонями, хотя он давно остыл.

Я слушал и не перебивал.

Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.

К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.

— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.

— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.

Она улыбнулась — коротко, через силу.

— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...

Она не договорила.

Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.

Я смотрел в иллюминатор.

Настя держала остывший стакан.

За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.

Реальность. Бессердечная сволочь.

Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.

Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.

Он посмотрел на меня. Я — на него.

— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.

Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.

Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.

Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.

Прошла минута. Другая.

Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.

— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.

В кабинете стало очень тихо.

— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.

— Какую куклу? — вскинулся я.

— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.

Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.

— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.

Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.

Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.

Стояла так, наверное, полминуты.

Потом тихо выпустила нас обоих.

— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.

Секунда тишины.

— Подождите.

Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.

Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.

За дверью послышались голоса — Настин и детский.

— Сколько людей в кабинете?

— Трое...

Михалыч едва заметно поднял голову.

— ...Или всё-таки четверо?

Дверь открылась.

Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.

Взгляд остановился на мне.

— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.

— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.

— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.

Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.

— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.

— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.

— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.

— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.

К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.

Дверь закрылась.

Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.

— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?

— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.

— Алексей, Анастасия?

— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.

Настя подошла ближе.

— Лёш, прости...

— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.

— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...

— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.

Она выпрямилась.

— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...

Она запнулась на долю секунды.

— ...моральный урод.

Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.

В голове перемкнуло.

Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.

Это тоже осталось где-то сзади, на потом.

Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.

Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.

Ударил мне в лицо.

Погас.

Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.

Мы оба замерли.

Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.

Что это было?

Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.

— Тихо, дочка, тихо...

— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!

— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?

Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.

— Вот такой!

На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.

Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.

Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.

В кабинете на секунду стало темнее.

— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?

Я смотрел на свои ладони.

Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.

Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.

Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.

Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.

— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.

Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".

Я не спросил.

Он не сказал.

Работа спасла.

Не в смысле исцелила — в смысле дала чем занять руки и голову, пока остальное приходило в себя. Антон Афанасьевич, не комментируя и не объясняя, открыл мне доступ к материалам. Не ко всем — но достаточно, чтобы было что читать.

Я читал.

База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.

Это было неожиданно успокоительно.

Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.

Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.

Я поискал его досье.

Яков Сергеевич Амар, тридать один год.

Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.

Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.

Сына назвали в его честь.

Яков Сергеевич.

Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.

Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.

Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.

Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.

Дальше — здесь.

Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.

Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.

Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.

Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.

Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.

Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.

На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.

Я невольно усмехнулся.

Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.

Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.

Я отложил папку и посмотрел в окно.

База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.

Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.

Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.

Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.

Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.

Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.

Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.

Все всё понимали. Никто ничего не говорил.

Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.

Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.

— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.

Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.

Прошло минуты три.

— Яков, — сказал я наконец.

— Яша, — поправил он. — Без официоза.

— Яша. Я не по делу.

— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?

— Буду.

Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.

— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.

— Алексей Тёмников. Лёша — если не по делу.

Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.

— Читал моё досье? — спросил он через минуту.

— Читал.

— И?

Я подумал секунду.

— Такое не придумаешь.

Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.

— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.

— Я — обычная история.

— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.

Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.

Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.

За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.

— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?

Он подумал. Не для вида — на самом деле.

— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.

— А падать приходилось?

Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.

— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.

Я ничего не ответил.

Он не ждал ответа.

Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.

Уходя, я задержался у двери.

— Яша.

— М?

— Спасибо.

Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.

Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.

Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.

— Ты на судака как смотришь?

— С вожделением.

— Уже хорошо.

Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.

Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.

— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.

Не вопрос. Констатация.

— Имею право, — сказал я.

— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.

Я скривился. Он поднял руку — подожди.

— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?

— Могу, — сказал я.

Коротко. Без объяснений.

Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.

Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.

— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.

Яков слушал. Не перебивал.

— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.

За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.

— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.

Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.

— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.

— Могу.

— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.

Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.

— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.

— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.

Я поднял кружку. Он повторил жест.

Мы выпили. Молча.

Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.

Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.

Точка опоры. Координата.

Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.

Механики нашли меня сами.

Не с предложением и не с докладом — просто однажды утром один из них, невысокий крепкий мужик лет пятидесяти с руками в въевшейся смазке, остановился в коридоре и сказал:

— Зайди к нам сегодня. Есть разговор.

В мастерской пахло металлом, машинным маслом и ещё чем-то кислым — химией какого-то процесса, который я не опознал. На верстаке лежало что-то, накрытое брезентом.

— Мы тут ковырялись с остатками пластика, — сказал механик, — отходы кроя, шли в утиль. Яша помог переплавить — немного теряет в свойствах, но не критично. И вот.

Он сдёрнул брезент.

Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.

— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?

Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.

Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.

Я сделал шаг. Другой.

Третий.

— Ну? — спросил механик.

— Нормально, — сказал я.

Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.

Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.

Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.

Двадцать метров. Флажок на финише.

Я побежал.

Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.

Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.

Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.

Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.

Но я бежал.

Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.

Двадцать метров. Просто двадцать метров.

Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.

Я развернулся и побежал обратно.

Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.

В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.

Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.

Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.

Я остановился.

Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.

— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.

Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.

В отличие от экзокопыт — так механики прозвали привод, и название прижилось — ощущение было другим. Не механика, не инструмент. Что-то живое внутри материала тихо кричало: создано для боя.

У меня защемило в горле.

— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.

Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.

Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.

— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.

— Как будто так и было, — сказал я.

Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.

Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.

Это было опрометчиво. Это было правильно.

Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.

Заброневого действия — ноль.

Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.

— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.

Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.

— Есть закончили.

— Подойди к рубежу.

Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.

— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.

Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.

Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.

— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.

Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.

— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.

— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.

Руки сами потянулись.

Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.

Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.

Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.

Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.

— Это что? — спросил я. — И зачем?

Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.

— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.

— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?

— Можно. Если не боишься.

Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.

Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.

— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.

— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.

Я не стал уточнять, где проверяли.

— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?

Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.

Ничего.

Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.

Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.

— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.

Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.

Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.

Я стоял и смотрел на то, что осталось.

Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.

— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.

И вышел.

Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.

Зиновий Егорович кашлянул.

— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.

— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.

— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.

Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.

— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.

Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.

Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.

5 глава. Июнь 2017. Москва.

Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.

Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.

Сирена решила за всех.

Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.

В "Живой уголок" я пришёл последним.

Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.

Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.

Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.

Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.

Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.

Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.

Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.

Это была моя вина. Я это знал.

Кто-то из них сегодня будет напарником.

Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.

Я потянулся за конвертом.

Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.

Я опустил руку.

Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.

Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.

Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.

Обуза.

Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.

Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.

Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.

Антон Афанасьевич вошёл первым.

Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.

Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.

Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.

Зал молчал.

Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.

Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.

Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.

Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.

Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.

— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...

— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.

Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.

В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.

— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.

— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?

— Таня, — Саня тронул её за плечо.

Она не обернулась.

— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.

— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?

— Можно сказать и так.

Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.

— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.

Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.

Я смотрел на них.

Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.

Дети полка.

Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.

Мальчиши-кибальчиши.

Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.

— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.

Треск бумаги. Шелест листов.

Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.

— Алексей.

Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.

— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.

— Маги? — Почему-то было важно спросить.

— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.

Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.

Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.

Вольная охота.

Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.

Охотник за охотниками.

Звучало.

Я пошёл в арсенал.

В арсенале было светло и деловито.

Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.

Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.

С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.

Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.

В пирамиде у стены одиноко стояла шайтан-труба.

Мы переглянулись. Молча. С тем единодушием, которое возникает между людьми, когда никто не хочет быть первым.

Четырнадцатимиллиметровые патроны для автомата весили изрядно — это ощущалось даже в доспехе. А тут ещё эта дура.

Пауза затягивалась.

— Ну раз никто не хочет, — сказал я, — "много дакки не бывает".

— Бывает "мало, но больше не унести", — раздалось из подсобки.

Яков вышел — в своём обычном виде: руки заняты, голова где-то на полпути между здесь и задачей. Посмотрел на нас троих — в броне, с оружием, готовых.

Что-то в его взгляде изменилось. Не тревога — что-то тише. Как у человека, который понимает, что провожает, и не знает, всех ли.

Он поднял руку в воинском приветствии.

Мы синхронно — без капли сарказма, без переглядок — отсалютовали в ответ. Все трое.

— Возвращайтесь, парни.

Просто. Без добавлений.

Мы вышли.

Июньский вечер снаружи всё ещё не мог решить — темнеть или нет. Светло, как будто мир не понимает, что уже пора. Микроавтобус ждал у выхода — неприметный снаружи, армированный изнутри, с местом под трёх человек в броне и ещё на троих сверху.

Панцер-маршрутка.

Я забрался последним. Подцепил шайтан-трубу на скобы и устроился на сиденье, чувствуя, как броня привычно принимает вес тела.

Охотник за охотниками.

За окном поплыла Москва — вечерняя, не ночная, странная в этом июньском свете, который никак не гаснет.

Город, который не спит. И мы вместе с ним.

Загрузились молча.

Микроавтобус снаружи выглядел неприметно — такой ездит по Москве тысячами, никто не оборачивается. Внутри всё было иначе. Стенки армированные, стекло поблескивало напылением — зеркальное, бронированное. Сиденья перепроектированы под доспехи, места хватало на троих сверх нас. Панцер-маршрутка, не микрик.

Вместо пустых мест в салон втиснулся Сергей Степанович — в "Ратнике", с АШ-12 на перевязи. Меньшой брат наших слонобоек. Заметив наши взгляды на оружие, поднял забрало шлема.

— Не парьтесь, щусята. И не из такого стреляли.

Старлей усмехнулся — узнал интонацию. Человек, который это говорит, говорит из опыта, не из бравады. Ильяс чуть расслабил плечи. Я отметил это — и отложил.

Полковник раскрыл планшет.

— Объект — спортивная школа-интернат. Почти две сотни детей, полсотни персонала. — Пауза. — Инициатов предполагаем двое. Предполагаем.

Он произнёс это слово без извинений — просто честно обозначил границу знания.

— Первый вариант — братья. Тринадцать лет, волейболисты, корпус А, спят в одном помещении. Если инициация одновременная у родственников — там. Второй вариант — отец и дочь. Тренер, сорок пять, малосемейка на другой стороне комплекса. Дочь — двадцать два, замужем, микрокампус. — Он ткнул в схему. — Между объектами от двухсот до четырёхсот метров. Одновременное патрулирование всех точек — невозможно.

Я смотрел на схему.

Предполагаем. Вера всю ночь ездила по Москве — семь лет, вытянула из деда всё что он мог дать. Это не данные. Это ребёнок, который сделал больше чем мог, и дал нам направление. Район. Квартал. Дальше — анализ по базе, кто попадает под профиль.

Дальше — туман.

— Лёш, — сказал полковник, — в Ейске ты чувствовал провисание реальности перед атакой. Сможешь повторить?

— Не знаю. Постараюсь изо всех сил.

— Постарайся. — Он скрыл переживание за коротким словом — я это слышал. — Состав сил. Крепость-один и Крепость-два — ударные. По два мага, по шесть бойцов. Идут в кампус и малосемейку, давят сопротивление, держат периметр.

Старлей кивнул — не впитывал, сверял. Человек, который уже бывал в операциях и теперь прикидывал новую схему на старый опыт.

— Спас-один и Спас-два — защитные. По одному магу, по шесть бойцов. Прикрывают, эвакуируют, держатся. При необходимости объединяются для перехвата третьей волны. Фельдшер на борту КП. — Полковник поднял взгляд. — Для нас КП не предусмотрен. Телеметрия идёт в центр напрямую. Я буду на связи.

— Таня с Сашей в Крепости? — спросил старлей.

— Спасы. Лидируют магическую часть.

Я удивился — и не скрыл этого даже от себя. Александра ещё можно было представить защитником — спокойный, выдержанный, из тех, кто умеет держать позицию. Но горячая Татьяна в этой роли — нонсенс на первый взгляд.

В висках полыхнуло эхо.

Шаг вперёд, взгляд фурии, нет – не фурии, там не было злобы, чистая ярость — без паузы, без оглядки на погоны. Вы что, ребёнка к нулям таскали?

Ярость не на кого-то. На ситуацию. Страх за ребёнка. Которого она и не знала толком.

Нет. Не нонсенс. Идея не лишена смысла — если понимать, что её порыв всегда направлен не внутрь, а наружу. На защиту. Горячая — да. Но огонь можно направить.

Старлей кивнул — принял.

Я подумал о том, как Саня накрыл её руку своей на брифинге — быстро, почти незаметно. Забота. Спокойствие. Тоже нужное качество при защите и спасении людей. Но будет ли он лидером.

В голове снова всплыли чужие строчки:

Бремя сильных – укол. Нанести, отразить, сделать выпад.
Бремя слабых – укор. Отступить, бросить взгляд, упрекнуть…

Я не успел додумать эту мысль.

— Противник, — продолжил полковник, — ожидаем минимум двух кукловодов, две стаи нулей. Возможен криминальный элемент с огнестрелом — для сковывания наших действий. — Пауза. — Возможен.

— Возможен, — тихо повторил старлей. Не иронично. Просто зафиксировал ещё одно предположение в общей копилке.

Москва за стеклом плыла светлая, июньская, совершенно не интересующаяся тем, куда мы едем.

Место — вероятное. Инициаты — возможные. Противник — ожидаемый. Время — приблизительное.

Идём не знаю куда, за тем не знаю чем.

В русских сказках герою всегда ставят именно такую задачу. Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что. Убей того, не знаю кого.

Иван-дурак поправил шайтан-трубу на скобах и стал слушать дальше.

— План такой, — сказал полковник. — Подходим к точке со стороны корпуса А. Алексей проверяет место — если тихо, без напряжения, движемся к кампусу. Если там наклёвывается — эвакуация хватает отца, уводит к КП. Вы берёте девушку с мужем, уходите в противоположную сторону ко второму Спасу.

— А где засекли стаи? — спросил старлей.

— Вот здесь, здесь и здесь. — Кляксы на планшете легли недалеко от нашего пути подъезда.

Старлей взял планшет. Смотрел секунд десять — молча, с тем особым выражением, которое бывает у людей, умеющих читать схемы не глазами, а чем-то другим.

— Грамотно. Магов можно ожидать в двух из трёх. Тогда — мы с Ильясом выпрыгиваем вот тут, за двести метров до гнезда, идём на своих двоих. Вы проскакиваете насквозь, мы снимаем возбудившихся. Луна высветит как на ладони — тепловизоры не нужны.

— А если с ними кукловод? — спросил я.

— Тупой — снимем как проявится. Умный — отойдём, дождёмся Крепость-два, они будут рядом. — Старлей говорил быстро, уверенно — человек, который уже делал что-то похожее и знает где обычно ломается. — Смотри, тут чтобы держать дорогу в поле внимания нужно совсем рядом быть. На складе чуть дальше не отсидятся — вспышку проморгают. Это группа прикрытия. Я уверен.

— То есть считаешь — пацанва всё-таки цель?

— Ну посмотри, Серёж. — Он ткнул в планшет. — Вторая и третья группы кампус и малосемейку не держат в фокусе. Они на корпус с детьми нацелены. Явно.

Я слушал и смотрел на кляксы.

Старлей видел поле — углы, дистанции, где встать, откуда ударить. Это был хороший тактик. Может быть — очень хороший.

Но что-то в картинке не складывалось. Не в тактике — глубже. В самой логике расположения.

Я взял планшет.

— Подождите.

Они посмотрели на меня. Полковник — спокойно. Старлей — с лёгким удивлением, но без возражений.

— Смотрите на диспозицию целиком. Группа на дороге — она не для перехвата детей. Дети никуда не едут, они спят. Эта группа для перехвата нашей машины. — Я говорил медленно, проверяя каждое слово пока оно не становилось твёрдым. — Остальные — не вокруг корпуса. Они вокруг наших предполагаемых позиций. Там, где мы должны появиться по логике двух предыдущих операций.

Ильяс чуть подался вперёд.

— Они знают нашу схему, — продолжил я. — Знают тактику. Две последних операции — нас изучали. Измеряли реакции. И если так — то не мы тогда нашли магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития. А сейчас ждут, что мы придём в третий раз той же дорогой.

Помолчал.

— Тогда вы с Ильясом не охотники. Вы — приманка. Вы подходите, мы пытаемся проскочить, получаем от кукловода, вы ввязываетесь как прикрытие — и вот отсюда вас берут. А с инициатами разберётся четвёртая группа. Тихая. Криминал с огнестрелом под прикрытием отдельного мага — пока все смотрят на нас.

В машине стало тише.

Старлей смотрел на схему. Потом на меня. Потом снова на схему.

— Чёрт, — сказал он негромко. Не возразил. Просто — принял.

Ильяс молчал. Я посмотрел на него — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая бывает до первого настоящего страха. Он только что узнал, что его собирались использовать как наживку. И не сказал ничего. Просто сидел и думал. Только пальцы чуть постукивали по цевью автомата.

Я подумал о Спасах.

О Тане, которая встанет в эпицентре с одним магом и шестью бойцами и будет держать. О Сане рядом — спокойном, надёжном, не предназначенном командовать но всегда оказывающимся рядом когда нужно.

Мы в броне пойдём по тылам. Рейд, засада, удар и уход.

Они — останутся стоять.

Без второго мага. Без ударного кулака. Просто — держать.

— Это предположение, — сказал я полковнику. — Я могу ошибаться.

— Можешь, — ответил он ровно, оценивающе посмотрев на меня.

Взял рацию.

В рации помолчали секунду — короткую, но такую, что было понятно: Тюрин не просто слышал. Он уже думал об этом. Может быть — давно.

— А вот это здравое зерно, — сказал генерал. Голос ровный, без спешки. — Очень похоже на то. В двух последних операциях, которые мы провели с положительным результатом, было ощущение — нас изучают. Придерживают основных акторов в стороне, проверяют реакции, меряют возможности. И если так — то не мы нашли тех магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития.

Пауза.

— И что теперь? — Я услышал собственный голос — злой, резкий, с той интонацией которую сам не люблю. — Отдадим своих, чтобы не влезать в ловушку?

— Майор. — Тюрин не повысил голос. Просто произнёс это слово так, что оно заняло всё пространство в машине. — Не кипятись. Ты сейчас боец, не тактик. Поэтому — слушай и запоминай.

Я закрыл рот.

Он был прав. И то что он был прав — злило отдельно.

— Вы высаживаетесь втроём. Выходите на закрывающих ловушку и давите их до того как Сергей рванёт на прорыв. Быстро и беспощадно. Малошумные боеприпасы — лишних подозрений не нужно. Сергей не геройствует — допускает перехват, делает вид что догадался о засаде но не понял где её ждать. Покидает машину — даже если она невредима — и уходит на соединение с вами, уводя преследующих. Вы из засады накрываете хвост. Потом — на соединение с основной командой.

Полковник слушал молча. Старлей делал пометки — коротко, по памяти, как человек которому не нужно записывать, но привычка осталась с учёбы.

— Крепости идут в кампус и малосемейку. Давят сопротивление — нулей там скорее всего не будет, но маг возможен. Спас-один и Спас-два объединяются, перехватывают третью волну нулей и возможного неучтённого кукловода.

Я думал о Тане.

Об объединённых Спасах — два мага, двенадцать бойцов против третьей волны и неучтённого. Звучало лучше чем по одному. Звучало — но не успокаивало.

— На нашей стороне, — закончил Тюрин, — внезапность, новое тактическое применение и уверенность противника что на третий раз мы придём той же дорогой.

Рация замолчала.

— Всё понятно? — спросил полковник.

— Понятней некуда, — бросил старлей.

Мы пожали руки. Коротко, без слов — так прощаются люди которым некогда и незачем говорить лишнее. Водитель остался ждать эвак-команду. Полковник — в машине, на связи, глаза и голос в эфире.

Мы вышли в июньский вечер который всё никак не темнел.

Соболь.

Я думал о позывном секунду — маленький, проворный, себе на уме хищник с характером гораздо большим чем позволяют размеры. Способный поймать добычу, которой не побрезгует и кто покрупнее.

Потом перестал думать.

Где-то впереди, в тени небольшого склада, нас ждал молот — дожидался пока на наковальню ляжет самоуверенная болванка.

Болванкой были мы.

Мы знали.

Не могли не идти.

Сергей и Ильяс шли тихо. По-настоящему тихо — не как в кино, где герои крадутся с преувеличенной осторожностью, а как люди, у которых это просто вошло в привычку. Шаги не слышны на фоне общего шума большого города — а город шумел исправно. Со стороны ТТК доносился постоянный гул транспорта, прерываемый резкими стреляющими звуками поклонников немецкого автопрома, которые в двенадцатом часу ночи считали своим долгом продемонстрировать возможности подвески и движка. Где-то вдалеке завыли сирены — как я узнал позже, намеренно, чтобы создать паразитную нагрузку на слух противника.

Я постарался скопировать манеру движения. Непривычный способ постановки ноги — не пятка, не носок, что-то среднее, перекат — давался едва. Копыто – не ступня. Ощущения контакта не передаёт. Но шуметь я стал заметно меньше.

Прогресс.

В ушах зашелестела рация.

— Соболь-один — Центру. Мы на позиции.

— Центр на связи. Соболь-один, доложите обстановку.

— Центр, видим двоих невооружённых. Судя по позам — нули. Движения не обнаружено. Ведём обследование территории.

— Соболь-один, обход территории запрещаю. Выманите противника на себя, примите по варианту "Глагол".

— Приказ понял. Конец связи.

На внутреннем канале — голос старлея, тихий и деловой:

— Лёш, тебя не чувствуют. Засядешь здесь, за деревом — вторая точка — вот этот лист жести. Мы щёлкнем ближнего, будем отходить, огрызаясь одиночными. Дождись вытягивания всех с территории и вали мага, как только определишь. Пока не выявишь — никакой самодеятельности. Держим дистанцию, чтобы исключить осознанное применение магии. Отбой.

Я не возражал. Не потому что смолчал — потому что он был прав. Он военный. Он тренировался именно для этого. Субординация здесь была не про погоны — про опыт. Мой опыт заканчивался там, где начинался его.

Укрытие нашлось хорошее — семь некрупных стволов, сросшихся в один куст. Наташкино дерево. В условиях ограниченной освещённости куст прятал надёжно. Щели между стволами давали обзор — не идеальный, но достаточный.

Я занял позицию. Проверил автомат. Проверил револьвер.

Стал ждать.

Ждать — отдельное умение. Не просто стоять и смотреть — а держать в себе одновременно спокойствие и готовность, не давая одному убить другое. Спокойствие без готовности — сон. Готовность без спокойствия — дрожь в руках в самый неподходящий момент.

Я не был уверен, что умею это правильно. Но выбора не было — оставалось только попробовать.

За переплетёнными стволами разворачивался чужой вечер.

На той стороне разворачивался боевик.

Не бой — именно боевик. С постановкой, с ролями, с заранее написанным сценарием. Только пули настоящие.

На счёт "три" — едва слышимый в наушниках локального контура — Ильяс и Сергей с лёгкими хлопками завалили одного ноля и подранили второго, перебив тому мышцу бедра. Хромой захромал в сторону бойцов — бессмысленно, как и всё что делают куклы, но упрямо. Сергей и Ильяс отступали, огрызаясь одиночными — не чтобы попасть, чтобы тянуть. Траектория преследования шла мимо моей засады.

Всё по плану.

Маг среагировал — не смог не среагировать. Шандарахнул молнией в направлении моих товарищей. Промазал — или не захотел тратить силу на наверняка.

Тут Ильяс выдал представление.

С задушенным стоном — слышимым отчётливо, но недалеко, в самый раз чтобы долетело до мага — он вскинул автомат, выстрелил одиночным с руки куда-то вверх и упал на спину. Ствол лязгнул на грудь. Сыграно было чисто — я и сам на секунду дёрнулся. Сергей дал короткую очередь, срезал ноля который выскользнул из-за бытовки и наклонился над Ильясом, бормоча что-то пафосное и бессмысленное. Потом встал на четвереньки и потащил "убитого" — а тот, меж тем, извлёк револьвер из захватов и спокойно оценивал пространство наизготовку.

Я смотрел на это из-за стволов и думал: хорошие люди. Правильные.

Маг перебежал к будке охраны.

Я потерял его из виду — кирпичная кладка, угол, тень. Слышал только движение. Потом — тишину, которая бывает когда человек остановился и думает.

Потом он подбросил шарик в небо.

Не боевой — осветительный. Небольшой, яркий, на невысокой дуге. Умно — высоко закинь, увидят с той стороны дороги. А так — только своя территория, залитая светом как операционная.

Он смотрел.

Считывал поле. Искал то, что не вписывается в картину. Проверял — есть ли ещё кто живой, есть ли кому сопротивляться.

Я не дышал.

Сергей как раз скрылся за изгибом местности — голова вовремя пропала из поля зрения. Не вовремя бы — и рассыпающий багряные искры снаряд, который маг выпустил следом, нашёл бы шлем. Заряд ушёл мимо — врезался в столб.

Багрянец вгрызся в бетон.

Я смотрел на это секунду — не мог не смотреть. Не взрыв, не вспышка. Именно — вгрызся. Медленно, уверенно, как что-то живое, которому некуда торопиться. Верхняя часть столба просто сползла и завалилась набок. Провода упали на землю, искря.

Вот с чем я в одном поле.

Бетон. Не дерево, не штукатурка — бетон. Сполз как мягкий.

— Майор, — зашептал Сергей на канале, — костюм клина поймал, пробивает где-то. Ильясу аккумулятор повредило.

Провода на земле. Мокрая поверхность. Замкнуло — и броня, которая держит пули, не удержала наведённый ток.

— Не дёргайтесь, — ответил я так же тихо. — Я справлюсь.

Сказал — и только потом подумал: а точно справлюсь?

Маг стоял за будкой охраны и ждал своей марионетки. Не спешил. Берёг силу. Матёрый, расчётливый, с зарядом который плавит бетон — и он знал это про себя, и знал что мы знаем, и всё равно не торопился.

Засада была не хитростью.

Засада была единственным способом остаться живым.

Через полминуты, дождавшись хромающей марионетки, он двинулся к лежащим бойцам. В руках — новый багряный шарик, так непохожий на огненные стрелы, что были в Ейске. Четверо нулей прикрывали его клином — хромой впереди, списан в расход, его задача принять на себя огонь буде найдётся кому стрелять. Двое по бокам держали мага в тени. С противоположной стороны по кустам шастала последняя кукла.

Я присмотрелся. Женская фигура.

Что-то кольнуло — не жалость, раньше жалости. Просто — зафиксировал. Человек, которого превратили в инструмент. Моя сторона была признана безопасной — меня не чувствовали, не слышали, не искали.

Мне оставалось ждать.

Они шли. Медленно, уверенно — хозяева поля, которые ещё не знают что поле уже чужое.

Десять метров.

Я поймал фигуру мага в прицел.

С трудом подавил совершенно неуместное "ку-ку" — откуда оно вообще взялось, непонятно, нервы наверное — и мягко выбрал свободный ход спускового крючка.

Ждал последние секунды.

Десять метров.

Свободный ход закончился, я дважды потянул спуск, возвращающийся после выстрела — и чётко положил два одиночных в корпус.

Как и говорил Егорович — энергии пули хватило разметать барьер. И врезаться в заготовку огненного снаряда, который маг держал между ладонями.

Вторая пуля поразила его в корпус, когда он был уже мёртв.

Я не отвернулся.

Не потому что хотел смотреть — просто понял, что должен. Это моя работа теперь. Значит — смотри.

Его заряд взорвался изнутри — тем же багрянцем, что сжёг бетон столба. Кожа головы обугливалась мгновенно, обнажая череп. Череп разрушался в буйстве собственного же пламени — медленнее чем казалось, быстрее чем хотелось бы. Руки, грудь — то же самое, но без того адского впечатления, которое производила голова.

Я запомнил это.

Не для кошмаров — просто запомнил. Аналитик фиксирует данные. Даже такие.

На звук выстрела повернулись куклы.

Уже не с тем напором — кукловод мёртв, нити ослабли, осталось только инерционное движение к последней команде. Они рванули ко мне — трое, потому что четвёртого я успел подстрелить, попав в плечо и оторвав руку. Малая дистанция сыграла злую шутку — они были уже рядом, автомат стал обузой.

Я уронил его.

— Егорович меня самолично закопает, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь.

Потянулся к револьверу — и понял: не успею. Трое, дистанция два метра, времени на прицеливание нет. Либо оружие, либо ноги.

Ноги.

Сервомотор взвыл, когда я рванул вверх с колен — самый прыткий уже бил в грудь, удар пришёлся в броню и не принёс ему ничего кроме, наверное, сломанных костей в кулаке, но меня это не порадовало — боль в связках была живая и злая, и именно она додавила последнее что удерживало внутри что-то цивилизованное.

Злоба пришла чёрная, жгучая — не на этих троих, на то что они такое. Не-жизнь на МОЕЙ земле. Посягательство на МОИХ. Отвращение к тому что с ними сделали — и ярость от того что я вынужден это заканчивать.

Апперкот с импульсом движка. Кулак в обрамлении тёмного пламени достиг подбородка — и провалился в пустоту. Глаза врага погасли. Рука дошла до верхней пластины черепа и выломала её с мерзким хрустом.

Я выдернул руку с отвращением.

Развернулся.

Двое оставшихся шли ко мне — не быстро, без напора, как механизм у которого кончается завод. Я смотрел на них и думал об одном — не об угрозе, а о том, кем они были до. Люди. Обычные люди, которых заперли внутри собственных тел и выдали команду идти.

Не враги. Жертвы.

— Не смерть я вам несу, — заорал я на общем канале — громко, неуместно, совершенно не по-военному, — а освобождение!

Коса вышла сама — три замаха, избыточных, злых, последних.

Тела упали.

Как будто по ниткам от мёртвого кукольника наконец пришёл запоздалый приказ — Fini.

Я стоял над ними секунду. Дышал.

Потом побежал к Сергею и Ильясу — они уже поднимались с земли.

— Провода замкнуло окончательно, нас отпустило, — сказал старлей, отряхиваясь. — Нужно Яшке сказать — на мокрой поверхности где-то пробивает.

Тему с моим воплем они благоразумно опустили.

Я был им за это признателен.

По рации прорезался голос полковника — деловой, без лишнего:

— Вы там закончили? Всё чисто, а то время идёт.

— Соболь-один докладывает. Группа уничтожена. Маг и шесть придатков.

Я мысленно отметил — военные избегают нашей терминологии. Создают свою. Как будто обозначают границу — мы про это знаем, но называть будем иначе. Некоторая независимость от того, во что их втянули. Понять можно.

— Центр — Соболям. Выдвигайтесь ко второй группе. Провокацию начать по вашей готовности. Контроль — десять минут.

Пауза. Короткая.

— С Богом, мальчики.

Неуставное. Личное. Тюрин на базе смотрит в экраны телеметрии и отпускает людей туда, куда сам не может пойти.

Я попытался представить себя на его месте — ответственность, постоянный перебор вариантов, сомнения: не перехитрили ли мы сами себя, а вдруг нас? Всё что ты можешь — слушать рацию и ждать.

Мрак.

Я помотал головой и подобрал автомат.

— Ильяс, — сказал старлей, — у тебя штанина на правом бедре дребезжит. Ты не подломил выход перенапряжения когда назад валился?

Сергей посветил налобным фонарём. Присел.

— Да. Щиток сдвинул, выломал две точки из трёх. Провода зажало, изоляцию потёрло. Сейчас погоди.

Он поднялся, подошёл к сосне у дороги — нашёл потёк смолы, подковырнул липкий комок, притоптал на месте контакта.

Я смотрел на это молча.

Броня из керамополимера, которую не берёт очередь в упор. Экзофрейм, который тянет человека с повреждёнными связками. Аккумулятор, рассчитанный на боевую нагрузку. И — сосновая смола вместо изоленты, потому что другого нет и некогда.

Война.

— Броню не спасёт — в утиль, — сказал Сергей, отряхивая руки. — Но до конца боя козлить не будет.

— Центр — Соболю-один. Проверьте аккумуляторы Соболя-три. Критический уровень заряда.

— Ильяс, — старлей обернулся, — ты ходячий луддит. Что у тебя с батарейкой? Почему молчишь?

— Командир, гадом буду — девяносто два процента кажет.

— Глючит телеметрия. Рестартни интерфейс.

Две минуты пока система перезагружалась. Потом — цифра на экране.

Семнадцать процентов.

Центр не ошибся. Семнадцать — это до середины операции в лучшем случае. Заменить аккумулятор в поле невозможно — его вписывали в формы изделия так, что требовались двое и извращённый разум конструктора, который это придумал.

— Вижу один выход, — сказал старлей. — Зарядим в полевых условиях.

Ильяс посмотрел на него. Потом — на автомат, который Сергей поднимал на уровень груди. Голос дрогнул:

— Командир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты проходил тесты, знаешь на что доспех способен. — Старлей повернулся ко мне. — Алексей, включайся. По три обоймы поочерёдно, бери бронебойные — достойных целей для них всё равно не предвидится. Не хватит заряда — ребята добавят в процессе.

В рации — голос с базы:

— Центр — Соболям. С нами Яков. Процедуру подтверждаем. Просим не перебарщивать — испытания на общую усталость материала не проводили. Одобряем шестьдесят выстрелов.

— Соболь-один — Центру. Вас понял. Приступаю.

Я смотрел на Ильяса — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая осталась несмотря на дрогнувший голос. Человек, который однажды поймал меня когда я падал. Который сегодня сыграл собственную смерть так чисто, что я сам дёрнулся.

Я поднял автомат.

Разум быстро нашёл убежище в уютной норе "так надо" — и хорошо. Второй магазин я опустошил уже механически, как будто списывал лишние патроны на стрельбище. Думать о том, что именно делаю, было лишним — броня держала, Яков подтвердил, Центр одобрил.

Так надо.

Доспех не подвёл. В лунном свете — матово-серый, без сколов, без царапин. Как будто ничего не было.

— Сорок восемь процентов, командир, — доложил Ильяс.

Мы усмехнулись — все трое, почти одновременно.

С этим уже можно воевать.

Восемь минут экономным шагом — и мы вышли на позицию.

Сержант срисовал первым.

— Между столбом и покрышкой.

Я переключился в тепловизор — без него не видел. Поза выдавала ноля: расслабленная, без напряжения ожидания, просто стоит и ждёт команды. Сергей нашёл ещё двоих — лежат рядом, слились с землёй, без тепловизора не взять.

Четвёртый оказался на нашей стороне.

Я пытался пристроиться в нескольких метрах от жиденького куста — и он меня демаскировал. Просто повернулся на звук и открыл рот.

Коса вышла раньше, чем я успел подумать. Голова ноля — надвое, беззвучно. Сигнала не последовало.

Я сканировал местность — искал вместе со старлеем оставшихся. И думал — почему маги не чувствуют своих кукол? Связь односторонняя? Неужели за всё это время не нашли способа получать хоть какую-то информацию о потерях — чтобы реагировать, менять тактику?

Странно. Нелогично. Стоит запомнить — разобраться потом.

Потом не наступило.

Пока я думал — ко мне со спины подкрались трое. Тихо, с тем шорохом который я принял за общий фон ночного города. И одновременно — багровый шарик в область ранца с аккумулятором. Два грузных тела врезались сзади.

Двойной результат.

Магический заряд прошил броню и врубился в аккумулятор — всё, доспех мёртв. Литий-ионная батарея сделала то, что положено делать литий-ионной батарее при пробое — взорвалась. Навстречу, в проделанную дыру, аккуратной струёй химического пламени прямо в лицо ближайшему нолю. Выжгла глаза и носоглотку — он упал сразу.

Случайность. Чистая, незаслуженная, спасительная случайность.

Ранец отвалился со спины с резким щелчком.

Я лежал навзничь.

Керамопластовый гроб. Тяжёлый, мёртвый, без питания — не броня, балласт. Руки двигались, ноги — экзокопыта от своего аккумулятора, не от ранца — тоже. Но встать самому, без рычага, без опоры — не выходило. Я попробовал. Потом ещё раз.

Нет.

Соратники не подвели.

Срисовав мага в отблеске вспышек — резонно расставили приоритеты. В два ствола, несколько секунд. Минимум две тяжёлые пули пробили тело кукловода, точку в голову поставил Сергей из револьвера. Второй — зомбак без кукловода — просто молотил по моей броне, игнорируя всё вокруг. Короткая очередь в упор прервала его не-жизнь.

Пятеро оставшихся выскочили, не таясь — и были расстреляны Ильясом как в тире. Пока Сергей переворачивал меня и помогал сесть.

Я сидел на земле в мёртвой броне и смотрел как мои товарищи заканчивают работу, которую я не смог.

Аналитик думал не о том, о чём надо. Боец смотрел не туда, куда надо.

Маг — это случается. Боец — это проживается.

Подъехал микроавтобус. Полковник выпрыгнул — неожиданно легко для человека в Ратнике — подбежал, вперил взгляд под открытое забрало.

— Живой, чертяка. Я как зарево увидел — сразу к вам. А вы тут уже разобрались.

— Угу. Только из меня теперь боец как из...

— Отставить сопли, майор. — Не грубо. Устало и твёрдо — как говорят когда уважают. — Хочешь погеройствовать — возьмёшь защиту в машине. Пейс-Мариной тебе, конечно, уже не быть. Но ребята и без неуязвимости воюют.

Я закрыл рот.

Стало стыдно — и правильно. Я и без брони в Ейске смог как-то. Модифицированный Ратник не набедренная повязка. Экзокопыта работают от своего аккумулятора.

Переодеться — и будем жить.

Пятнадцать бесконечных минут — как там ребята — на переодевание и доклад Центру. Крепости и Спасы уже на позициях, готовятся к атаке. Мы рванули на машине — сберечь заряд Ильяса, поберечь мои ноги. Тактически грамотнее было бы пешком — но мы поехали.

Иногда "грамотнее" уступает "успеть".

На въезде в интернат эфир взорвался.

— Спас-один-один — всем. Есть контакт. Нас прижали. Есть легкораненые. Противник смешанный — минимум два мага, стрелки, нули.

Танин голос — резкий, точный, по форме. Доклад, не крик. Но я слышал в нём то, что она не говорила вслух — прижали по-настоящему, не по плану, держимся.

Сергей открыл окна. В салон ворвались звуки стрельбы — за корпусом с детьми, между ним и хозблоком. Автоматы, одиночные, что-то тяжёлое раз в несколько секунд.

— Крепость-два-один — всем. Контакт. Противник — стрелки с автоматическим оружием, есть маги, нулей нет. Отходим от кампуса к спорткомплексу. Вторая группа пока не обнаружена, выводим на себя.

— Центр — Крепостям. Действуйте по обстановке. Не рискуйте гражданскими. Сохраняйте магов. Точечные контратаки, засадная тактика, контролируйте фланги.

— Центр — Спасам. К вам движутся Соболя. Отводите противника от детей, уходите южнее к забору и на промку. Подавите магов.

Пауза — короткая.

— Центр — Соболям. Выход между зданиями, удар во фланг или тыл. Примите на себя стрелков.

Ещё пауза. Чуть длиннее.

— Алексей. Не геройствуй.

Я принял.

Сергей притопил газ — нас нещадно затрясло. Ведомственная дорога к не самому значимому объекту минспорта не рассчитана на перегруженный Транзит с тремя людьми в броне. Проскочили корпус с детьми — несколько окон уже светились, кто-то проснулся от стрельбы. Повернули направо.

Три минуты — и эфир трещал от всего сразу. Радостные крики, сдавленная ругань, чей-то призыв о помощи — всё вперемешку, как всегда бывает когда план начинает расходиться с реальностью.

Картина сложилась по кускам.

Отступая, маг Спас-два — Александр — воспользовавшись окном, пока рядом не было неподавленных нулей, намочил участок земли по центру зоны ответственности, превратив его в натуральную болотину. Но из-за мискоммуникации не учёл, что два офицера из Спас-один прикрывают отход и не знают о ловушке — и со стрелками врага на хвосте встряли в это безлище. Попытавшись проскочить нахрапом, завязли настолько, что всё на что хватило сил — развернуться и экономя боеприпасы стрелять одиночными в мелькающие тени на границе видимости.

Полковник остановил машину. Старлей исчез раньше, чем мы успели обсудить — моментально, в тени, большим крюком в тылы врага. Просто — оценил и пошёл. Без слов.

Сергей Степанович повернулся к нам с Ильясом.

— Нас уже срисовали, думаю. Рассредоточились. Ильяс — со мной, полукочующая засада. Я стационарно, сковываю. С тебя выход на фланг и тылы. Нулей держи подальше — меня они задавят.

Голос дрогнул — едва заметно, на полтакта. Что-то дотянулось из памяти — какие-то свои болота, свои тени на границе видимости. Я не спросил. Не место и не время.

— Алексей. — Он посмотрел на меня. — Не хочу противоречить приказу. Но если сможешь — помоги ребятам. Кукловоды со своим кагалом давят справа.

Я молча кивнул.

Взял револьвер. Два барабана — в захваты. Автомат — мягко, но твёрдо — оставил.

Старлей посмотрел вопросительно.

— Без экзоскелета и компенсаторов, — сказал я с лёгким волнением, — первая очередь станет последней.

Он кивнул. Понял.

Четырнадцать с половиной миллиметров без сервомоторов на запястьях — это не оружие, это переломы. Револьвер — шанс на дальний огонь, тоже не подарком отдача, но терпимо. Барабан целиком поменять можно быстро. Скромнее. Но честнее.

Проверил заряд в аккумуляторе экзоскелета. Пошёл.

Обходить корпус с детьми — чтобы выйти к Спасам у забора и не попасть под дружеский огонь. Тихо. Экономя боль в ногах — она ещё пригодится.

Впереди стреляли.

Я шёл, экономя боль в ногах — понимал, что ещё пригодится. Поэтому шумел. Серьёзно шумел — экзокопыта в Ратнике без активной компенсации это не кошачий шаг.

Это привело к глупой встрече.

Пара бойцов — не по-нашему одетых, с автоматами — распахнула окно первого этажа. Выпрыгнула на землю. Обратилась ко мне — видимо, решили, что кроме них тут так шуметь некому.

Осознание достигло их несколько позже чем меня.

Испуг мелькнул в глазах — на мгновение, последнее. Мрачный жнец принял их души. Скупо, без лишних движений.

На какое-то мгновение стало легко. Нехорошая радость — что ты, а не тебя. Некрасивая. Настоящая. Я не стал с ней бороться — просто принял и пошёл дальше.

— Соболь-два — Спасам. Иду к вам левым флангом вдоль забора. Минус два автоматчика. Как слышно?

— Спас-один-один — Соболю. Ждём. Моргни на подходе раз-два-раз, чтоб не приняли.

На общем канале — голос старлея:

— Соболь-один — Спасам в болоте. Затаитесь.

Громкий выстрел. Ещё один. Глухая дробь пистолета-пулемёта — короткая, злая. Ещё два выстрела.

— Соболь-один — Спасам. Не подстрелите, иду вытаскивать.

— Спас-один-шесть — Соболю. Не надо. Мы выползем. Займись врагом.

— Принял. Конец связи.

Я шёл и слушал чужой бой чужими ушами — только звук, только рация. Старлей где-то там вытаскивал одних людей из болота, которое наворожил Александр чтобы спасти других людей. Никто не виноват. Война.

Впереди защёлкала автоматическая винтовка — противник сковывал огнём арьергард, обеспечивал подход кукол в ближний бой. С нашей стороны ответной стрельбы не было — или пламегасители, или наши уже перевалили забор и готовили оборону проломов.

Нога провалилась в яму.

Сервомотор скрипнул противно, посадил меня на левую. Я проклял темень, на секунду врубил фонарик — и увидел лаз. Классический, детский — прорытый, чтобы без помех бегать на промку. Края обтёртые, земля утоптана. Пацаны из спортшколы явно пользовались им регулярно.

Мысленно поблагодарил их.

Вслух — проклял собственную неуклюжесть и то что не озаботился предзаписью нестандартных движений в экзоскелет. Просочился на ту сторону кое-как — больше протиснулся, чем прошёл. Закрыть выход было нечем. Оставалось надеяться, что этой дорогой никто не пойдёт.

Два мира в одной дыре в заборе. Дети бегали за приключениями. Я лез в бой.

Примерно оценив, где опорник — моргнул раз-два-раз. Получил подтверждение по местной связи. Подошёл к лежащим пирамидой трубам.

Четверо бойцов. Двое с перевязанными руками — лёгкие, но в арьергарде им будет тяжко. Один сидел, привалившись к трубе — держался, но было видно, что на морально-волевых. Один на позиции, смотрит в темноту.

Татьяна стояла в центре. Не стояла — держала. Спиной чувствовала своих, глазами — периметр. Командир. И последний резерв.

— Привет. — Она говорила быстро, тихо, по делу. — Спасибо за левый фланг. Оттуда раненые отошли, двое на болоте увязли — некем было заменить. Сейчас Саша сменит меня, двинем на правый фланг...

— Стоп. — Я сказал это тихо, но она услышала. — Не части. Не двинем. Я сам пойду.

Она посмотрела на меня. Не с благодарностью — с оценкой.

— Куда ты к чёрту пойдёшь? Там два мага и штук восемь нулей. Территория — чёрт ногу сломит. Со мной хоть ориентироваться будешь по моему состоянию.

— А раненых куда денешь?

Пауза.

Она знала ответ. Я знал, что она знает.

Раненых никуда — они здесь, и кто-то должен остаться с ними. Не потому, что они беспомощны — потому что, одни они беспомощны. Два мага на правом фланге это не та ситуация, когда можно бросить троих раненых бойцов на промке в ночи.

Впереди полыхнуло.

Багровый шарик — знакомый, такой же как тот что развалил столб — прошил две трубы в очередной пирамидке. Третья задержала. На секунду я подумал — промахнулся, не хватило силы.

Не угадал.

Взрывом из жерла вынесло облако дыма и пламени — и ударной волной снесло бойца на линии удара. Он покатился, вывалился из укрытия, остался лежать. Руки шарят по земле — грогги, не понимает где верх.

Идеальный расчёт. Впору восхититься разумом врага.

Второй маг не ждал — метнул разряд. Электрический шнур воткнулся в землю в полуметре от контуженого. Промах — или не рассчитал после взрыва партнёра.

Снайпер не промахнулся.

Громкий выстрел. Звон разлетающегося щита. Предсмертный вскрик — почти одновременно.

Минус один.

Остался один маг. Живой. Не растерянный — уже перегруппировался, уже искал новую цель. Матёрый.

— Соболь-два — правофланговым. Не стрелять. Я прикрою раненого.

Я взял револьвер наизготовку. Стиснул зубы. Тридцать метров — не расстояние, но с экзокопытами без брони каждый метр это скрип сервомотора и боль в связках.

Побегу.

Тонкая женская фигурка обошла меня раньше, чем я сделал первый шаг.

Таня.

Она уже бежала — летела — к контуженому, к бойцу, который шарил руками по земле, не понимая зачем. Быстро, низко, правильно.

— Танька, стой!

Закричал — и сразу понял, что сморозил глупость. Маг услышал. Метнул на голос — багровый росчерк, новый, злой. Меня там не было, но бухающие по земле ботинки выдавали направление. Снайпер попытался выстрелить на вспышку — неверный лунный свет, мельтешение огней в промзоне, не вышло.

— Тут нул...

Танин голос погас.

Как свет в кинотеатре перед сеансом — был, и нет.

Из многострадальной губы снова потёк ручеёк крови — я закусил её и перешёл на галоп. Сервомотор ныл от напряжения. Силы таяли — не те что в ногах, другие, глубже.

Некогда считать.

На Таню налетели сразу двое.

Первый в темноте не разглядел — споткнулся о сидящую в прострации девушку и через неё полетел дальше, кувыркнувшись через голову. Снайпер поставил точку раньше чем тот успел подняться. Тело дёрнулось и замерло.

Второй действовал резче — подхватил магичку. Несмотря на бронежилет, шлем и армированные штаны, перевалил её через плечо как куль и сделал несколько шагов.

Коса полоснула по ногам выше колен.

Долбаный Буратино вертикально сполз культями вниз — ударился о мягкую землю и рухнул лицом вперёд. Таню не выпустил.

Я наклонился над ним.

Глухо вздохнул — не от ярости, просто так надо — и обратился к зверю внутри. Правую руку окутало пламя. Тёмное, неестественное даже во тьме. С диким рёвом погрузил её в тело — кости, плоть, сердце. Нуль дёрнулся несколько раз и затих.

— Это последние, — прокричал из темноты снайпер. — Связи нет. Электрик сжёг всё в радиусе. Электроника сдохла.

Мы остались одни.

Без телеметрии. Без Центра. Без координации. Только темнота, промзона, и где-то там — матёрый маг которого мы упустили из виду пока разбирались с нулями.

Он нас не упустил.

Десяток коротких огненных росчерков — картечью, на звук. Один нашёл бойца. Второй поджёг кучу хвороста за которой скрывался снайпер.

Крики боли. Звук катающегося в пыли тела.

Счётчик рос.

Боец был ещё жив — можно было надеяться на восстановление если сейчас добить мага. Но это был опытный гад, прошедший не один бой. Он знал свои возможности. Понимал возможности противника. И сейчас единственным фактором икс для него был я — тот который без оружия справился с нулём.

Я надеялся, что применения косы и тёмного огня он не видел. Надеялся, что ему нужно полагаться только на слух и зрение.

Сам — потерял его. Отвлёкся на раненого, и теперь не мог сосредоточиться, не мог нащупать где затаился кукловод.

Пат.

Потом понял — даже если магия меня напрямую не возьмёт, раскалённый бронежилет запечёт как картошку в фольге. Я принялся раздеваться — судорожно, шумя неимоверно, проклиная каждую застёжку.

Скинул верхнюю одежду. Шлем. Тянул штаны.

Стрела огня поймала спину. Одна из нового десятка, выпущенного картечью, подсветившей поле боя.

Завязла в поддоспешнике — хоть выжимай, мокрый насквозь. Это не дало ему загореться. Понимая, что нужно пользоваться ошеломлением мага — рывком освободил ноги от бронештанов. Больно.

Уже осознавая, что не успеваю, развернулся.

Маг формировал в руках багровую каплю.

Его лицо — подсвеченное снизу отблесками собственного огня — выглядело искажённой личиной демона японского театра масок. Глаза блестели. Губы хищно изогнулись, обнажив непропорционально длинные резцы. В мирное время над такими зубами можно было только смеяться.

Сейчас это была мерзейшая мощь — завораживающая, не дающая отвести взгляд.

Я двигался как в патоке. Движения отставали от тактов времени — навсегда, безнадёжно. Инстинктивно тянул руки — закрыться, хотя понимал, что это ничего не даст. Видел, как глаза мага разгораются злобным довольством.

Он швырнул шар.

Что-то щёлкнуло в голове — траектория. Не ко мне.

Я повернулся влево.

Татьяна — очнувшаяся от воздействия негатора, пытающаяся сотворить магию — отставала навсегда. Она не успевала. Она ещё не знала, что не успевает.

Багровая капля ударила в правый бок — между печенью и лёгким. Прошила бронежилет как будто его не было. Коротко полыхнула.

Отнимая жизнь.

— Та-а-аня!

Горло рвал звук из насилуемых связок. Припав на едва согнутые колени, я прыгнул.

Через звук раздираемых связок. Через запах сгорающего сервопривода. Через всё что болело и кончалось — сокращая расстояние с врагом.

Нет. Не врагом.

Добычей. Жертвой. Тем, кто посмел отнять у меня — МОЁ.

На лице мага отразился ужас — от того, во что превратилось моё лицо. Порванные в клочья губы. Кровь по подбородку. Что-то в глазах, чего он не ожидал увидеть от калеки.

Я упал на колени — больше не встану — и ударом снизу-вверх воткнул косу в тело.

Не тянул на себя — ровное движение. Насекомое на булавке. Я осознал, что хочу не его смерти.

Я хотел страдания. Чтобы эта мразь прочувствовала, чтобы просила о смерти, чтобы ждала её как капли воды в пустыне.

Руки закололо.

Я подумал — слишком сжимаю призрачное древко. Но покалывание расползалось дальше, глубже. Как лёгкое онемение в отсиженной ноге. Зверь внутри принюхался.

Он не ошибался.

Жертва истекала жизненной силой. Той самой — которая как струя огня выжжет боль и мучения, гной и гниль. Нужно только накопить. Первобытная ярость угасала — как нищий после недели голодания, нанюхавшийся пара плова над котлом. Понимающий, что сейчас нельзя.

Нет, нельзя.

Но потом. Позже.

Тело дёрнулось последний раз и затихло — иссушённым мешком упало на землю.

Хищник принюхался снова. Ещё одна жертва?

Нет.

Не жертва. Член стаи. Самка. Своя.

Хищник завыл в бессильной ярости и пополз — припадая на коленях, по земле, к ней. Самка выглядела жутко. Выгорев изнутри как деревяшка после удара молнии — всё ещё в сознании. Бессмысленно цепляясь за остатки жизни.

Она молчала. Почти не дышала.

Только глаза.

Эти глаза тянулись жить. Хищник завыл снова — понял, что нужно сделать. Но не мог допустить чтобы то что он взял — было растрачено зря. Хотел зарычать: «Уйди».

Самка тянулась глазами.

Самка хотела БЫТЬ.

Хищник разодрал грудь когтями. Рванул зубами упрямую плоть на лапах — кровь выступила из царапин и укуса. Падала тяжёлыми каплями на тело лежавшей перед ним.

Кровь уносила заёмную силу. С ней уходила своя — так было надо. Кровь мертвеца нужно оживить — только тогда она будет иметь силу.

Обещания данные перед лицом мёртвых нужно выполнять.

Там было кладбище. Был дождь. Была бумажка, которую размыл дождь — слёзы неба — и он говорил без неё. Обещал себе и им — сделать всё чтобы таких кладбищ было меньше. Или не было вовсе.

Жизнь за жизнь.

Хищник завыл последний раз — угасающим голосом — и упал на больное место. Чувствовал, как поток сделал первый круг в истерзанном теле.

Темнота.

Потом — удары.

В себя я пришёл от ударов по лицу.

— Вставай! Вставай, сука! Ты что с женой сделал, гнида?!

Александр наклонился надо мной — лицо в пыли и пепле, две дорожки слёз прорезали грязь. Одной рукой держал за ворот поддоспешника, второй бил. Ощущалось как будто побывал у стоматолога-садиста. Болели зубы, губы, челюсть. Солоноватый вкус во рту не оставлял сомнений — лечиться придётся долго и всерьёз.

Я попытался поднять руки.

Они не реагировали.

— Оп-пусти, — пробулькал я.

Видимо это чуть привело его в чувство. Он отпустил ворот — голова упала на землю.

— Я нашёл тебя лежащим на Тане! Ты — почти голый, с порванным бельём, весь в крови и коросте, руки в десятках порезов. Она в крови, с наполовину сгоревшей бронёй. Не дышит. Я... Я подумал что ты... — Он снова зарыдал.

— Я — что?! — Кое-как выдавил я. Говорить было больно. Когда Александр отпустил — стало понятно что и дышать. Грудь саднила на каждом вдохе.

— Что мне было думать?! Ничего... — Он помолчал с полминуты. — Ничего. Прости.

Его взгляд дрогнул — как будто увидел что-то за гранью реальности.

— Та-аня?!

— Саша, ты чего здесь? — Слабый женский голос стал ответом.

Его накрыло.

Видимо сложил в голове факты и домыслы — упал на колени рядом со мной, обнял ноги.

— Прости! Прости идиота. Накажи как угодно — только прости. Прости за Таню...

Я застонал.

Дурацкий бред был не просто бредом. Это нужно было скрыть — от всех, навсегда. Я шевельнул опухшими губами и он, увидев это, наклонился над моей головой.

— Проболтаешься — удавлю.

Темнота наползала с краёв — мягко, неотвратимо.

Охотник за охотниками.

Звучало иначе чем в начале. Тяжелее. Как будто слова прожили что-то вместе со мной и теперь знали то, чего не знали тогда — в машине, с новой бронёй и шайтан-трубой на скобах.

Я провалился в темноту.

Глава 6. Где-то. Когда-то.
Сначала был туман.

Потом — голос.

— Очнулся наконец.

Я сфокусировал взгляд на говорящем. Яков. Сидит в офисном кресле слева, смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся.

Попытался подняться — и понял, что руки, ноги и тело охвачены ремнями. Достаточно расслабленными, чтобы не давить всё время. Но ремнями. Свобода оказалась договором, который кто-то уже подписал за тебя.

— Лежи-лежи. Ремни — для защиты.

— Меня? Или от меня?

— Всё вместе, Лёш.

В общем-то оказалось, что и не шутка. Голос нашего гуру материаловедения был уставший, хриплый — как будто он неделю похмелялся исключительно ледяным пивом.

— Ты потом попроси записи посмотреть. Или не проси, если не хочешь кошмары получить.

— Долго я... тут?..

— Давай я пока ничего не буду говорить. — Он помолчал. — Мы тут по очереди тебя караулим. Настя колыбельные пела. Кирилл похабные анекдоты рассказывал — говорил, у тебя лицо разглаживалось. Ну и так далее, кто во что горазд. Но — Антон Афанасьевич ангажировал первый серьёзный разговор с тобой. И я на его пути не встану.

Я промолчал.

Случившееся в бою уже разобрали посекундно — это понятно. Сейчас будет предложение, от которого не отказаться. Магию такого рода не могут не захотеть люди, которых мне меньше всего хотелось бы видеть рядом. Утаить такое шило даже в армированном керамопластом мешке — невозможно.

— Да ты не жмись. В кровать втоптался, как будто под тобой перина, а не сталь. — Яков усмехнулся. — Мож, медаль дадут.

— За спасение на водах, угу.

Привычная меланхолия возвращалась куда быстрее сил. Правда, без злости — это было что-то новое.

— Брось, все всё понимают. Дураков у нас нет.

— Все переженились?

Язык сработал быстрее мозга. Яков засмеялся.

— Не, не все. Как раз хотели тебе приглашение вручить, когда очнёшься. Но Женька всё делами занята — копошится на работе как мышь в амбаре.

— Ты ей-то про мышь не говори, а то объяснит ху из ху.

Яшкино лицо потеплело — подумал о чём-то своём. Я не стал прерывать.

Присмотрелся к нему.

В волосах — откровенная седина. Под глазами тёмные круги. Лоб прорезали морщины, которых раньше не было — или были, но не так глубоко. Как будто он постарел лет на десять, пока мы не виделись.

Что тут произошло, пока я спал?

И сколько это заняло?

Я пошевелил руками и ногами в рамках дозволенного. Атрофии нет. Слабость — понятно, после того, что я творил в том полубреду. Или это была явь?

Генерал вошёл без стука.

Просто открыл дверь и неслышными шагами прошёл к кровати. Яков подскочил из кресла, уступая место. Тюрин коротко кивнул — мол, здоровались. Для него это было нехарактерно.

Что-то произошло. Либо дела приняли неприятный оборот, либо принято решение, которое бьёт по большинству. В том, что меньшинство при необходимости легко двигается на доске как жертвенная пешка — я не сомневался. Но в остальном...

— Здравствуй, Алексей. — Сухости в голосе не было. Но это ни разу не показатель. — Лежи, не вставай.

Взял пульт с тумбы, щёлкнул кнопкой — кровать подняла меня в сидячее положение.

— Яков, ты пока не нужен. Спасибо.

Маг неуклюже попрощался — покраснел, виновато мне кивнул и вышел.

Мы остались вдвоём.

— Алексей. Перейду прямо к делу. — Тюрин говорил ровно, без спешки. — Сейчас мы поговорим. Как два взрослых человека. Есть вопросы, которые требуют полного доверия и понимания — что происходит, как происходит и будут ли эти вопросы решаться открыто. Банальщину о том, что от разговора зависит твоя судьба — оставим летописцам. Ты парень умный, сам всё видишь. Поэтому — один вопрос. Ты готов к разговору?

— А если нет? Если мне нужно...

— Ванна, кофе и шампанское — не ко мне. — Он произнёс следующее слово с нажимом, обкатал во рту и завершил: — Юродствовать будем потом. Когда договоримся.

Слово прозвучало не как обещание, а как условие.

— Что ж. Лучше сразу, чем никогда.

Очевидно, мой ответ был прогнозируем — генерал едва заметно, одними глазами, улыбнулся.

— Прошу прощения, Антон Афанасьевич. А нас пишут?

— Нет. Я распорядился.

И снова — глаза. Я определённо набирал баллы. Пусть не за обязательную программу, но произвольная тоже может сыграть роль.

— Теперь слушай. Я изложу что мы знаем — ты дополнишь. Если не соврёшь и не будешь играть в игрушки — продолжим.

Он пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд — это было нелегко, но поскольку ничего не было сказано прямо, сверхусилий не потребовало.

Тюрин кивнул. Взял планшет.

— Итак.

Начал читать — ровно, без интонаций, как читают документ, который знают наизусть.

В рамках инициации, при отражении попытки захвата Анастасии Топорковой, Алексей Топорков приобрёл следующие возможности. Канализируя ярость и ненависть с ярко выраженным собственническим чувством — психосоматически на короткое время увеличивать силу, скорость реакции, координацию и самообладание, включая нечувствительность к нейропатическим реакциям в повреждённых конечностях.

Я слушал и думал — вот как это выглядит снаружи. Казённые слова для того, что внутри не имеет слов.

Боевая ипостась канализирует ненависть к пытающимся вторгнуться в его — назовём это «Номос» — в виде косы, используемой как абстрактный дезинтегратор атомарных связей, разрушающий структуру материальных тел. Форма косы является акцентированной сущностью, помогающей концентрироваться и управлять разрушающим действием.

Вторая боевая ипостась — аура в виде тёмного пламени, окутывающего кисти рук субъекта. Искры, отрывающиеся от этой сущности, в контакт с материальными объектами не вступают и эффекта кроме визуального не оказывают. Однако кулаки, будучи окутанными пламенем, дезинтегрируют материальные объекты, разрушая атомарные связи — очевидно посредством локального повышения уровня энтропии, что в ряде случаев приводит к возгоранию объектов в зоне поражения.

Алексей Топорков является уникальным на текущий момент магом — прямое воздействие магии на субъекта не зафиксировано. Под вопросом остаётся его восприятие подавляющих свойств объектов «ноль», восприятие непрямого магического воздействия, а также результата магического воздействия на принадлежащие субъекту вещи.

Пауза. Тюрин перелистнул.

Субъект — белый мужчина, биологический возраст тридцать два года. Холост, бездетен. Несмотря на отличные оценки по результатам учёбы — неоднократные конфликты с однокурсниками и преподавателями, нонконформизм, склонность отстаивать непопулярные мнения. Принимает логические доводы оппонентов и признаёт поражение при доказанной несостоятельности своей позиции. В настоящее время состоит на действительной службе ФСБ. Ранее, в результате выполнения задания, получил травмы ног — несовместимые с психоэмоциональным состоянием — и был уволен с действительной службы.

Я вскинулся.

Я САМ ушёл. Это разные вещи — уволен и ушёл сам. Это принципиально разные —

Взгляд в упор остановил меня раньше, чем я открыл рот.

Короткий. Точный. Как команда.

Я выдохнул. Закрыл рот. Огонь в груди никуда не делся — но место и время для него были не здесь.

Генерал наблюдал за моими внутренними терзаниями молча. Потом кивнул — как будто поставил галочку в невидимом списке — и продолжил.

В настоящее время способности могут быть осознанно вызваны субъектом в следующих случаях: тренировка, демонстрация, боевые действия. Неосознанное спонтанное проявление возможно при яркой эмоциональной нестабильности, вторжении посторонних в «Номос» или демонстрации возможности такового вторжения. Посягательство на людей, которых субъект считает включёнными в «Номос», также расценивается им как вторжение — с соответствующими реакциями.

При этом в сознании субъект демонстрирует приверженность морально-этическим ценностям, составляющим образ мышления русского и советского офицера.

Определить с достоверностью параметры поведения субъекта в моделируемых условиях не представляется возможным. Однако с определённостью можно прогнозировать: в критических ситуациях субъект будет проявлять себя как высший хищник, модус операнди которого подчинён глубоким инстинктам, возведённым в абсолют, без каких-либо ограничений. В более прогнозируемых ситуациях образ действия не будет отличаться от типичного для усреднённого российского офицера.

Тюрин опустил планшет.

Я помолчал секунду.

— Отличная эпитафия может получиться. Вы не находите?

— Всё от тебя зависит. — Он чуть приподнял бровь. — Может быть и запись в ЖЗЛ — для наделённых допуском.

— Заманчиво. А что я за это буду должен?

— Можно считать подарком. Бонус малус — если хочешь.

Латынь в его устах прозвучала естественно — как у человека, который позволяет себе это редко и именно поэтому точно.

— Хорошо. Перейдём к делу. Вопросы задаёте исключительно вы?

— Задай и ты если хочешь. Только подумай — на какой я захочу ответить.

Я мог бы сделать вид что задумываюсь. Не стал.

— Как Татьяна?

Тюрин посмотрел на меня — с тем особым вниманием которое бывает когда ответ на вопрос важнее самого вопроса.

— Не Настя? Она за тебя беспокоилась. И сейчас беспокоится.

— Нет.

Короткая пауза.

— Хороший вопрос. Правильный. — Он кивнул. — Татьяна идёт на поправку. Ей пришлось очень нелегко. И это я хочу с тобой обсудить.

Что-то изменилось в моём лице — я почувствовал это по тому как Тюрин чуть прищурился. Читал. Александр не смолчал — или смолчал, но всё и так было понятно по общей обстановке. Шило в мешке не утаишь, тем более в армированном керамопластом.

— Невосполнимых потерь мы не понесли, — сказал он ровно.

— А снайпер? Которого поджёг последний маг?

— Средние ожоги. Паша молодец. — Антон Афанасьевич на удивление эмоционально вздохнул и поправил фуражку. — Вообще все молодцы.

Человек за генералом показался на секунду — и спрятался обратно.

— И снова правильный вопрос.

— Так вот. Потерь нет. В интернате было четыре инициата. Пацаны и отец с дочкой. Это было неожиданно — но отвечало на вопрос зачем там было столько врагов. Второй ответ на этот вопрос, как считают аналитики...

На этом слове он пристально посмотрел на меня — выжидая. Секунд пятнадцать. Потом чуть заметно улыбнулся и продолжил.

— ...попытка лишить нас мага-детектора и тех, кто придёт за инициатами.

— Погодите. А чего ж они не сбежали — когда стало понятно, что мы не по зубам, что огрызаемся, ломаем стенки ловушки?

— И снова правильный вопрос. Ответ будет дальше. Возможно. И может быть даже правильный.

Я слушал — и считал. Каждый вопрос он разворачивал обратно. Каждый ответ откладывал. Смотрел как я реагирую — сколько во мне себя, сколько Зверя, не включу ли хищника там, где нужен человек.

Проверка. Непрерывная, методичная.

— Хорошо. Что вы выявили на поле боя?

— Нет, Алексей. — Спокойно, непреклонно, потирая переносицу. — Сейчас твоя очередь. Рассказывай, что произошло. С кем. И как. Не спеши. И не юли.

Последние слова были сказаны с выражением глубокой усталости.

Я всё ещё не решил — наносное это или реальное.

Я рассказал. Как вёл бой. Как защитил Татьяну от ноля. Как понял, что иммунитет не поможет от вторичного воздействия результатов магии. Рассказал, как содрогнулся, увидев, что кумулятивное маг-ядро делает с человеком.

Не удержался от подробностей — с каким-то потаённым злорадством увидел, как у генерала заиграли желваки.

Не такой ты и железный, Феликс.

— Дальше! — Голос его звучал воплощённым императивом. Думаю — будь у меня сейчас мурашки, они бы выстроились, сформировав так желаемый генералом ответ.

— А дальше я захотел, чтобы эта тварь не умирала. Не умирала пока не проклянет каждый день, час и секунду которые посвятила магии. Чтобы хотел сдохнуть — истово, так как хотят жить.

— Ты его убил?

— Не убил. Выпил. Не я. То, что во мне.

— Зачем?

Ровный, спокойный тон вывел меня из равновесия.

— Зачем?! — Я слышал собственный рык и не пытался его остановить. — А сами-то как считаете со своими яйцелоголовыми? Кто отказался бы от такого подарка? Жизнь, возможности, аква вита. Да — чужая! Да — запретная. Но это жизнь. Это исцеление. Это жажда! Вы не поймёте.

— Ну и где оно? — Презрительно, точно. — Помогло? Где твои ноги?

Он выводил меня из себя — намеренно, методично. Но Зверь уже вернулся в нору. Здесь не пахло боем. Это было не его дело.

— А вы не поняли, да? — Я делал вид что всё ещё распалён, что купился на провокацию. — Там оно осталось. Всё отдал. Ничего не оставил.

— А если бы мог?

— Не мог. Всё или ничего.

— Но она же тебе никто?!

— Она своя. А свои — святы.

— Ты поборол Зверя? — Антон Афанасьевич встал с кресла. — Ты загнал его и пожертвовал всем ради чужой женщины?

— Какие же вы все... Это и был Зверь.

— То есть?! Ты хочешь сказать...

— Да я не хочу. Я говорю. — Слова шли сами — из того места откуда не врут. — Это не налёт цивилизации. Это Зверь. Ему насрать на ваши счёты. Она — в стае. Она — своя. Она — умирает. Но хочет — быть!

Я снова окунулся в те мгновения. Обжигающая боль умирающей женщины взорвалась в средоточии хищника. Зверь застонал — в беспомощности выискивая ту которой отдал себя. Не найдя никого рядом — обратился в слух. На краю, за тёмной завесой — учуял её.

Успокоился. Свернулся. Удовлетворённо рявкнул — утверждая победу над небытием.

Я очнулся.

Генерал смотрел на меня ошарашенным взглядом. Я не видел его никогда в таком состоянии.

— Зверь. Он ранен? — Спросил он — подбирая слова осторожно, как подбирают осколки.

— Как вы поняли?

— Я увидел его. — В голосе что-то сломалось. — Это невозможно. Комната — один большой браслет, здесь почти весь запас. Это изолятор!

Последние слова он выкрикнул.

Выпустив пар — подошёл к тумбе, нажал кнопки на пульте. Подо мной щёлкнуло в недрах кровати. Ленты ремней ускользнули в проёмы.

Он вернулся. Протянул руку.

— Прости.

Я молчал.

Он стоял — незыблемый как скала. Но ветер и дождь уже сделали своё дело.

Глава 7. Июль 2017. Нижегородская область.

Одежда была сложена аккуратно — стопкой, по-военному.

Военный полицейский поставил её на тумбу. В другой руке держал экзоскелет — бережно, как держат чужое. Не его вещь, не его дело что она значит. Казённое имущество, которое нельзя уронить.

Диагностические диоды горели зелёным.

Кто-то починил. Кто-то потратил время — молча, без объяснений, пока я валялся.

Полицейский поставил экзоскелет рядом. Смотрел в точку на стене где ничего не было.

— Вас встретят.

И вышел.

Я сидел и смотрел на стопку. На зелёные огни.

Почти пятнадцать минут потратил на одевание — руки и ноги после койки не слушались совершенно. Страшно становилось от того, сколько я провалялся. А когда вспомнил лицо Якова с явными следами старения — страх приобрёл форму и поскрёб когтистым пальцем вдоль спины.

Зеркала не было. Лицо ощупал руками — крупных шрамов не прибавилось, волосы отросли после явного бритья под ноль. Зверь рвал кисти рук — попытался найти следы. Только заросшие места от капельниц.

Всё страньше и страньше.

Экзоскелет встал на место с привычным щелчком. Диоды не изменились — зелёный, зелёный, зелёный.

Я подошёл к двери. Прикоснулся к металлической стене — не решаясь взяться за ручку. Металл и металл. Запах ни на что не намекал.

Опустил ручку. Потянул.

Тяжеловатая. Не просто обшита листом.

Вас встретят. Психопомп наоборот — вывел из Аида и ушёл по своим делам. Гермес с армейским личным номером, в нарушение всех должностных инструкций. Он не знал что сделал.

Я знал.

В коридоре стоял тот же мужчина. Коротко кивнул, дёрнул подбородком влево — и пошёл, даже не проследив следую ли я за ним. Свободная походка, но так и представлялся крадущимся на чуть согнутых ногах с оружием наизготовку. Его темп не учитывал мои ноги совершенно — и я очень быстро начал понимать насколько завишу от возвращённого мне устройства. Мышцы ныли. Просить остановиться — нет уж.

Мы подошли к двери. Он поднёс карту к считывателю — замок щёлкнул — открыл и выпустил меня на улицу.

Яркий солнечный свет резко контрастировал с мертвенной искусственностью плафонов.

Настя и Толик стояли у двери.

Племянник сократил дистанцию первым — протянул руку. Я пожал крепко и искренне. Он выглядел возмужавшим — но всё тем же четырнадцатилетним подростком. Эти две вещи в нём каким-то образом уживались.

— Привет.

Настя смотрела на нас. Взгляд полон эмоций — я не стал разбираться каких. Просто сделал шаг к ней и распахнул руки.

Смурное лицо чуть посветлело. Губы растянулись — и она сорвалась навстречу.

— Дурак дурацкий, — прошептала она, когда мы чуть не раздавили друг друга. Как будто не было пикировок и резкости. Как будто я не пытался поднять на неё руку, а она не била меня молнией.

Настя чуть отстранилась — ощупала лицо горячими пальцами.

— Не смей так больше, слышишь, Лёш. Никогда... Пожалуйста…

В уголках глаз скопились слёзы.

Спасли нас от потопа неслышно подошедшие Яков и Евгения — в гражданском платье, бережно баюкающая руку в лангете. На мой недоумённый взгляд они вывалили такой поток информации, что разговор с генералом показался жалкой прелюдией.

Мне рассказали, что провалялся я без дня три недели, и за это время событий напроисходило, что впору было садиться мемуары читать.

То, что все остались живы после нашего «захода» на чужую территорию я уже знал, но вот покушение на Тюрина, когда снайпер промахнулся на считанный десяток сантиметров из-за специфичного стекла в окнах — заставило задуматься. Тогда же Евгения получила свой перелом, забежав на звон битого стекла в кабинет шефа и наткнулась на спешащего спасти её генерала.

— В общем, я теперь «по ранению» на больничном, а вместо меня молодой офицер, дёрнули из аналитиков, уже приватно выл, что с этим человеком невозможно работать. — Евгения явно потешалась над ситуацией, впрочем, судя по всему, лодыря не праздновала и всё равно занималась кучей дел.

— Ну и за мной кому-то надо приглядеть, — ввернул Яков, перехватывая моё внимание.

— Да-да, хоть ты ему скажи, раз Антон Афанасьевич не указ. — Женя разом приобрела вид строгой учительницы. — Ты знаешь, что он отмочил?

— Нет, но судя по твоему и его виду, — наш говорящий-с-камнями разом сделался «прозрачным», как будто он не при делах, — что-то из ряда вон?

— Если бы. Это Армагеддец, Лёш. Когда нам объявили о переезде сюда, он рванул к своим перегонным кубам и прочим автоклавам, и ценой своего здоровья форсировал выход готового продукта. Воспользовался, — она вздохнула, подбирая слова, но посмотрев на Яшку, выдохнула, чуть улыбнулась и продолжила, — тем, что я в больнице и к матери ездила. Дневал и ночевал в лаборатории.

Яков стоял с очень виноватым видом, но всё его естество говорило, что он бы не отказался от этой идеи, даже если бы вновь пришлось столкнуться с Жениным гневом. Впрочем, Женя сердилась больше на публику. В душе, и это было видно по лёгкой лукавинке в глазах, она гордилась избранником и ни за что бы не променяла его возможность делать, что должно, на своё внутреннее спокойствие.

Масла в огонь по неопытности подлил Толик:

— Ты бы видел, каким постаревшим он выглядел, когда его из лаборатории вынесли. Сам ходить не мог… — Он получил от сестры локтем в бок и запнулся. — …Но вообще, это, конечно круто было — столько всего он до ума успел довести.

Яков зыркнул на моего племянника, но быстро оттаял.

— Всё хорошо, ребят, я потихоньку выбираюсь. Жалко было бы столько труда впустую потратить.

Заметно было, что Евгения и не против бы ещё на публику побурчать на него, но его рука на её талии, крепко прижимающая девушку к себе, заставила её положить голову на плечо Якова и улыбнуться.

— О, ещё новости ж! — Чуть неуклюже перевела разговор Настя. — Тебе ж сказали, что у нас маг-детектор появился?..

— Ты лучше расскажи, что у нас его жена — королева духовки и фея кастрюль появилась, — заметил Яков и предложил всем пройти в столовую, потому что соловья баснями не кормят

А уж если он голодный, то что говорить обо мне.

Поддержано было единогласно и пока шли, племянник, оттерев сестру, рассказал, что тот самый тренер из спорткомплекса, очень быстро вник, несмотря на возраст, в метафизику процесса.

Последние слова он выговорил, стараясь не сделать ошибки, очевидно, уже разок опростоволосился, теперь думает дважды.

Так вот, по его словам выходило, что Марат Наильевич моментально ухватил какую-то совершенно забубённую подачи нашей Верочки, и практически сразу указал направление, где ему почудилось особенное тепло.

Чуть покружившись по дуге Нижний-Казань, они триангулировали расположение инициата, и уже в Ростове до квартиры определили, где живёт будущий маг. Привезли его сюда, и он инициировался уже на базе, фейерверк был, когда он со Степанычем спорил, Толик прямо-таки присвистнул.

— Самое интересное, его взяли, когда он собирался мстить предыдущему работодателю за несколько лет унижений и того, как его использовали, присваивая достижения.

— Что-то я смотрю, у нас не военная база, а какое-то пристанище униженных и оскорблённых, блин, — пробурчал я, считая в уме тех, у кого в жизни были какие-то трудности и непонятки.

— Богадельня, да. — Подтвердил мои слова инфантильно выглядящий парень в круглых очках, с упрямым чубом, на первый взгляд похожий на Кролика из мультфильма про Винни Пуха. В противовес мультяшке, однако, у него просматривалась сталь во взгляде. Как у человека, который отбросил наносное, обнажив нерв.

— Артём. — Протянул руку он.

— Алексей, — ответил я. — Как я понимаю, ты и есть герой этого романа?

— Да там романа-то, рассказа Чехова много будет, — засмущался парень.

— Сработаемся, — я протянул руку и наткнулся на ледяную ладонь.

Артём засмеялся.

— У меня прозвище Стинол было.

— Есть за что. Я на миг подумал даже, что ты по охлаждению.

— Эх-х, — он погрузился на миг в какие-то свои мысли. — Если бы. Но второй закон не обманешь, даже за взятку.

Яков задумчиво пробурчал:

— Я бы не отказался тоже.

Его перебила Женя, спросив, что не собираются ли благородные доны и доньи проследовать в направлении трапезной, ибо война войной, а обед, знаете ли…

— Там компотик, холодненький, — поддержала Настя. — А то жара выматывает.

— Ой, подумать только. Представительница народов крайнего севера и территорий, приравненных к нему. Давно из Ейска?

— Я уже почти три года в Москве учусь, — парировала она — и совершенно по-детски показала язык.

Евгения прыснула.

— Эх, где моя непосредственность, — мечтательно протянула она.

Яков не смог не воспользоваться подачей.

— Ну не при детях же, родная.

И пока его «родная» не опомнилась — поцеловал в щеку.

— Взрослые люди, — сокрушённо покачала головой Настя. И не выдержав — рассмеялась, сбросив напряжение.

Артём недоумевающе переводил взгляды с одного на другого. Толик приобнял его и отеческим тоном подлил масла в огонь:

— Видите ли, Артемий...

Захохотали все.

Как будто не было эвакуации, сломанной руки, изолятора и тоскливого ожидания. Это было лучше визита к психологам, лучше тренажёрного зала. И даже, наверное, лучше пары холодного пива под хорошую рыбу — но делать ставки я бы не стал.

Столовая пахла правильно.

Не казённым варевом — настоящим. Жареным луком, свежим хлебом, чем-то мясным и долгим. Михалыч сидел в углу над тарелкой с видом человека который нашёл своё место во вселенной и никуда отсюда не торопится. Кивнул, приветствуя меня. Я кивнул в ответ. Он медленно один раз закрыл глаза, принимая.

Яков не соврал.

Мы взяли подносы. Я последовал его совету — сок, вода, что-нибудь некрупное. Желудок после трёх недель капельниц был не готов к подвигам.

Сели.

Я ел и слушал.

За соседним столом Лёлек и Болек вели спор. Этой неугомонной паре было всё равно, что обсуждать. Громко, с азартом, с жестами — это был их способ существовать, как дыхание. Перескакивая с фразы на фразу, так что понятно было только им. О детекции, о том, как именно Марат вычислил Артёма. Один настаивал, что это было чутьё. Второй — что математика. Третьего варианта не рассматривали принципиально.

Мнение самого Марата, которого мне показали от входа, игнорировали совершенно.

— Да он же сам сказал — просто почувствовал тягу.

— Тяга — это и есть математика. Градиент поля. Только считает подсознание.

— А ты подсознание видел?

— А ты эту свою тягу?

Свободных мест сесть всем и сразу не было, поэтому побились по группам. Я сидел с Женей и Яковом, которые несмотря на собственные проблемы, старались проявить заботу и не хотелось отталкивать их в такой момент.

Чуть поодаль — Артём что-то говорил вполголоса Насте. Говорили на равных, хотя он и выглядел лет на семь-восемь старше. Слов я почти не слышал — в основном только интонацию. Возмущение било фонтаном.

— ...казарменное, это ладно, но интернет-то зачем? Я половину рабочих инструментов в облаке держу...

— Перенесёшь, — коротко бросил один из спорщиков. Разговор со своим противником он не прервал.

Артём поджал губы. Но, видимо, уже усвоил, что ругаться — себе дороже.

Марат сидел через стол — зрелый, плотный мужчина с глазами тренера, привыкшего читать людей по движению. Не смотрел на меня в упор — но я чувствовал: замечен, взвешен, отложен до удобного момента.

Я кивнул ему, он ответил с достоинством.

Яков потянулся за солью — Женя уже подавала. Без слов, без взгляда — просто знала. Он принял так же молча. Два человека, которые научились существовать в одном ритме.

— Снайпера до сих пор не нашли, — негромко сказал кто-то в ряду за спиной. — Оружие бросил на месте. Профи!

— Или торопился.

— Профи не торопится.

— Значит, что-то пошло не так.

Я не поворачивался. Сложил услышанное — к тому что уже знал. Пуля прошла в полутора десятках сантиметров. Окна преломляли свет. Случайность или расчёт на случайность или, может быть предупреждение — я знаю, что ты знаешь — вопрос, который требовал отсутствующей у меня информации.

Я принялся за куриную лапшу. К счастью, лапша была нарезана довольно мелко, и не пришлось соображать, как с ней воевать.

Вера появилась неожиданно — как появляются кошки, она явно чувствовала на базе себя в своей стихии. Только что её не было — и вот она уже тащит Михалыча за рукав, показывает куда-то в сторону раздачи, что-то объясняет скороговоркой. Тот невозмутимо жуёт. Она мечется к Марату — что-то шепчет на ухо, он кивает. Обратно к деду — тянет уже за другой рукав.

Потом — замерла.

Посмотрела на меня.

Подошла. Села на край скамьи. Поставила перед собой стакан компота.

— У тебя внутри стало тише, — сказала она, вместо «Привет». Не вопрос — наблюдение. — Раньше мельтешило. Туда-сюда, туда-сюда.

Михалыч не поднял головы. Но чуть замедлился, прислушиваясь.

— Мельтешил, — согласился я, улыбнувшись.

— Теперь лежит, — сообщила она удовлетворённо. — Отдыхает.

И умчалась обратно — к деду, к Марату Наильевичу, куда-то ещё — мельтешить уже самой.

Где-то за спиной — через стол, через чужие голоса — я услышал смех. Женский. Негромкий, с хрипотцой.

Не повернулся.

Я перешёл к гуляшу. Толик подвинул мне тарелку с хлебом — молча. Я кивнул.

Михалыч наконец закончил обед и прошёл к выходу мимо меня. Положил ладонь на плечо, на секунду задержавшись у стола.

— Ты ешь, — сказал он.

Не как ты. Не рад видеть. Просто — ешь.

Я ел.

Гул голосов оседал как пыль после долгой дороги. Мир за три недели не остановился — оброс новыми людьми, новыми спорами, новыми привычками. Я сидел на его краю и впитывал — не торопясь, не анализируя.

Просто был здесь.

Этого пока хватало.

Доска висела на выходе из столовой — обычная белая, с магнитами и маркерами. Такие бывают в школах и офисах.

Я остановился.

— Это что? — спросил я у Якова.

— Татьянина идея. — Он усмехнулся. — Все смеялись.

На доске было пара десятка листов. Разные почерки, разный размер. Кто-то предлагал организовать киноклуб. Кто-то искал партнёра по шахматам. Кто-то просил вернуть синюю кружку с надписью «не трогай» — без подписи, зато с восклицательным знаком.

И где-то в углу — небольшой листок, явно написанный второпях, с какими-то химозными разводами:

«Люблю тебя. Давно хотел сказать.»

Без имён. Без адресата.

Яков покосился на Женю. Женя покосилась на Якова. Что-то неуловимое прошло между ними — не слова, просто взгляд.

Я рассмеялся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, не из вежливости.

— В первый же день? — спросил я с лёгким нажимом.

— В первый же день, — подтвердил Яков с видом человека, которого это не удивляет но всё равно греет.

Я прошёлся взглядом дальше — и остановился на листке в правом углу. Аккуратный почерк, явно не второпях:

«Помогите оформить луг под футбольное поле, чтобы мы никому не мешали.»

Я смотрел на него дольше чем следовало.

— Яш. Там, за периметром — луг? Большой?

— Не маленький, заливной. Трава по пояс уже, наверное. Тут же ещё одна часть стояла. Между танковой бригадой и базой спецназа.

Я оценил расположение. И нас прикрывают, и от нас защита будет, если взбрыкнуть задумаем. Мысленно поаплодировал неизвестному стратегу.

— Часть была маленькая, кадрированная, но хозблок был ого-го. Луг под выпас КРС использовали, свинарник, мясной цех. Потом лавочку подприкрыли, когда их куратору абонемент в Туруханский край на оздоровительную физкультуру выдали, а место под нас стали готовить. Почти успели, но, видишь вот.

— А инструмент какой остался? От прежних хозяев?

Он посмотрел на меня — с тем особым вниманием, которое бывает, когда человек понимает больше, чем ему сказали.

— Зайди к завхозу, — сказал он. — Скажи — от меня. Василич там за всем смотрит, мировой дед.

«Дед» Василич оказался невысоким крепким мужиком лет пятидесяти пяти — из тех людей, у которых всегда найдётся нужная вещь и всегда будет вопрос, зачем она, когда вернёшь и «а может я сам, а ты посмотришь»? Вопрос был задан. Я ответил. Он помолчал — оценивая — и ушёл куда-то за косой.

Коса была старая, но без зазубрин на лезвии. Древко потемнело от чужих ладоней. Поперечной ручки не было, но завхоз пообещал приспособить, пока я буду у Степаныча получать разрешение.

— Отбить бы надо, — сказал я, проводя пальцем по лезвию.

— Придёшь, выдам тебе струмент, — согласился Василич и показал глазами на молоток и бабку.

Полковника я застал в дверях корпуса, который приспособили под штаб. Именно в нём и располагался мой изолятор. К счастью, входил я через другие двери, и обстановка там отличалась разительно.

— Привет. Рад тебя видеть, — практически на бегу поздоровался он, но был вынужден остановиться, когда я попросил одобрить «самозахват».

На удивление, он пожал мне руку и сказал: «Бог в помощь», ускользая по своим полковничьим делам.

Я вернулся слишком быстро, Василич ещё ладил рукоятку, не успев её зафиксировать, что пришлось кстати. Мы вместе подобрали угол, под которым её следовало зажать, и через десять минут всё было готово.

Я устроился во дворе хозблока. Отбивать косу — дело медитативное, требует ритма и терпения. Руки вспомнили сами — отец учил ещё в детстве, когда коса тупилась. В южном климате место между тротуаром и дорогой, не занятое под палисадник, зарастает за сезон несколько раз.

Явились мальчишки.

Не сразу — сначала один, потом подтянулись ещё. Подростки-маги с любопытством смотрели как я работаю.

— А почему её не заточить как нож? — спросил один — рыжий, веснушчатый, лет четырнадцати.

— Нож режет давлением, — сказал я, не отрываясь от работы. — Коса режет иначе. Тут нужна волна — лезвие должно чуть-чуть играть. Если просто наточить — будет рубить, а не косить. Быстро устанешь.

— Смотри, — показал я. — Ты ножом как делаешь? Вперёд-назад, с усилием и наклоном. А косой… — Я замахнулся, держа лезвие параллельно земле, повёл по дуге. Медленно, с лёгким оттягом на себя.

Они переглянулись — обдумывая. Видно было, что не совсем убедил, приняли на веру, пока не получится узнать на практике.

— А можно попробовать?

— Сначала смотри.

Они смотрели. Я отбивал. Потом один из них — молчаливый парень с серьёзным лицом — попросил показать, как держать бабку. Я показал. Он попробовал. Получилось не сразу — но получилось.

Разговор сам собой перешёл на луг.

— Вы для футбола косить идёте? — спросил рыжий.

— Иду проверить, что получится, — сказал я осторожно. — А вам-то за периметр можно?

— Ну-у, если под контролем и под ответственность, — сказал серьёзный. — Но, чтобы делу время. Вы понимаете, да?

— Понимаю. Значит, получится, — решил я.

Это была не логика — это было желание. Но иногда этого достаточно.

Утром я вышел на луг до зари.

Роса ещё не сошла. Трава стояла тяжёлая, влажная — по пояс, местами выше. Заливной луг средней полосы, богатый и запущенный — чувствовалось что давно никто не хозяйничал. Кое-где торчали молодые ольховые побеги — если не убрать, через пару лет луга не будет.

Хотелось разуться и босиком пробежать по этому лугу.

С трудом подавив невозможное желание, я взял косу наизготовку.

Первый мах — неловкий, тело ещё помнило постель и ремни. Второй — увереннее. Третий — и пошло.

Хорошо, что я вчера успел. Рукоять поставили в нужное место под нужным углом. Вести было легко. Коса брала широко, ровно. Трава ложилась валами, влажная, пахучая. Запах был такой плотный, что казалось его можно держать в руках.

Я косил и ни о чём не думал.

Потом начал думать — и не заметил, как.

Отец косил вот так же — широко, без спешки. Говорил: коса не любит злых. Надо косить как дышать — ровно, в своё время. Не дёргать, не спешить, не перескакивать. Я тогда не понимал. Понял позже — когда научился.

Зверь дремал — сытый, спокойный. Изредка приоткрывал один глаз — смотрел на падающую траву — и закрывал снова. Это было его тоже. Своё. Ничьё больше.

Я думал о покушении на Тюрина. О снайпере, которого не нашли. О трёх неделях которые выпали. О Жене с рукой в лангете и Якове, который надорвался молча.

Думал о Насте — горячие пальцы на лице, «Не смей так больше...». О Толике, который просто протянул руку — первым, без слов.

О колыбельных — Яков сказал вскользь, между делом. Настя пела. Я взял это и спрятал — туда где хранят вещи, которые живут только пока о них молчишь.

Солнце поднималось. Роса уже почти испарилась, напитавшись запахом. Полосы скошенной травы ложились ровно — одна за другой, как страницы прочитанной книги.

Через пару часов пришли мальчишки. Молча взяли грабли — нашли же где-то, сами — и начали сгребать валы в стороны, таскать охапки руками, отфыркиваясь от попадающей в нос травы. Никто не спрашивал, зачем. Просто делали.

Я покосился на рыжего.

Он поймал взгляд и пожал плечами — мол, всё равно делать нечего.

Я кивнул и продолжил косить.

К полудню была готова приличная площадка — не поле ещё, но уже можно играть. Я упёр косу в землю и постоял — слушая, как гудят руки и спина. Хорошая усталость. Честная.

Зверь потянулся — довольно, лениво — и снова свернулся.

Наклейка появилась на двери моей комнаты, пока я был на лугу.

Распечатанная на цветном принтере иллюстрация Билла Двера. Того самого, в синих фермерских штанах с постромками и в соломенной шляпе, с колоском в зубах.

Я поморгал. Осознал. Улыбнулся через какую-то влагу в глазах.

Успел подумать:

«А кто же тогда Рената Флитворт?»

Стряхнул мысль.

Глава 8. Июль 2017. Нижегородская область.

Громкоговоритель прохрипел в четырнадцать тридцать пять.

— Всему личному составу. Общий сбор в пятнадцать ноль-ноль. Большой корпус, первый этаж. Повторяю...

Я поднялся с кровати. Вполне неплохая, вчера успел оценить. И спать хорошо, и думается в лёжку приятно.

Неожиданностью это не было — слухи ходили ещё вчера, заставляя думать разное. И всё равно что-то слегка сжалось где-то между рёбер. Рефлекс. Не страх — предчувствие, что мир сейчас скажет нечто важное, и это важное изменит всё, сделав привычное — чужим.

Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Как будто вчера не насмотрелся. Отметил обострившиеся скулы — больничная диета пошла на пользу. Оделся. Вышел.

Яков и Женя уже ждали у входа — как будто сговорились опекать меня. Про мои утренние упражнения — молчок. Следом подтянулись Настя с Толиком, потом Артём — на ходу дожёвывая что-то.

— Проводим, — сказал Яков. Просто. Без объяснений.

Я не стал возражать.

Мы шли по базе — и я смотрел на неё свежим взглядом. После трёх недель изолятора всё воспринималось иначе — острее, с деталями, которые раньше проскочили бы мимо.

— Трилистник, — сказал я, кивая на корпуса.

— Четыре штуки, — подтвердил Яков. — Большой под штаб — ты в общем и так знаешь, побывал уже. Три остальных — столовая с хозяйством и два жилых.

— Арктика?

— Для арктики делали. Здесь пригодились. Кондиционирование пришлось переделывать, ангары под технику тоже перерасшили — повозились. Но встало хорошо.

Я оглядел конструкцию — три лепестка вокруг центрального ядра, переходы крытые, всё близко. По обе стороны коридоров — помещения. Зимой не замёрзнешь, летом не сгоришь. И периметр держать удобно.

— Зачётная идея, — сказал я. — Нас в казармы загонять — тот ещё опыт был бы. Сильных и независимых.

— Угу, — усмехнулся Яков. — Первый же день — четыре драки и один пожар.

— Я не спрашивал.

— Я не отвечал.

Артём сзади тихо хмыкнул.

Большой корпус внутри оказался просторнее, чем можно было бы представить снаружи. Центральный зал — восьмиугольник, лестницы вдоль стен, широкий балкон по периметру второго этажа. Полукресла расставлены по первому и второму уровню. Народу было уже человек восемьдесят — разбились по кучкам, гудели, здоровались с вновь прибывшими. Поразило то, что подпогонных было раз-два и обчёлся, и они стояли как бы отгородившись от остальных.

У дальней стены — экран под проектор.

Мы нашли места чуть в стороне. Толик сходил, принёс воды — без слов, просто поставил рядом несколько бутылок.

В зале было слышно несколько споров одновременно. Один голос — взъерошенный, с горячечным напором — звучал громче остальных и явно не собирался убавлять.

— ...да говорю тебе, только против органики работает. Просто идейно не будет с неорганикой. Онтологически невозможно! — Парень, кажется, вчера его назвали Егором, стоял как средневековый схоласт на защите диссертации, вещая и заполняя голосом всё ближнее пространство.

— А одежда? — негромко спросила девушка рядом с парнем на костылях. Голос был смутно знакомым. Лёгкая хрипотца и особенные обертоны. Спросила без особого интереса — так спрашивают, когда уже знают ответ и просто ждут пока собеседник сам себя загонит в угол.

— Да и манекены тоже, — добавил парень на костылях — спокойно, взвешенно. — Егор, ты не прав.

— Ну одежда — там же тоже органика, пластик, ткань! Манекен что, цельнолитой из бетона? Там тоже органика есть! — голос Егора возвысился, пытаясь задавить спорщиков напором и апломбом, выдавая базовые истины.

— Забыл уже, как сотню отжиманий проспорил, когда Кирилл наковальню на воздушную подушку поймал? — девушка говорила всё так же ровно, почти скучающе. — Снова на те же грабли?

Егор покраснел.

Я слушал — и что-то во мне начинало раздражаться. Не апломб сам по себе. Нечто иное — знакомое неприятно. Этот тон человека, у которого истина в кармане и все вокруг просто не хотят её взять. Этот способ давить, когда аргументы заканчиваются.

Может потому что напоминает себя самого?

Неприятная мысль. Я её не додумывал.

— Об чём речь, господа? — поинтересовался Яков, подходя к спорщикам и пожимая руку парню с костылями. Тот, несмотря на явную боль, привстал, демонстрируя уважение.

— О Жнеце и его возможностях, — вместо приветствия выдал Егор. — Наши коллеги, — он намеренно выделил слово, — не понимают, что он не может работать с неорганикой.

Яков присвистнул.

— Серьёзный вопрос. — Егор победно посмотрел на противников. — Не Бэтмен против Карлсона. А спорите-то на что?

— На мороженое всем желающим, — ответил Игорь на костылях — уже не настолько уверенно как раньше. Девушка рядом что-то шепнула ему на ухо.

— Достойное пари. А судья кто?

— Жнеца ждём. Его и спросим.

— А узнаешь его?

— Ну я-то нет. А ты вот совсем кстати оказался. Ты ж с ним сколько времени на старой базе вместе проводил?

— А мне мороженое полагается? — Яков изобразил живой интерес.

— Проигравший на всех желающих проставляется, — заявил Егор — и вдруг осёкся. Что-то изменилось — не понял, что. Девушка вдруг стала чуть внимательнее к своим рукам. Слишком спокойная. Так бывает, когда человек очень старается не смотреть в одну сторону.

Яков повернулся ко мне. Поймал взгляд. Кивнул — как будто увидел заинтересовавшегося зверя — и бросил монету в мою сторону.

Зверь лениво, как бы нехотя метнулся за ней.

В руках соткалась коса — дымный высверк лезвия, тихий звон разрывающихся атомарных связей, стон воздуха. Монета развалилась на две половины. Я сел в кресло — успокаивая разом занывшие связки и мышцы. Зверь, довольно урча от того что перекусил блестяшку, нырнул в глубины кортекса. Напоследок — нечто вроде «пфф».

Половинки монеты упали на пол. Их уже никто не замечал.

Я чувствовал на себе взгляды практически всех присутствующих.

— Что здесь происходит? — с интересом спросил входящий Антон Афанасьевич.

— Егор только что заявил, что угощает мороженым всех желающих, — сказал тот же чуть хрипловатый женский голос. — Невзирая на цену и количество.

Я его уже слышал. Вчера. В столовой — за спиной, через чужие голоса. Тогда не повернулся.

Уставился сейчас.

Татьяна смотрела на меня в пол-оборота. Подмигнула — с тем видом человека, который получил именно то, что хотел и именно тогда, когда хотел.

Глава 8. Июль 2017. Нижегородская область.

Генерал подошёл к кафедре и положил две папки. В зале задвигали кресла — присутствующие располагались лицом к выступающему. Антон Афанасьевич нашёл взглядом Евгению, приветственно кивнул. Она вздрогнула — явно подавляя желание вскочить и бежать исполнять обязанности. Из прохода вышел молодой старлей и встал слева за спиной докладчика.

Тюрин обвёл глазами зал — задерживаясь иногда на лицах — и поздоровался. Зал ответил привычным вразнобоем «Здравия желаю, товарищ генерал». Только после этого он открыл папку и взял лист.

— Я уполномочен донести всему персоналу базы приказ о переводе на особое положение.

В зале послышались шепотки. Утихли сами — как только Антон Афанасьевич приподнял руку.

— Во-первых. Весь персонал — одарённые, вольнонаёмные, прикомандированные — принимается на действительную воинскую службу.

Кто-то шумно вдохнул воздух. Не решился прервать.

Я отметил про себя — не просто принимается. Принимается на службу. Это не трудовой договор и не контракт с работодателем. Это другое слово с другим весом. У начальника можно попросить отгул. Командир — отдаёт приказ.

— Формируется штатное расписание, распределяются должности согласно навыкам. Каждому сотруднику будет присвоено воинское звание. О своей должности и присвоенном звании вы узнаете в строевой части.

Речь была спокойной. Он перечислял пункты как сводку о погоде. Узнаете — не получите. Решение уже принято. Они идут не за званием — за информацией о том, что о них уже решили.

— Лица до шестнадцати лет получают звание кадета и старшего кадета, от шестнадцати до восемнадцати — курсанта. На них также распространяются все положения приказа.

— А это как? — наивный вопрос кого-то из детей подвис в воздухе. Кто-то шикнул. Вопрос умер.

— Документы для подписания будут направлены законным представителям.

— А если я не согласен?

Генерал поднял глаза и сфокусировался на оппоненте.

— В этом случае вы получите браслеты постоянного ношения и ограничение свободы передвижения.

Тон был острым как край свежего бумажного листа.

— А если родители ребёнка откажутся?

Провокация. Чистая. Кто-то пытался загнать генерала в угол — показать абсурд, вынудить сказать что-то что можно будет использовать. Тюрин это видел — я видел, что он видит.

— К сожалению, мы будем вынуждены прибегнуть к аналогичным мерам. — Пауза. Оппонент не вернул подачу. — Однако, я рассчитываю, что до этого не дойдёт. Третий пункт повестки даст вам понимание — почему.

Ровно. Без эмоций. Именно это было страшнее крика.

На мгновение он выглядел не как звание и не как функция — как человек который узнал что-то отменяющее все предыдущие договорённости. Потом — снова командир.

— Продолжим. Отменяются любые самостоятельные выходы за пределы комплекса и контакты с внешним миром минуя узлы связи.

— Это беспредел!

Ропот нарастал.

— Ограничения вводятся немедленно. По завершению брифинга необходимо сдать сотовые телефоны, к личной компьютерной технике предоставить доступы специалистам.

Дверь закрылась. Замок. Шпингалет. Цепочка. Швабра под ручку.

Что у нас вообще творится?

Генерал остановил шум коротким резким взглядом — который, казалось, достиг каждого в зале. Неповиновение было подавлено.

Надолго ли.

— Вторым приказом вводится общая трудовая повинность для обладателей дара.

— Мы же и так тренируемся и…

— Каждый маг помимо тренировок обязан по расписанию принимать участие в производственных процессах, требующих применения дара. Подробности расскажет Яков Сергеевич.

Заскрипели кресла — присутствующие оборачивались в нашу сторону.

— Но замечу — он не единственный кто будет руководить процессом. График будет скользящим, в максимально щадящем режиме позволяющем каждому восстановиться после работы.

— Да я вижу, как он восстанавливается. Седина только растёт. — Артём выпалил со злостью — и я почувствовал, как Яков рядом вжался в кресло. — Вы и нас хотите выпить как его? Вам мало что вы одного человека состарили на десяток лет?

Со стороны кресла с Женей послышалось: «Падлюка».

Настя резко дёрнулась — попыталась вскочить. Я придержал. Она вцепилась в руку и осталась на месте.

— Молодой человек, встаньте.

Артём поднялся — нехотя, пытаясь держать браваду. Но мандраж был виден.

— Вам сколько лет?

— Двадцать семь.

— Если вы примените свой дар вкупе с другими коллегами два часа раз в три дня — не на полную силу — сколько это будет в абсолютных цифрах за год? За два?

Молчание.

— Двести сорок рабочих часов. В год.

— Но Яков—

— Яков Сергеевич, молодой человек, сознательно пожертвовал собой…

Температура в зале упала на добрый десяток градусов.

—…чтобы не утопить процесс в согласованиях…

Артём разом потерял всю браваду.

—…и к сожалению, пошёл на этот риск без уведомления кого бы то ни было, приняв всю ответственность на себя…

Настя — ещё секунду назад готовая обрушиться на генерала со всей юношеской горячностью — теперь пожирала глазами Артёма.

—…результатом его самопожертвования стало ускоренное вызревание двухнедельной партии материала которая была бы потеряна.

Я смотрел на это как аналитик — и восхищался конструкцией. Декорации расставлены заранее, выстрел был ожидаем — маги эмоциональны, кто-то бы выстрелил. Артём или кто другой — неважно. Важно, что Тюрин был готов.

Как человек — я молчал. Эмоции нашли своё место и легли на дно. Туда где хранят то что не нужно трогать прямо сейчас.

— Вам должно быть стыдно. — Голос генерала был ровным. — И я искренне желаю, чтобы ни вам, ни кому-либо другому не приходилось идти в дальнейшем на такие жертвы. Надеюсь, что в дальнейшем такие очевидные вещи мне объяснять не придётся.

Тембр голоса Антона Афанасьевича к концу тирады стал ощущаться как угроза — направленная на никого и на всех и каждого. Мне стоило усилий успокоить сердце, застучавшее как мотор мопеда — я снова начал ощущать мир через восприятие Зверя.

Наверное, это было связано с тем что последний и единственный раз в таком состоянии я встречал его в тот день — когда он выговаривал мне прописные истины, а я ослеплённый обидой, желчно и, как мне казалось, остро парировал. Господи, как же я был жалок в этот день. И насколько он был терпелив к моей глупости.

Зверь стряхнул с себя неловкое оцепенение и скрылся в подсознании.

Настя одними глазами спросила: ты чего?

Я успокаивающе сжал её ладонь: всё в порядке.

На Артёма речь тоже возымела действие — бледность постепенно исчезала под проступающими розовеющими пятнами. Он повернулся было к Якову — и наткнулся на взгляд Евгении. Та выглядела истинной фурией. Стушевавшись, упал в кресло и сник.

Отчасти мне было его жалко. Пройдя аналогичный путь я мог с уверенностью сказать — очень больно, когда розовые очки исключительности бьются стёклами внутрь. В то же время культивация самолюбия способна отравить жизнь и близким тоже.

Генерал отпил из стакана воды — своевременно поставленного адъютантом — и продолжил.

— Я благодарен молодому человеку за то, что он взял на себя смелость высказать то, что у вас всех сейчас на уме. Прошу вас не думать, что за искренность и честность я собираюсь карать.

В зале кто-то начал было отвечать — и получил тычок в бок от соседа.

— В то же время прошу учитывать — распоряжения с нынешнего момента носят характер приказов. Их исполнение должно быть беспрекословным, даже если вы в какой-то момент не понимаете глобальных целей и задач.

Зал кивал. Принимая.

— И для того чтобы вам стали понятны причины вводимых изменений — мы несколько позже перейдём к третьей части собрания. А пока готовятся материалы к демонстрации — прошу Якова Сергеевича выступить и объяснить, чем важны те процессы, к которым мы хотим привлечь вас всех.

Геммолог несмело поднялся — и под нарастающие аплодисменты пошёл к кафедре. По мере нарастания оваций он постепенно выпрямлялся и расправлял плечи. К цели подошёл взрослый уверенный мужчина с волевым лицом и цепким взглядом.

Я мельком бросил взгляд на Настю — она что-то шептала Жене. Та прямо расцвела от гордости за своего Мужчину.

— Как вы все знаете, я занимаюсь проектом керамопласта, обладающего рядом свойств, недостижимых без применения дара. Несмотря на конечную стойкость материала, его производство требует приложения силы — чтобы обеспечить устойчивость на микроуровне в процессе формирования.

Яков прокашлялся.

— Вы, конечно, спросите — как манипулировать такими объектами? Проще, чем кажется. Я не занимаюсь тем, что цепляю пинцетом атомы и креплю их на клей.

В зале послышались смешки. Я представил процедуру и тоже улыбнулся.

— Моя задача — представить концепцию материала, его структуру, распределение внутренних нагрузок и спроецировать их на объект.

— То есть вы хотите сказать, что достаточно представить какую я хочу получить вещь — и силой воли я её получу? — спросил Толик.

— Практически. Но перед этим ты должен будешь изучить свойства материала — понять, как размещаются электронные орбитали в молекуле, как одна молекула будет взаимодействовать с другими, как в кристаллах распределяются нагрузки. Нарисовать схемы на компьютере, а лучше и на бумаге.

— Ого. И как нам быть если у меня даже химии в школе не было? А у младших и понимания не будет.

— Пока от обладающих силой нужно будет только подпитывать меня в процессе. Нам поставлена задача — выйти на производство двенадцати-пятнадцати килограммов керамопласта в сутки — чтобы начать перевод всего боевого крыла в новую броню.

— А сколько сейчас?

— До переезда меня хватало на три — три с половиной. В день. Минус отходы.

— Ну, если нас посчитать — четыре смены по два часа как раз и выходит. Дядь Яш, а ты сам выдержишь проводником восемь часов в сутки?

— Мы уже пробовали с коллегами, — с гордостью ответил Яков. — Анастасия, Павел Михайлович, Верочка с радостью откликнулись на стресс-тест. Несколько дней проверяли работу в условиях девятичасовой загрузки.

В зале зашумели — Михалыч был авторитетом.

— Три часа — вполне посильная ноша для здорового одарённого. А я... надеюсь, что кто-то из молодых людей сможет подхватить часть моей работы и вникнуть в процесс.

— Меня пишите на первую же смену, — с твёрдостью в голосе завершил племянник и сел в кресло.

Яков с достоинством кивнул — принимая подачу.

Я пожал руку парню. Тот почему-то засмущался.

В зале снова стали формироваться очаги общения — шум успел подняться серьёзно, когда Яков попросил тишины.

— Если позволите — чуть-чуть проясню, что мы делаем и зачем.

— Первое же применение экзосьюта в бою показало слабые места, но подтвердило возможность практически идеальной защиты от огнестрела и кинетических травм. От сильной направленной магии защититься сложно. Мы перераспределили аккумуляторы, разнесли их, защитили, сделали аварийный сброс.

— Спасибо нашим бойцам — которые в бою нашли наши ошибки по защите от пробоя и деформации элементов.

— Не за что! — Голос и акцент Ильяса трудно было не узнать. — Надеюсь, в следующий раз мы будем только по врагам стрелять.

Дружный хохот в зале подтвердил — историю все уже слышали не раз.

— Я только за экономию патронов, — дежурно ответил Яков.

Вторая волна смеха. Люди сбрасывали напряжение — это был лучший способ.

— Вес брони пришлось поднять, но мы включили в него модифицированный сервопривод — прототип которого носит Алексей.

Задвигались стулья. Повернулись головы. Я помахал рукой — давая выступающему перевести дух.

— А когда можно будет делать броню заменяемой?

— Наверное, никогда. Мы не в X-Com играем — мужскую броню на женщину не наденешь.

— Жаль, конечно.

— Мне тоже. Все элементы выполняются исключительно индивидуально. — Яков вздохнул. В зале разочарованно зашумели. — Но может быть вас порадует что мы подготовили проект полимера, который будет снижать урон от магии. О реальном эффекте говорить рано — но мы планируем насытить арамидные ткани имеющихся бронекостюмов. Это позволит противостоять магу с большими шансами.

— А плохая новость?

Татьяна поднялась с места — спокойно, как встают, когда уже знают, что скажут.

— Побочный эффект — негативная реакция с керамопластом. Экзосьют усилить не сможем.

— Ну и это результат, — сказала магичка. — С таким составом на бронежилете — может, и я смогла бы выйти против того кукольника. Яков — я с тобой даже без приказа.

Я был поражён с каким спокойствием в голосе она говорит о событиях трёхнедельной давности.

Наверное, после брифинга стоит подойти к ней и поговорить. Или нет? Или подождать — пока сама подойдёт?

Слушая голоса, тут и там выныривающие из фонового шума, — я понимал, что сейчас зарождается что-то. Организация. Братство — может быть. Люди получают реальную цель.

Антон Афанасьевич не сразу вернулся к кафедре — прислушивался к гомону. Оглядел зал. Задержался взглядом на втором этаже и чуть заметно кивнул — будто принимая внутреннее решение.

Или смиряясь с ним.

— А сейчас... — пауза повисла в воздухе, как топор в накуренной комнате. — Ещё один вопрос. Иван, Дмитрий, прошу вас.

Со второго этажа послышались резкие шаги. Потом голос Александра — которого я так и не увидел в основном зале — с надрывом заполнил тишину:

— Руки! Какого хрена?!

— Гражданин Сивоконь, вы арестованы по обвинению в измене Родине.

Я не верил своим ушам.

Саша. Арестован.

Быстрый взгляд на Таню — она сидела впереди и сбоку. Вид сжавшегося в комок воробья пробудил что-то нутряное. Зверь недовольно заурчал пока я обводил взглядом зал — пытаясь понять, что происходит.

Взгляд Тюрина был всё ещё устремлён на второй этаж — где под шум борьбы отчётливо щёлкнули наручники. Или всё же браслеты? Дикий вой Александра лишённого магических сил дал понять, что второе.

— Разблокируйте телефон, пожалуйста.

Голосом Антона Афанасьевича можно было резать масло.

— Тут отпечаток, — пробасил тот же голос что объявлял об аресте. — Сейчас.

— Суки, вы ответите. У вас прав нет!

— Уведите арестованного. Телефон разблокировать.

В зале что-то щёлкнуло — не наручники. Что-то в головах. Сдать телефоны. Немедленно. Разблокировать. Саша пользовался своим — пока они все были здесь, пока шёл брифинг, пока Яков рассказывал про керамопласт и броню. Может раньше. Может давно.

Два приказа которые казались отдельными — теперь были одним.

— Предвосхищая вопросы — отмечу. Отчитываться перед вами я не обязан. О результатах расследования будет отдельный приказ по части. Но ошибки, к сожалению, нет.

Зал молчал.

Тишина липким туманом обволакивала — забивалась в уши, становилась физически ощутимой. Хотелось закричать чтобы разбить её. Но я боялся, что звук завязнет — и я растворюсь в ней навсегда.

Предательство.

Мерзкое слово. Отрава, которая воздвигает стены между людьми. Превращает их в параноиков. Плюётся ложью. Заставляет считать и подозревать.

Семена брошены.

Зыбкое ощущение братства, которое только начало прорастать в этом зале — было сметено холодным ветром. Вновь выглянул Зверь. Принюхался. Заскулил.

Вот значит, как оно выглядит изнутри.

Лучше бы не знать.

— Я понимаю, что вам сейчас нелегко. И надеюсь, что следующий доклад поможет вам понять и принять те действия, которые мы предприняли. Юрий — начинайте.

Антон Афанасьевич кивнул и уступил место.

Свет в зале погас. Включился проектор.

На экране — мужчина лет двадцати восьми — тридцати пяти. Холёные черты лица. Что-то в них на подсознательном уровне вызывало отвращение — не сразу, не явно. Как запах который чувствуешь, но не можешь назвать.

— Как вы думаете — кто этот человек?

Адъютант не поздоровался. Сразу в работу.

Тишина отступила. Мысли о предательстве исчезли — во мне проснулся азарт аналитика. Чистый, как будто и не было трёх недель изолятора.

— Какой-нибудь Рокфеллер в молодости?

Перешёптывания по залу.

— Близко, но нет. А если так?

Изображение сменилось — мужчина подписывает кипу документов. Рядом стоящие напоминали нотариусов и управляющих.

— А так?

Рядом с молодым лицом возникло лицо старика — с полным набором возрастных изменений.

— Внебрачный сын Сороса?

— Это было бы неинтересно, — парировал Юрий.

— Сорос в молодости? Нет — фотография явно современная. Клон?

Голос явно принадлежал человеку, не праздно интересующемуся политикой. Балаган начинал просыпаться — адъютант его остановил.

— Сначала факты. За последние полтора месяца зафиксирован ввод в высшие эшелоны власти трастовых фондов и крупных транснациональных корпораций четырёх мужчин в возрасте приблизительно тридцать-сорок лет.

На экране замелькали лица — люди только входящие в возраст зрелости. Рядом с каждым — современная фотография старика и архивное фото того же старика в молодости.

— Все они введены на должности неприметные со стороны и не вызывающие интереса журналистов — которые вместе с тем позволяют блокировать принятие решений по процессам слияния, поглощения и продажи активов. При этом завещания этих стариков были переписаны — и мы думаем, что не только их. Оглашение привязано к неким событиям или срокам — что является нонсенсом для людей такого ранга.

— Эти люди полностью пропали из информационной повестки. А те кто ещё остался — при наличии таких вот заместителей — свели инфошум до минимума. Есть обоснованное подозрение что даже он является предметом манипуляций.

Мысли завертелись — быстро, одна за другой. Зачем клонировать таких людей? Когда начались программы клонирования? О каких-то успехах ничего слышно не было — может именно поэтому? Ускорить взросление невозможно. Или овечка Долли была утечкой — подготовкой общества к демонстрации вот этой программы?

И почему именно сейчас — всё одновременно? Что запускает процесс? Что должно произойти чтобы все эти завещания вскрылись разом?

Яков шикнул.

Я очнулся — оказывается бормотал вслух. Замолчал. Почти пропустил следующие кадры.

— Вводимые во владение люди являются Jack-from-shadow — о них ничего неизвестно, их истории и бэкграунд,, учёба и карьера с большой долей вероятности фальсифицированы.

— Зачем?

— Потому что эти люди, как мы предполагаем с большой долей вероятности, являются омоложенной версией своих оригиналов.

На экран вышли фотографии. Кроме Сороса из стариков я не знал никого — но сходство на первый взгляд выглядело притянутым за уши. При известной доле воображения...

Юрий вывел ещё несколько — рядом с современными фотографиями стояли сделанные лет сорок-пятьдесят назад. Практически идентичные лица. Только на современных глаза были значительно жёстче.

Выстроил в ряд.

Я почти потерял современные фото — так естественно они встали на своё место. В ряду была практически идеальная эволюция. Каждая фотография на своём месте — молодость, зрелость, старость, и снова молодость. Только глаза не менялись. Глаза старели вместе с опытом — и не молодели.

Это было жутко.

— С достаточной уверенностью можно констатировать — на Западе появилась возможность для людей, концентрирующих власть проводить омолаживающие процедуры, откатывающие возраст на пятьдесят и более лет.

— Они кровь пьют?

Детский голос дрожал. Казалось — ребёнок понял гораздо больше сидящих рядом взрослых.

— Пожалуйста, соблюдайте тишину. Рассадите детей так чтобы иметь возможность успокоить их при просмотре. Пожалуйста — не уходите из зала. Вам нужно понимать с чем нам всем придётся иметь дело.

Толик сидел от меня по правую руку.

С одной стороны — пыжился. Нос чуть задран, выражение лица изо всех сил сообщало что он не боится и вообще всё в порядке. С другой — напряжение тела, положение рук, подёргивание колена говорили совершенно другое.

Я не трогал его.

Когда он повернулся — почувствовав мой взгляд — я успокаивающе кивнул. Потом жестом указал на Настю.

Она тоже была как брат.

Лицо парня смягчилось. Стало чуть более естественным. Он понял — бояться не зазорно. Расслабился насколько смог.

Этого пока хватало.

На экране появились кадры — явно с камеры наблюдения. Зернистые, без звука.

В кадре была кушетка посередине комнаты. На ней — привязанный ремнями практически обнажённый молодой человек. Строка субтитров шла внизу ровным казённым шрифтом:

Евгений Ряпушкин, 22 года. Тверь. Пропал без вести 2 апреля 2017 года. Полиция провела оперативно-розыскные мероприятия, из которых следовало что субъект возможно вывезен на территорию Украины.

Две фигуры в халатах подключали капельницы — с каким-то тёмным содержимым. Когда трубки заполнились — в кадр вошли ещё четверо. Рваная походка. Нули. Они стали удерживать руки и ноги — больше касаясь чем фиксируя. Глаза парня закрылись. Рот обмяк.

Один из халатов приложил датчики кардиографа к груди — и покинул кадр.

Вместо него появилась женщина.

Высокая. Худощавая. Кричащая кожа. Лицо и открытые части рук и тела — в следах краски. Волосы собраны в высокую причёску, с которой не покажешься на улице. В руках — два ножа. Хищно выглядящих — но слишком лёгких. Слишком изогнутых. Слишком чистых.

Слишком.

Она мазнула взглядом по камере. Уголки губ вздрогнули.

Это действо было для неё ритуалом. И она знала, что её пишут.

Настя прижалась ко мне — обхватила левую руку двумя руками. Зал замер. Дети нутром понимали, что сейчас произойдёт — шмыгали носами.

Женщина приблизилась.

Ножи в её руках выглядели игрушками. Злыми игрушками.

Она остановилась — взяла паузу. Не для лежащего на кушетке. Для камеры.

Надрез. Не глубокий — кончиком ножа. Но кровь ждала этого стального поцелуя.

Второй. Симметрично. Мужчина не дёрнулся.

Третий. Четвёртый. Темп нарастал.

Каждый новый порез прокладывал новый путь. Рисунок на теле принимал оформленность. Женщина кружила вокруг — что-то шептала, губы шевелились не в фокусе. Шаг. Порез. Два шага — ещё один.

Мрачный танец завораживал. Звал с собой.

Мерзейшая мощь — пришло в голову когда-то прочитанное определение.

Рисунок завершился. Ломаные линии, проведённые кровью — симметричные порезы.

Она пробила кожу на тыльной стороне собственных ладоней. Брызги разлетелись по комнате. Быстро, без раздумий — стряхнула кровь на жертву. Жестом отогнала нулей.

Когда они ушли — мужчина вдохнул. Резко. Истово.

Тело выгнулось дугой. Рывок. Ещё один. Ремни удержали.

К нему пришла Боль.

Слишком поздно.

Рывки становились всё слабее. В какой-то момент он попытался последний раз сделать что-то осознанно — и затих.

Я осознал, что смотрю это не только своими глазами. Зверь видел то же, что и я — но не было ощущения понимания. Не было узнавания. Как будто то, что происходило на экране, находилось за пределами его категорий.

Женщина подошла к голове лежащего — зажала её в ладонях и впилась в губы жаждущим поцелуем. Когда отстранилась — у неё во рту был полупрозрачный чуть вытянутый кристалл. Она вынула его. Облизнула — с эпатажем, в котором проскальзывала настоящая жажда. Подошёл мужчина в халате — протянул открытый футляр. Она бережно уложила кристалл.

Обернулась к камере.

Послала воздушный поцелуй.

В зале заплакал ребёнок.

Я что-то сломал в себе.

Не сразу понял — что. Зверь внутри зарычал. В висках застучала кровь — тревожно, как барабан войны. Ноги онемели. Почему-то вернулось то ощущение неизбывной беззащитности — которое я испытал, когда их дробили.

Настя держала мою ладонь.

Если бы не держала — во мне снова проснулось бы чёрное пламя. Умница — она попыталась приободрить. Но Зверь учуял волнение Одной из Стаи и попытался перехватить контроль. Защищать. Защищать. Защищать — любой ценой, любыми средствами, прямо сейчас.

Чудом удержался на краю человечности.

Зверь не мыслил — он действовал. Для него не было потом. Только сейчас. И мне нужно было успокоиться — вернуть себя — раньше, чем он решит, что ждать больше незачем.

Наш. Свой. Пацан. Такой же как те что сидят в этом зале.

Они его выпили. Неважно как. Неважно кто.

Теперь мы для них не враг — скот. Это не похищение — жатва. И не бой — а наказание скоту, смеющему поднять голову к небу.

Проклятое сознание вернуло кадры омолодившихся. Дало Зверю возможность оценить — запомнить. Эти лица впечатались в подкорку. Все. До последнего. Не давая пощады. И пуще всех — глумливую магичку, которая исполняла данс макабр, зная, что её пишут. Издеваясь над человеком только для того, чтобы наблюдатели не поняли, что и как она сделала.

Тварь.

Зверь завыл. Демонов не бывает. Но бывают люди хуже демонов.

Теперь это личное.

Волна ярости сходила на нет — медленно, неохотно. Поселила где-то внутри ещё одну кляксу. Тёмную. Тяжёлую. Из тех что не рассасываются.

Я повернулся.

Несмотря на приглушённый свет — лица были видны. Искажённые. Задумчивые. Страха почти не было.

Была решимость.

Включили свет. Люди потихоньку расходились — негромко, без суеты. Никто не говорил. Молчание было лучшим помощником и утешителем. Иногда слова только мешают тому, что должно осесть и стать твёрдым.

К нам подошла Татьяна.

Посмотрела мне в глаза — внимательно, без спешки. Я понял, что она ищет. Те отголоски безумия, которые были в глазах омолодившихся упырей с экрана. Проверяла — есть ли. Нет ли.

Нашла.

Не то что искала. Но Зверя.

Узнавание накрыло её — губы мелко задрожали. Она смогла сказать только одно слово:

— Спасибо.

Развернулась. Пошла по коридору — ускоряя шаг. Неожиданно споткнулась.

Мне показалось — о собственную тень.

Глава 9. Июль 2017. Нижегородская область.

Расходились тяжело.

На душе было тошно и мерзко. Слова оседали как пыль после взрыва — ограничения, повинности, предательство, жатва. Последнее выкручивало душу сильнее всего. Осознание, что для той стороны ты не соперник — bydło. Скот. Польское слово точнее русского — в нём нет даже злобы. Только реестр. Поголовье, которое пасут, стригут и пускают под нож, когда приходит время. Кулаки сжимались до синюшных полос от ногтей. Зубы скрипели со слышным другим звуком.

Но это была не беспомощность. Это была ярость.

Зверь порыкивал утробно — синхронизируясь. И всё же что-то не складывалось. Какие-то элементы оставались вне контура. Я крутил картинку и не находил края.

С мысли меня сбил Яков — положил руку на плечо.

Я развернулся. Слишком резко. Как будто стряхнул.

— Лёш, ты чего? Свои.

— Да я понимаю, прости. В голове одни эмоции, никак не могу утрясти в одну кучу.

— Перестань. Нас тут всех накрыло. — Он помолчал. — Телефон сдал?

— Окстись — я же из изолятора вышел гол как сокол.

— Семён Семёныч, — он хлопнул себя по лбу.

Стоящая рядом Женя помахала лангетой:

— Могу и я тоже.

Засмеялись. Нехитрая отсылка к известной сцене чуть разрядила обстановку.

У выхода из корпуса стояли два офицера — принимали телефоны, заносили в базу. Взамен выдавали рации и батареи. Для ускорения вместо подписи снимали отпечаток пальца. Выглядело жутковато. Такой резкий переход — и я опасался, что это жест отчаяния, выбор между плохим и худшим.

Люди двигались как в очереди к мавзолею. Осторожные шаги. Избегание взглядов. Редкие попытки оглянуться. Каждый нёс в себе груз — страх, который проник в нас в тот момент, когда мы увидели запредельное. То чего не должно быть.

Казалось люди потерялись в самих себе.

Но я оглянулся — и увидел Якова с Евгенией за спиной. Они бережно поддерживали друг друга. Их лица были островками света.

Настя обернулась — почувствовала мой взгляд. Улыбнулась чему-то своему — мягко и печально. Взяла меня под руку. С другой стороны подхватила брата и притянула нас покрепче к себе.

Толик был мрачен. Не по возрасту хмур. В глазах — решимость, но лицо закрытое.

На нас оглядывались. Косились. Но мало-помалу стоящие впереди образовывали тесные группы. Кто-то обхватывал за талию девушку. Кто-то стукался кулаками — как будто давая друг другу молчаливые клятвы. Снова зашевелились губы. Люди стали говорить друг с другом.

Я не сомневался, что Антон Афанасьевич сейчас смотрит в монитор через камеры. И надеялся, что это тот результат, на который он рассчитывал.

Самое паршивое — я поймал себя на мысли что не испытываю протеста. Что поддерживаю нововведения.

Это пугало сильнее, чем вводимые ограничения.

Через несколько тягучих минут мы получили рации — расписавшись отпечатком. Яков предложил выйти на воздух. Артём где-то потерялся по дороге. На моё робкое замечание что Насте и Толику надо бы оформиться — он только махнул рукой. Чай не чужие. Успеют.

Не найдя, что возразить — согласился.

На улице воздух был другим.

Люди выходили из корпуса и не разбредались — стояли группами, молчали, дышали. Никто не торопился внутрь. Как будто стены давили, а здесь можно было просто быть.

Я вышел последним из нашей компании. Но пока все со всеми здоровались и прощались, обратил внимание на «улицу».

Луг был виден отсюда — за периметром, чуть левее. Скошенные полосы успели подсохнуть на солнце, трава посветлела. Хорошая усталость честного утра лежала там — далеко, но ощутимо.

Татьяна стояла у края — спиной к корпусам, лицом к открытому пространству. Кофе в руках. Не пила — держала.

Когда обернулась — я увидел улыбку. Не ту, что после монеты и косы — другую. Тише. Без игры.

Я подошёл.

— Колосок к колоску, один за раз, да? — сказала она.

Я вздрогнул. Не от неожиданности — от узнавания.

— Это ты? Наблюдала?

— Увидела. Случайно. Упало в голову как то самое яблоко. — Она на миг замолчала. — Зря?

— Неожиданно. Не зря. — Я запнулся, не зная, что сказать. — Жнец. Не косарь – жнец.

— Билл Двер. — Шепнула она, поднося кружку ко рту, чтобы я не видел губ.

Когда отняла лицо было обычным.

Я не ответил. Не нужно было.

Подтянулись Настя с Толиком, Яков с Женей. Расположились кто как — на траве, на низком бревне у забора. Татьяна почти машинально подогрела кофе в кружке, машинально, не обращая внимания на то, что делает. Звуки кипения послужили вступительной кодой.

— Вы, наверное, меня сукой считаете, да? Сначала сдала генералу, что со мной Лёша сделал — и его в изолятор упекли. А теперь ещё пришла, невеста предателя, и как ни в чём не бывало?!

Голос, полный всхлипов и потери, контрастировал сам себе — под конец фразы превращаясь в обвинение. Или самообвинение? Она была на грани, и я ляпнул первое, что пришло на ум:

— Зато никаких тебе заданий и тренировок.

Глупая шутка послужила катализатором. Таня чуть улыбнулась — но из взгляда исчезло сочетание агрессии и затравленности.

— Я... я хочу попросить прощения. Это я рассказала про Зверя...

— Какого зверя? — первым высказал внезапно возникший у всех вопрос Яков.

Мне не очень хотелось поднимать этот вопрос даже среди своих. Но слово прозвучало.

— Честно — не знаю. Аналитики решили, что это какая-то субличность, некое сверх- или над-я. Но я не уверен. Я даже не знаю — личность ли он.

— А кто?!

— Состояние.

— В смысле?

— Когда я не успеваю или выхожу из себя — когда мысли опаздывают — происходит такое. Не осмысление, а реакция. Не решение, а инстинкты. Эмоции превалируют.

— То есть состояние аффекта?

— Хуже. Я не решаю — я реагирую. Я не становлюсь сильней — я становлюсь проще. Это не разум. Это что-то глубинное. Защитить. Защитить любой ценой.

— Кого?!

Таня рывком потянулась ко мне — практически прижавшись лицом — и отпрянула, испугавшись самой себя.

— Всех, кого он сочтёт своими...

Я успел заметить, как приподнялась бровь у Жени на словах «он сочтёт». Вслух она ничего не сказала.

— ...а вы что, успели до... — ляпнул Толик, среагировав быстрее всех.

Таня зарделась. Я опасался, что она сейчас выскажет что-то в адрес моего племянника — но она только засмеялась. Чуть натужно, без злобы и затаённой обиды. Парень покраснел, осознавая свой вопрос.

— Нет, конечно.

— Тогда почему? — спросил Яков.

— Не знаю. Вот хоть убейте — не знаю. Но думаю, что это из-за того императива, который я вбил себе в душу на кладбище в Ейске. Сделать всё, чтобы не пришлось снова готовить траурные речи.

— Свои — святы... — прошептала Татьяна.

Я вздрогнул.

— Откуда...

— Я услышала. Или прочувствовала. Или угадала. — По её лицу текли слёзы. — Я потом Антону Афанасьевичу так сказала — когда он спросил почему я сдала Са... Александра.

Запинка на последнем слове сказала гораздо больше, чем все объяснения.

Мы молчали. Любое слово вслух было бы кощунством. Но вопрос должен был прозвучать.

— Как ты узнала? — Наверное, хорошо, что я взял его на себя. Так не выглядит праздным любопытством.

— Он сам сказал. Это видео — он вроде бы нашёл его в даркнете. Не знаю, когда, но явно до операции. Говорил — успел поймать, прежде чем удалили. А я не верила. Пришёл ко мне. Показал. Я не просила. Мне и без того было гадко и мерзко. Я боялась, что тебя не выпустят.

Таня вцепилась в мою руку. Ладонь — как будто вынули из горна и сейчас будут ковать. Она не замечала этого. Я только накрыл её второй рукой. Девушка почти машинально кивнула и продолжила.

— Он говорил, что игры закончились, что нас тащат на убой, что мы затыкаем дыры в плотине, которую даже не видим. Он был очень убедителен. Я потом поняла — он хотел разделить ответственность. Чтобы я приняла решение, а он остался морально чистым. Защищал невесту...

Она отпила кофе из кружки, чтобы скрыть своё волнение.

— Затем он начал с кем-то переписываться. Я не знаю, как он нашёл куда и кому писать — но его речь стала чужой. Чужие смыслы, чужие идеи. Фраза о том, что это не предательство, а предвидение. Я надеялась, что его расклинит — давила на общий труд, на пережитое вместе, на своё спасение. Просила поговорить с Антоном Афанасьевичем или хотя бы Серёжей. Он бесился — говорил, что я не понимаю, что возможности нужно использовать.

Все молчали. Ветер чуть тронул скошенную траву на лугу. Как будто робкий любовник прикоснулся к телу.

— Два дня назад я пошла к Сергею. Он моментально потащил меня выше — разогнал какое-то совещание. Боже, как мне было стыдно. Я боялась клейма Иуды. Но почему-то выложила всё — как после сыворотки правды. Генерал молчал, а я плакала и изливала душу.

— А потом он сказал: «Спасибо, дочка». И обнял меня.

— Я взяла смены чтобы не пересекаться с С... Александром. И вот сегодня вы видели результат.

Таня обмякла. Из неё как будто вынули внутренний стержень. Единственным признаком напряжения была горячая ладонь.

— Я, наверное, сейчас ляпну что-нибудь не то, — Женя сделала паузу, — но я рада что ты сейчас с нами. И если тебе будет нужна любая помощь — приходи к нам.

Она безапелляционно втянула Яшку в орбиту. Он не возражал — только задумчиво кивнул, за что получил лёгкий тычок в бок здоровым локтем.

— Спасибо тебе, — чуть скомкано поддержала Настя.

— А что-то ещё было у вас в разговорах? Места, имена? Вы бежать должны были или наоборот — привлечь? — в Евгении заговорил адъютант.

— Я не могу сейчас ничего сказать. Но вам скоро объявят или поставят задачу.

— Ну это понятно, — заметил я. — Сначала нужно проверить информацию, сличить с той что будет из первых рук...

— Если это только не засада, — взволнованно сказал Толик. — Как в прошлый раз.

— И это тем более. Сейчас всю информацию трижды проверять, все планы с тройной защитой строить.

— Это точно, — успела сказать Настя — прежде чем по системе оповещения раздался сигнал «Внимание всем».

Ровный голос зачитал несколько фамилий со званиями. Пригласил через пятнадцать минут в кабинет Антона Афанасьевича.

В список попали мы с Яковом, Павел Михайлович и Сергей Степанович — занимавший не совсем понятную для меня роль на базе. Заместитель, но не простой. Мне он казался советником, играющим тренером и много ещё кем. Даже тут не до конца расстался со своими масками.

Нас провожали тяжёлыми взглядами — в которых, однако теплилась надежда.

Мы с Яковом вышли последними.

Я шёл с лёгким жужжанием — оно становилось уже моей визитной карточкой. Эта мысль позволяла отвлечься от спрессованных в плотную упаковку событий.

— Как тебе, кстати, твои ноги?

— Знаешь — настоящие не заменит. — На удивление спокойно отозвался я. — Но то что вы сделали — это шедевр. Без натяжки. Я уже почти привык.

— Сильно болят?

— Да. Пока не придумаешь мне керамопластовые — буду страдать. — Я улыбнулся. — Ну или сразу придумывай живой керамопласт.

Он устало усмехнулся.

— Точно. Сразу из жидкого металла, как Терминатор.

Стукнулись кулаками — в знак того, что мыслим в одном направлении. Пошли дальше.

У кабинета шефа встретились с Сергеем и Михалычем — те подошли раньше. Полковник постучал тремя уставными ударами через короткий промежуток.

Дверь открыл адъютант. Впустив нас — вышел, закрыл за собой. Охранять нас от случайного вторжения.

Кабинет был меньше, чем я ожидал. Не штабной. Не генеральский. Рабочий — переживший несколько переездов. Стол без стеклянной столешницы — тот, который я помнил по той прошлой жизни. Кресло с потёртыми подлокотниками. Единственное окно без жалюзи — за ним темнели деревья. Никакой декоративной отделки. Функциональность в кубе.

Хозяин кабинета не предложил сесть. Сам стоял у окна, сложив руки за спиной, и молчал дольше, чем требовали приличия. Мы приняли правила игры. Михалыч прошёл к стене и встал так, будто подпирать её было его обязанностью. Сергей остался у двери — похоже было на привычку, которая когда-то его спасла.

А ведь я совершенно ничего не знаю о нём — некстати подумалось мне.

Мы ждали. Тишину можно было резать ножом.

— Я буду говорить не как командир, — наконец сказал генерал. Продолжал смотреть в окно — так и не пошевелившись.

Губы двигались — как будто готовил фразу и не знал, что сказать.

— И не как генерал ФСБ.

Обернулся. Лицо было усталым. Не от недосыпа — от принятого решения. За какой-то час с момента завершения брифинга он очень сильно сдал.

— Я хочу, чтобы вы понимали: всё, что вы сейчас услышите — нигде не записано, не оформлено. И, наверное, не будет.

Яков слегка напрягся. Промолчал.

— То, что вы увидели на брифинге... — генерал сделал неопределённый жест рукой, — ...это выходит за рамки того, что можно передавать вверх.

— Из-за магии? — осторожно спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Из-за людей. — Ответил он сразу. — Магия здесь только повод. И ты это уже понял.

Сергей почесал переносицу. Подобрался — стал похож на служебного пса, почуявшего след.

Антон Афанасьевич прошёл к столу — положил ладонь на край, как будто проверяя не шатается ли. Убедившись в надёжности — сел в кресло и жестом предложил нам повторить.

Уселись. Сергей попытался съязвить:

— Рыцари некруглого стола.

— Не сейчас, Серёж.

Усталый голос генерала заставил его осечься.

— Как вы считаете — если данные сегодняшнего брифинга попадут наверх, какие будут следующие шаги?

— Досрочный ответ, — поднял руку я. — Вопросы о сроках достижения аналогичного результата, подтверждение теории, эксперимент, закрепление эксперимента, вывод в промышленную эксплуатацию, маги-отступники, добровольцы, жребий, план по валу.

В тишине раздались чёткие и резкие хлопки. Пристальный взгляд без негатива.

— Эти выводы полностью соответствуют тем, которые мы сделали при анализе с другой стороной.

Тишина в кабинете стала плотной.

— Это тот, о ком я думаю? — спросил Сергей.

— Да, Серёж. Эти люди не занимаются мистикой. Но они видят ту же картинку. Чуть иначе — но ту же.

— И если я правильно понимаю — та сторона тоже считает, что это нужно скрыть?

— Не скрыть. Притормозить. И немного скорректировать.

Яков поднял руку.

— Показать бесперспективность? Указать, что сущность используется для инициации — а тело для нуля?

— Да. Я вижу, что не зря вас позвал.

— А что будете делать с омоложением?

— Глобальная дезинформация с целью развёртывания кампании по истреблению собственных магов и отвлечения ограниченных сил на ложный след. Как полёт на Луну или СОИ.

— Полёт на Луну? — вскинулся Михалыч.

— Да, Паша. Да.

Он медленно кивнул. Не соглашаясь — принимая логику.

— И как наверху это примут?

Генерал молчал. Мы молчали в ответ. Все понимали, что сейчас решается судьба каждого.

— Я сорок с лишним лет в системе. Но... к сожалению... или к счастью... не обзавёлся покровителем. Я ни в чьей команде. И поэтому очень уязвим. Но вместе с тем — это мой козырь. Я всегда говорил правду. И тем самым добился того, что сейчас вся моя работа курируется исключительно Совбезом.

— То есть персонально никто не вмешается — пока проблема не кристаллизуется с другой стороны?

— Мы на это рассчитываем. Мы... мы не сразу пришли к этому. Мы доверяем тем, кому понесём доклад. Но... есть помощники, секретари... закрытые обсуждения в узких кругах... И то, что мы добыли — обязательно станет приманкой. На которую рванут мотыльки всех видов.

Меня передёрнуло. Образность — ещё и предоставленная таким человеком — стала печатью на приговоре. Внутри что-то щёлкнуло. Не страх. Холодное понимание масштаба.

— Вы говорили здесь? — спросил я.

Генерал кивнул. Один раз.

— Недолго. Без протокола. Без сопровождения. Вы бы не обратили внимания.

— И вы решили... — начал Михалыч.

— Мы решили, чего не делать, — твёрдо сказал генерал. — По отдельности ни он ни я не пошли бы на это. Вместе... — он замолчал, — ...мы поняли — если не удержим сейчас — потом удерживать будет уже нечего.

Он выпрямился. Даже в кресле став выше ростом. Его фигура излучала монументальность — как на картинах с подвигами советских солдат.

— Я не прошу согласия. Я ставлю вас в известность. Потому что дальше вы либо будете частью этого решения — либо его первыми жертвами.

Слова легли тяжело. Но честно.

— Это временно, — добавил он.

Пауза.

— Я надеюсь.

В окно постучала потревоженная ветром ветка. Где-то вдалеке пронзительно загудел поезд — как будто ставя точку в этой невозможной картине.

— Вопросы? — спросил Антон Афанасьевич.

Я открыл было рот — и понял, что вопроса нет. Есть только понимание цены.

— Тогда считайте это... — он пошевелил губами подбирая формулировку, — ...исповедью.

Слова легли на сердце расплавленными каплями. Как будто генерал попрощался с нами. Он посмотрел на каждого и добавил:

— И предупреждением.

Мы поднялись. Легче чем до встречи — не стало.

— Алексей, Павел — останьтесь.

Мы сели обратно. Остальные вышли. В дверь проскользнула Татьяна.

— Для вас есть отдельное поручение. Мы знаем где находится одно из укрытий наших противников. Транзитная база.

— В сопределах? — вырвалось у меня.

— Да. Восточный берег. — Генерал достал карту и ткнул пальцем в точку на побережье Каспия.

— Удобно, блин, — заметил смурной Михалыч.

— Именно. Всё рядом — и сухопутная граница, и морские перевозки. А через Астраханские плавни можно батальон перевезти втихую.

Я помолчал, пожевал губами вместо того, чтобы выматериться. Антон Афанасьевич поднял взгляд:

— Ты правильно понимаешь ситуацию.

— Сколько их там?

— Единовременно не больше трёх кукловодов. Других магов не ожидаем — пока все сведения говорят, что рядом с нулями страдают и их союзники. Но прогноз — пара-тройка десятков бойцов с лёгким стрелковым, плюс гранаты и, возможно, пара станковых пулемётов.

— Зачем тогда Михалыча и Таню позвали? — жёстко спросил я.

— Кто-то должен помочь раненым в условиях диверсионной операции. А кто-то — сжечь это гнездо. Показать, что замочим даже в сортире.

— Смело. Но их придётся держать в тылу, оставлять охранение. А у нас брони три комплекта.

— Не три. Дюжина.

— Ох-х-х, — вырвалось у меня. Морщины и седина Якова отозвались болью в сердце.

— И три из них — на здесь присутствующих.

Я на миг замер.

— Зачем?!

— Я попросил.

— Я попросила.

Голоса зазвучали синхронно.

— Я не хочу больше бояться. Не хочу прятаться. Не могу быть недобитой жертвой.

— Чего хочет женщина... — с саркастической улыбкой заметил генерал. — А Павел решил, что он нужней там, где сможет успеть.

— Допустим, — упрямо пробормотал я. — А ударное ядро у нас? Я, Сергей, Ильяс?

— И ещё две тройки бойцов.

— И с чем нам штурмовать эту заимку? Нас же из укрытия положат невзирая на...

— А вам не придётся. — Генерал нажал кнопку селектора. — Юрий — пригласите Михаила Ярославича.

Вошёл грузный зрелый мужчина со свёрнутой в рулон картой. Поздоровался за руку, кивнул Татьяне — уселся на свободное место.

— Михаил — прошу изложить ваше видение операции.

— Итак. Идея не во внезапности — в неизбежности.

Он расстелил карту.

— Здесь высадитесь на катерах. — Палец ткнул в участок берега. — Бухта уютная, почти неизвестна даже местным — к ней неудобно подъезжать, если не знать секрета. Выход пешком на северо-восток. Девять...

Он покосился на мои ноги.

— ...пятнадцать минут до контрольной точки. Место дислокации противника расположено рядом с дорогой. Не очень оживлённой — но этот особняк стоит на ней как отель с постоянной табличкой «закрыто».

На карте объект выглядел внушительно. Михаил достал фотографии. На них — ещё серьёзнее. Но в этом всём было что-то, что должно было обеспечить нам превосходство.

— За сутки перед вами — ещё одна высадка. Отделение с тяжёлым оружием. Пулемётчики. Их роль — чуть позже. До ближайшей полиции — двадцать пять минут езды. Разве только какой-нибудь экипаж будет бегать с места на место.

— Ладно. Как будет осуществляться штурм?

— Штурма не будет. Два бензовоза с дистанционным управлением — загоним практически во двор, проломим забор, подорвём пиропатроны на бортах, устроим разлив ГСМ. Заходим здесь и здесь. — Палец указывал на отмеченные точки. — Это полностью отрезает выход на дорогу. Обеспечивает подсветку целей.

— На панику я бы не рассчитывал — как и на потери от этих действий.

— Резонное замечание. Но и стоять на месте им будет не с руки. Твоя задача — выделить путь отхода магов и уничтожить их в моменте. Вторая и третья тройки зачищают фланги и контролируют ситуацию вокруг тебя.

— Сложно. А если маги пойдут не в мою сторону? Гоняться за ними мне не с руки.

— А вот тут пригодятся Павел и Татьяна.

— Мы приманкой будем, — гордо заявила девушка.

— Не будете, — мрачно ответил я. — Товарищ генерал. Выношу решительный протест.

— Не кипятись, майор. Посмотри на карту. Ты про бухту слышал? Там их техника для эвакуации. Поэтому пойдут они в ту сторону. А чтобы рассредоточить нулей — маги разместятся на вот этих всхолмьях. Рядом один боец — по двое на фланги и тебя прикрывать.

— Ну они же не дебилы — поймут, что это целенаправленная атака и пути отхода блокированы.

— Именно здесь отработает ранее высадившаяся команда. Беспокоящим пулемётным огнём с безопасной дистанции создадут впечатление основного направления атаки.

— Да ну. Белыми нитками шито.

— Алексей. Не забывай — перед вами будут гражданские. На дружественной территории. Не ждут нападения. Охрана — ЧОП на максималках. Вряд ли там дикие гуси с навыками.

В душе пылал огонь. Это выглядело сумасшедшей авантюрой.

Но прокручивая разговор произошедший несколько минут назад, я вдруг понял. Это не просто авантюра. Это попытка перевести игру на поле противника. Заставить его отмахиваться, а не наступать. Уменьшить возможность, что наверху потребуют результата, которого нет — и начнут аудит. А так — мы на коне, продолжаем, развиваем. И на какое-то время отодвигаем момент пристального взгляда.

Генерал наблюдал за мной. Молчал — понимая, что потребовать от меня не может. Надавить — тоже. Только дать мне возможность.

— Эта операция... это то о чём я думаю?

Он помолчал. Свет лампы сыграл в его глазах — на миг заполнив зрачки золотом.

— Да.

— Я согласен.

— Спасибо, Лёш.

Глава 10. Июль 2017. Астрахань и сопределы.

Следующее утро началось в пять часов с тренировок, слаженности, привыкания к костюму.

Тане пришлось тяжелее всех. Из-за груди надевать через голову довольно тесно подогнанные латы было очень нелегко. Мужики-техники отводили взгляды и одёргивали руки — пока девушка, получившая, кстати, сразу старлея за счёт технического образования, не скомандовала напрямую и не заставила их на время увидеть в себе бойца, а не женщину.

С оружием ей пришлось похуже. Всё-таки мужчина есть мужчина, и разница в возможностях, как бы ни декларировали феминистки, есть. Но выносливости оказалось хоть отбавляй. Равномерную нагрузку она перенесла не в пример легче Михалыча, возраст которого всё же брал своё.

Это всё равно не помешало ему посадить Веру на плечо и покатать по ангару, пока безопасники снимали камерами счастливое лицо девчушки. Вечером этот ролик выложили во внутренней сети, и он моментально стал хитом.

Я надел свою броню и почувствовал, что нужна подгонка — пока валялся на койке, габариты немного поменялись, благо в сторону усушки и утруски. Яков пообещал добавить амортизирующих материалов к началу операции. В остальном мне было в ней уютно. Она ощущалась как маленький домик кума Тыквы, эдакая конура… При этом слове Зверь заурчал, а я вспомнил своего пса. Метис сумасшедшего в своей энергичности бультерьера и флегматичной кавказской овчарки. Один из двоих щенков, выживших из помёта. Он попал мне в руки, когда ещё помещался на ладошке. Белый, как отец, с короткой шерстью и мордочкой белого медвежонка.

Татьяна повернулась и какое-то время изучала меня.

— Ты что-то хорошее вспоминаешь?

Я на миг остановился. Что-то в интонации — слишком тихое, слишком своё — царапнуло не по делу. Зверь насторожился. Я одёрнул его — не тот случай.

— У тебя выражение такое же дурацкое, как у моего брата, когда к нему кошка приходила и под свитер залезала греться.

Я улыбнулся, отпуская подозрительность. Не тот случай — точно.

Таня научилась держать нужный темп. Павел нашёл способ подпитывать сам себя, потребляя какое-то неимоверное количество еды — мы не вдавались в подробности, но он сам попросил после операции устроить тренинг со всеми магами. Возможно, кто-то сможет повторить. Дополнительная энергия и возможность лучше понять себя — немало.

Бойцы, получившие экзоброню, были опытны, тройки работали слаженно. Сергей и Ильяс встали в подчинение к грозного вида капитану с короткой стрижкой, надломленным ухом и серо-стальными глазами, которые живо считывали всё происходящее на тренировке. Он без колебаний принял моё главенство в мини-отделении — видно было, что ему не впервой работать с неспециалистами. Звали его Иван, и когда мы разбирали позывные, он сходу взял себе Кощея.

На мой недоумённый взгляд он ответил, что фамилия его Кошкин, и что он не испытывает никаких проблем, когда это говорят в эфире. Тем более, как он пояснил уже Татьяне, лишний раз никто по пустякам орать в рацию не будет, опасаясь последствий.

Девушка прыснула, прикрывшись ладошкой. По всему выходило, что с этим человеком мы либо столкнёмся лбами, либо очень быстро обретём взаимопонимание.

Позывные разбирали на разные буквы, чтобы не путаться. Павел сразу стал Дедом, Ильяс — Монголом. Сергей застолбил Алярм, что перекликалось с его фамилией — Аларьев. Таня робко назвалась собой же — в детстве дразнили Лариной.

В смежных полуотделениях бойцы представились сразу с позывными. Командир первого — лейтенант Ян, у которого тут же служила в аналитиках сестра, назвался Полуяном. Его подчинённые — Константин и Дмитрий — носили позывные Зуб и Дрын. На немой вопрос Костя сказал, что когда ему пытались прилепить погоняло «Кость», он подрался настолько свирепо, что выбил противнику зуб. С тех пор так повелось. А Дрын ответил, что это личное, и причину он не собирается излагать.

Ян шепнул, что тот набивает цену и потом всё равно выложит — но лучше не давить. Явно, что-то стояло за этим, что веселило окружающих, и Дима хотел разыграть эту карту с нами в нужное время.

Во вторую группу вошли Николай — Снег, Ярослав — Тихий и ещё один Сергей — Жало.

Оставалось придумать позывной мне, но в голову лез какой-то глупый пафос.

Всё решилось само собой, когда из проёма, имитирующего дверь, на меня вылетел манекен. Я дважды выстрелил, промахнулся, а затем перешёл на ближний бой и рубанул его косой — которая теперь материализовалась в руках даже не по желанию, а до его оформления. Видимо, здесь как раз остро проявлялось влияние Зверя.

— Ну ты и косой… с трёх метров-то, — разочарованно протянул Дрын.

— Угу, косой с косой, — съязвила Татьяна, наблюдая за нами. От крупнокалиберного оружия она отказалась — подготовки не хватало — но взяла светошумовые гранаты и питаемый от внешней батареи шокер.

— Кажется, мы только что предводителю придумали позывной, — улыбнулся Иван. — Как тебе, Алексей, народное творчество?

— Отлично. Не даёт надуться и зазвездиться. Но только здесь и сейчас — замётано?

— Так и я Кощеем только на операции ходю. А если кто… — так во! — Он протянул кулачище, в котором могла потеряться граната.

Бойцы рассмеялись. Было заметно, что с этим номером Иван выступает не первый раз и каждый раз снимает кассу. В общем — нас приняли.

Были ещё расспросы — правда ли я в волка могу обратиться, что могу косой разрубить. С Таней пару раз пошутили на тему бронежилета. Михалыч травил байки из шахты на перекурах — рассказывал так, что казалось, там почти уютно. Никто не переспрашивал. Взрослые люди понимают: байка — это байка, а как оно на самом деле — лучше не знать.

К трём часам дня закончили.

Не знаю, кто как, а я был совершенно разбит. Это заметил Иван — после того, как сдали броню механикам, загнал меня на массажный стол. Массажист у вояк был отменный. Несмотря на неистово гудевшие и нывшие ноги, я почти мгновенно уснул — а проснулся уже по сигналу тревоги, который предвещал наш выход.

Закинувшись обезболом и стимуляторами, которые принёс врач, я подумал о том, сколько же ниточек держит генерал — если даже такую мелочь предусмотрел и нашёл возможность срежиссировать. Но представить его в виде паука в центре паутины так и не смог.

Решив, что это добрый знак — с моей-то арахнофобией, — пошёл оправиться и перекусить.

На аэродроме нас провожал Антон Афанасьевич. Он уже несколько восстановился — чувствовалось, что наше согласие, возможность опереться, воодушевили его.

— Алексей, не геройствуйте. Не сможете — уходите. Не лезьте в пекло и не подставляйтесь. Нам не нужна сейчас победа любой ценой. Мы должны дать понять — что мы видим, мы знаем, мы не сдадимся. И, пожалуйста, удерживай Его.

Я вскинулся было сказать, что иду не ради личной добычи, но генерал меня осадил.

— Я знаю, что такое искушение. Поэтому прошу. Не приказываю.

— Я теперь тоже знаю, — ответил я и отсалютовал, принимая командование.

Антон Афанасьевич кивнул. После секундной паузы поднёс ладонь к виску.

— Возвращайтесь.

Все военные аэродромы похожи друг на друга — было ощущение, что мы из-под Нижнего никуда и не улетали. Несмотря на то, что обычно двадцать четвёртые не были приспособлены под комфорт, для нас в нём оборудовали места для лежания, которые учитывали броню. Вероятно, в дальнейшем он так и будет закреплён за мобильной ударной группой.

В пару микроавтобусов грузились с задней двери — через обычную в салон не помещались. Оружие и боеприпасы разместили в третьем. Вопросов сопровождающие не задавали — приняли, выдали сухпай, подкрепиться и отвезли туда, где начинались плавни. Поздний вечер уже сдавал права ночи, когда мы выгрузились на охотбазе. Нам раздали лёгкие маскировочные костюмы — с небольшим трудом, чуть подраспоров, удалось приспособить их на экзокостюмах.

Серый керамопласт в условиях южной ночи был достаточно заметен — и хорошо, что об этом подумали наши хозяева. Разобрали оружие и боеприпасы, проверили заряды батарей. Забрали запасные аккумуляторы — разместили в катерах, предоставленных на время операции.

Это были шедевры технической мысли. Острые, хищные — они напоминали акулу, если бы той вздумалось начать двигаться по поверхности воды.

Сопровождающие рассадили нас по четыре человека. Пространства на катере было впритык. Операция шла чётко, расписанная поминутно — чувствовалась рука мастера. Вышли в плавни малым ходом. Движение почти не ощущалось, но по форме движка было понятно — там спит свой зверь, который вот-вот проснётся.

К моему удивлению, за нами шёл и четвёртый катер. На вопрос «Кто это?» был ответ — страховка на всякий случай или для пленных, если они будут. Из дельты вышли быстро — было понятно, что ходят там часто и маршрут знают посекундно.

Проснулись моторы. Катера, почти не подпрыгивая на мелких волнах, набирали скорость. Мокрый воздух Каспия обдувал лицо. Исчезли комары — которые в плавнях зудели по-над головой, выискивая место для укуса

Иван спросил нашего извозчика.

— Слушай, а нас там не ждут-то? Эдакую рычаще-звенящую кавалькаду?

— Не-е-ет, — смеясь, отозвался тот. — Здесь контрабасы и браконьеры такую дорогу жизни натоптали, что таможенники только за очень большие деньги возбуждаются. А мы просто больших дали, как все нормальные люди.

— Павлины, говоришь...

— Ага, тут никому за державу не обидно. И принимают их, и садят через одного и через два, а один чёрт такие же приходят. Отрицательный отбор.

— А южные сопределы — такие же?

— Бывшие наши — все одинаковые, где стою там кормлюсь. — Он помолчал. — А вот с Ираном интереснее стало. Там что-то поменялось. Не просто аятоллы закрутили — там глубже. Местные говорят, старая правда вернулась, доисламская. И она, похоже, работает. Бакшиш брать — грех, и не потому что начальник накажет.

— В смысле?

— В смысле — сам накажешься. Быстро и без суда. — Он пожал плечами. — Может байки, конечно. Но дела с ними сложнее делать стало — это факт.

— Да-а, — протянул Иван. — Это как у нас запрети пузырь в строевой за отпуск проставиться. Все в инваре отдыхать пойдут.

На катере рассмеялись. Безгрешных нет.

Я слушал краем — голова уже была на берегу, просчитывала сектора и считала минуты. Но что-то в словах про старую правду зацепило и легло на дно. Потом. Разберу потом.

Ещё полтора часа — и мы на месте. К точке высадки подходили в боевом режиме. Ноктовизоры, оружие наизготовку. Таня встала — явно накапливая силу для броска если будет необходимость. Но всё было тихо.

Берег принял нас без церемоний. Под ногами захрустел мелкий ракушечник — не песок, не галька. Пахло тиной, нагретым камнем и чем-то горьковатым, степным. Не Нижний. Совсем не Нижний.

Выбравшись из катера, я понял — морские прогулки, конечно, хорошо, но не на скорости в почти сотню узлов.

— Мы встанем в дрейф в пяти минутах от берега. Ждём приказов. У вас есть ровно сто пятьдесят минут. Время пошло.

Катера растворились в темноте — тихо, как будто их и не было. Остались мы, берег и сто пятьдесят минут.

Разделившись на группы, разошлись на сотню метров в каждую сторону. В группе мы с Иваном встали на острие — шли рядом, чтобы говорить пока без раций. Сергей и Ильяс шли позади в десятке метров по обе стороны.

Таблетки и массаж оказали волшебное действие — вместо боли в ногах было лёгкое ощущение инородности, похожее на местный наркоз. Но было понятно: серьёзная нагрузка вернёт всё по щелчку.

— Лёш. Ты как план-то оцениваешь?

Неожиданный вопрос сразу поставил меня в тупик. Но нужно было отвечать. И отвечать правду.

— Хреново, Вань. — Я оглянулся, чтобы проверить Ильяса — мне показалось, что перестал его слышать. Если бы не знал, где он должен быть, не нашёл бы ни за что. — План простой, функциональный, но слишком многое на дурняка и расчёт, что противник сидит и ждёт нас красивых.

— Именно. — Иван поднял палец. — А почему мы согласились на него?

Это был вопрос со звёздочкой.

— Потому что разрабатывать любой другой — это ступать на очень зыбкую почву предположений, искать новые механики и играть в игру «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». А так — есть заготовки, есть инструмент. Ну и импровизацию никуда не дели.

— И?

— И если получится хотя бы половина — здорово поднимем боевой дух.

Иван помолчал. Несколько шагов в тишине.

— Знаешь, у нас в части был один американец. Советник, по обмену. Умный мужик, не дурак. Смотрел на нас и не понимал одного — как можно идти на операцию, зная, что план дырявый. Говорил — у них так не бывает. Либо план железный, либо не идут.

— А мы?

— А мы идём. — Он пожал плечами. — Потому что если ждать железного плана — не выйдешь никогда. Жизнь не железная.

— В точку, Вань.

— В точку, Лёш. План — говно. Всё, что в нём живого, — это прорыв бензовозами и мы — панцер-пехота. Пулемётчики — тьфу, они слишком далеко, чтобы был эффект. Максимум одного-двух случайно снимут — и то, если те зяву поймают.

— А чего было снайперов не взять?

— Снайперы внимание привлекут — заставят врага целенаправленно искать их. А так — просто беспокоящий огонь, меньше будут в окнах распрямляться, меньше народу на стенах.

— Звучит разумно.

— Угу. И пулемётчиком можно любого положить — сошки, ствол, лента, короба. Знай себе, лупи в пейзаж. А снайпер на таких дистанциях — штучный товар. Ну и если магу щит не пробьёшь — какая разница, чем ЧОПовцев давить?

— Мда, не подумал.

— Да ты не грузись. Вы — маги по-другому поле боя рисуете. Это мы по старинке — хотя вот Родина подсуетила. — Он ласково погладил автомат. — Это ж надо — ДШК в руках, а я в ростовую мишень с двухсот метров дуплет укладываю.

— Якову памятник надо. Прижизненный, конный, в полный рост. Мировой мужик.

Иван, как ребёнок, радовался бронежилету.

— Так, почти пришли.

Он посмотрел на часы.

— Внимание всем. Говорит Кощей. Время — М минус четыре. Занимаем позиции, старшие групп дают отчёт. Остальные — радиомолчание до момента контакта. В бою сокращаем трёп, по делу коротко.

— Полуян — принял.

— Снег — принял.

— Дед, Таня — на рожон не лезем.

— Понял тебя, Косой.

Татьяна промолчала. Я понимал, что в ней горит жажда мести, — но нужно было удержать её от опрометчивого поступка. Перед вылетом я попросил Костю-Зуба не спускать с неё глаз и, если будет нужно, — валить на землю.

М минус один. Пульс начинал стучать.

Особняк был как на ладони — хотя до него было метров пятьсот. Кирпичный забор в рост человека. Похожая на поднятую цистерну кубов на десять башня — как их изображают в вестернах. Темнеющая пара окон пристройки в два этажа. Хозпостройка в периметре, метрах в двадцати от центрального здания.

Три из пяти горящих окон на первом этаже, два на втором и три на третьем. Мелькающие тени.

М. Стаккато сердца завершилось кодой — две серии взрывов. Красное густое пламя поднималось за особняком, подсвечивая его для нас.

Операция была расписана поминутно. Мы двинулись вперёд — не спеша.

М плюс 1. Над нами, метрах в пяти-семи, свистнули пули. Мы не видели пулемётчиков, но стало понятно — там тоже приступили к работе.

Иван толкнул меня в бок и показал пальцем на башню. С неё упали листы, придававшие нужный вид, и сейчас на фоне зарева там обнаружился человек, который приводил в боевое положение что-то похожее на АГС.

Я попытался вспомнить дальность эффективной стрельбы — выходило более полутора километров. Четыреста шестьдесят метров до цели. Мы вряд ли снимем его первым выстрелом, а звук демаскирует нас и заставит перейти на другой темп, потратив внезапность.

Оставалось надеяться, что противник не сможет стрелять прицельно — из-за пламени перед глазами.

М плюс 2. Ещё тридцать метров. К счастью, бойцы не проявляют самодеятельности и не пытаются нейтрализовать гранатомётчика. Тот сидит за станком, ищет цели. В доме погасли окна. Лишь мельком вспыхнет на секунду-другую зарницей экран телефона или небольшой фонарик.

М плюс 3. Триста девяносто метров. На крыше появляется человек. Совершая пассы, он формирует огненную каплю между рук и бросает её высоко вверх. Капля взрывается несколькими искрами, разлетающимися в разные стороны — в том числе в нашу, метров на пятьдесят. Я шепчу в рацию:

— Ложись!

Капли вспыхивают магниевым светом, очерчивая тени на земле. Светофильтры гасят часть излучения, но приходится проморгаться. С той стороны дома замолкают пулемёты — но гранатомётчик, выстрелив две гранаты, видимо, больше для острастки — бухнули неестественно близко — прекращает огонь, пытаясь разглядеть во вновь опустившейся тьме вспышки пулемётов.

Новый свист над головой, уже ощутимо выше. Дробный стук по крыше, донёсшийся даже сюда, вынуждает мага спуститься.

М плюс 5. Триста метров. Уже сейчас понятно — бензовозы не выполнили свою задачу. Дом не загорелся. Либо пламя погашено магией. По тому, как огрызается гранатомёт, по действиям мага заметно — какой-то план обороны у них есть. И, скорее всего, сейчас они поймут, что со стороны дороги атаки не будет.

Остаётся надеяться, что ворота и калитка главного входа всё же заблокированы намертво.

Иван-Кощей приходит к тем же выводам. Перехватывает инициативу.

— Снег, Полуян — меняем план действий. Ваша цель — обрыв на юго-западе, контролируйте тыл и выход на дорогу с вашей стороны. Мы на север — уберём гранатомётчика и зайдём сбоку. Ваша задача — создать шум, когда мы постучимся. Магов держать в коробке.

М плюс 7. Перешли на быстрый шаг. Но пересечённая местность — не для моих копыт. Дважды проваливался в чью-то нору, один раз загремев лицом в землю. Несмотря на все подкладки — правая, как опорная, не очень годится в дело.

М плюс 9. Сто восемьдесят метров до забора. Полуян на месте. Занял позицию. Видит, как из окна второго этажа через дорогу перелетает ещё один огненный шар — подпрыгивая, катится по степи. Чей-то меткий или случайный выстрел поражает его ядро, и он взрывается, добавляя красок в огненное буйство. Гранатомётчик всё ещё ничего не ищет на нашей стороне — только для проформы постреливает куда-то «туда». Заманивают?

М плюс 11. Сто метров. Снег на месте. Отдав мага второй группе — выходит ближе к дороге. Тишина. На третьем этаже мелькают тени, но снизу довольно неудобно смотреть за ними. Здесь нет пригорков и обрывов. Вспышки становятся чаще.

— Лё-ё-ёш... — Татьяна использует имя, а не позывной. Она дрожит. — Там... там что-то странное... и страшное. Меня выворачивает.

— Нули?

— Нет. Как будто пиявка прицепилась. Тянет... крутит, как будто душу выворачивает.

— Дед здесь. Подтверждаю. Аналогично. Судя по всему — второй этаж. Вот прям не след, но что-то вроде.

— Снег, Полуян — это Кощей. Шумите.

Иван среагировал раньше меня и раньше Зверя. Поднял автомат и сделал короткий дуплет — после того, как с юга донеслась стрельба. Гранатомётчик дёрнулся и свалился — тряпичной куклой.

Смерть гранатомётчика будто нажала кнопку и у меня внутри. Накатила муть. В сознание вторгся шум. Никакой закономерности, никаких несущих. Шум давил. Прижимал к земле. Зверь беспокойно скулил, не видя врага.

Вдох — выдох.

Вдох! Выдох!

Вдох!!! Выдох!!!

Муть нехотя уходила, но ощущение неправильности оставалось. Где-то рядом творилось жуткое. Зверь встал в стойку, указав направление. Особняк. Второй или третий этаж. Он порывался метнуться туда, где кто-то тянул энергию, медленно убивая донора, — и только волевым усилием я удерживал его.

Толчок в плечо привёл в чувство. Я был благодарен Ивану, который с подозрением смотрел на меня.

— Ты застыл как спаниель перед рывком. Держи себя в руках. Там полный двор врагов — и даже Ватмана, — он намеренно глумливо произнёс это имя, — завалят и запинают.

Остатки мути выветривались из головы, но я не успел ответить. На втором этаже, в окне, обращённом в нашу сторону, возникли два источника света. Один багровый — прямо-таки сигнализировал опасностью, постепенно разгораясь, стучал в подкорку: «Беги!». Второй — желтовато-зелёный, грязный, вызывал жалость своим постепенным увяданием. Кричал. Молил: «Прекрати».

Светофильтры сработали автоматически — спасли глаза от вспышки, но отрубили ночное зрение. Я шарил пальцами по шлему, ища переключатель — там, там, вот он. Щелчок. В окне обнаружилась небольшая фигура — больше подходящая подростку, стоящему в позе подчинения. Похоже, именно из него тянули силу. Маг-реципиент не был виден — стоял между окнами, защищаясь от огня.

«Если он вышел на нашу сторону — значит, знает, где мы», — пронеслась запоздалая мысль.

— Ты понимаешь, что происходит?

— Нет, Вань. Мы так не умеем. Но, скорее всего, он тянет силу у кого-то и сейчас вломит чем-то убойным.

Я потряс головой, стряхивая остатки давления. Разум приспособился. Это давление было побочным эффектом.

— Наш единственный шанс — попытаться пробить стену, нащупать эту тварь и продавить щит, прежде чем он соберёт силы.

М плюс 13. Иван не успел отдать приказ, когда рация снова ожила.

— Кощей, это Снег. Наблюдаем полтора десятка целей. Часть — нули, часть бойцы. Вступаем в контакт.

— Снег, принято. Давите нулей, не дайте подойти к магам. Стрелков проверьте — вдруг маг среди них.

— Так точно. Конец связи.

Напарники открыли огонь, связывая противника.

Ильяс и Сергей заняли удобные для стрельбы позиции — отслеживать возможное движение в окнах. Мы с Иваном сменили обоймы на бронебойные, совместили точки лазерных прицелов на стене и дали почти синхронный залп. Патроны не экономили — нужно было успевать.

Я возгонял в себе ненависть, пытаясь добавить пулям ускорения, как с шайбой, — но добился только того, что и так вялая растительность у ног вконец пожухла.

Топнув от бессилия, я получил ответный удар от ноги и заскулил как побитая собака. За истерзанной стеной багрянец только нарастал, захватывая уже соседние окна.

«Что он творит?» — подумал я. Времени на анализ не было. Вторая фигурка даже не пряталась от стрельбы. Контроль был полный. Прозелень превратилась практически в болотную муть, подавив почти всю яркую желтизну. И на фоне красных тонов это выглядело не угрозой — а безысходностью.

Третья смена обоймы. Я видел, чувствовал, был уверен — мы пробиваем кирпичную кладку. И что пули укладываются туда, куда мы хотим. Но собранная врагом сила питала щит — и даже такой снаряд, как наш, уже не способен пронзить его. Бесполезно.

Я, как в замедленной съёмке, перевёл ствол на несколько градусов вправо. Совместил мушку, целик, упавшую на колени фигуру.

В сознании стучало: «Не спасения, а милости». По щеке покатилась обжигающая слеза.

Зверь заметался. Он осознал, что я собрался сделать, — и не мог принять это решение. Его естество протестовало. «Защити!» Но я уже принял решение. К душе уже приложили раскалённое клеймо.

Палец тянул спусковую скобу целую вечность — как будто кто-то замедлял время в надежде, что всё образуется. В момент щелчка Зверь завыл, провожая пулю и её цель. Свет погас в одно мгновение. Следующий момент породил ударную волну с той точки, где стоял кукловод.

Перекрученные рамы, размолотые в пыль стёкла, остатки мебели, разнесённые в щепу, — вынесло из проёмов второго этажа. Белёсый бублик ударной волны пронёсся в воздухе, сойдя на нет метрах в двухстах за нами.

Магический эффект оказался незаметен бойцам — но мне стало нестерпимо тошно. Как будто разом проснулись все страхи, весь стыд, всё то, что когда-то натворил или наговорил людям. И горше всего — последний выстрел. Я упал на колени и скорчился в позе эмбриона.

Липкая жижа морока заставляла пережить каждую секунду, каждое действие — кратно накладывая их друг на друга, громоздя так, что в попытке отвернуть от одного мерзкого события тут же вляпывался в другое. Завершало каждый цикл разбитое лицо Насти с пустыми глазницами. «Меньшее зло?» — бескровными губами злорадно шептало оно, отправляя в перезагрузку на новый круг ада.

Сил вырваться из этого болота не было. Разум смирялся, признавая поражение — в надежде, что следующий круг будет не таким тошнотным, — и послушно падал в бездну, пытаясь увернуться от груза вины. Но следующий круг начинался с самого начала.

М плюс 20. Меня выдернул за волосы из болота Татьянин голос — он комментировал бой на той стороне в динамике рации:

— Что, сволочь, спрятаться хотел? Получи!

Хриплый смех — больше подходящий какому-нибудь опереточному злодею, нежели девушке — завершил сентенцию.

— Снег, Полуян, доложите обстановку!

Я удивился манере собственной речи. Гласные проглатывались, окончания сбивались.

— Михалыча контузило волной, а в нашу фурию как будто огненный демон вселился. Жжот! — Последнее слово даже прозвучало эрративом. — Даже нулей как спички выжигает изнутри. Уже третий. Что у вас там произошло?

— Я... я убил донора, из которого колдун тянул силу.

Новая волна вины родилась в недрах сознания — я едва успел открыть забрало.

Меня вырвало.

На канале повисла тишина, разбавляемая тяжёлым женским дыханием. Я представил Татьяну — стоящую в дымящейся накидке с горящим шаром в руке, второй рукой накачивающую щит.

— Ты... что?!

Её голос вернулся — но в нём появился страх. Надрыв. Не за себя. За меня.

— Мы не смогли бы его спасти. Мага пробовали достать — щит очень прочный. А если бы ритуал не прервали, боюсь, нам была бы крышка. Это не оправдание — просто факт.

Иван замолчал. Гвозди были вбиты.

— К чёрту оправдания! — Рявкнула девушка, сбивая пыль интеллигентных самокопаний со всех разом.

Как ни странно — подействовало. Боль на время отступила. Оставив две группы разбираться с контратакующими, мы двинулись к центральным проломам. Нас никто не сопровождал. Как будто все боялись подняться на этаж выше. Третий этаж тоже молчал.

М плюс 23.

Пожар от перевернувшихся и распотрошенных цистерн сходил на нет. Сказалась высокая летучесть бензина и лёгкость выгорания. Там, где солярка пропитала бы землю и кирпичи и горела бы медленно и стабильно, — девятьдесят второй, а тем более девятьдесят пятый сгорели сами, превратившись в пар.

Теперь уже мы подсвечивались для внутренних наблюдателей — и они не преминули этим воспользоваться. Пролетевшие через пламя осколочные гранаты, хоть и были неточны и не нанесли урона, кроме удара по ушам, — показали: нас видят. Нас ждут.

Непонятно, где были оставшиеся маги. Неужели им тоже досталось откатом?

Тогда нужно использовать момент. А если нет — если это ловушка?

Гордиев узел разрубил Иван.

Выпрямившись во весь рост, он зашагал через пламя — повторяя сцену из «Терминатора». Не знаю, на какой эффект он рассчитывал, — но загоревшаяся на нём маскировочная накидка придала объёма и зрелищности. Костюм выглядел целым. Яков не рассчитывал на такие натурные испытания, — но броня не подвела.

Вид шагающей горящей фигуры напугал защитников — и из-за бетонной баррикады зайцами в разные стороны порскнули два стрелка. Сергей и Ильяс сняли обоих.

— С-с-сволочь, как же печёт, — успел сказать Иван — прежде чем упал перед баррикадой.

Я крался вдоль цистерны, молясь, чтобы никого не было на крыше и на третьем этаже. Рядом продолжали стрелять соратники — отвлекая внимание, давая Кощею время на самопомощь. Система охлаждения от жара уже не спасала — я представил, что творится у них внутри.

Подогрев себя эмоционально, я вышиб входную дверь — и мне в грудь ударил залп из нескольких стволов укрывшихся в коридоре солдат. Костюм защитил — благо, в голову никто не целился, — но не вся энергия была поглощена. Меня повело назад.

Пока я принимал вертикальное положение, в дыму мелькнула какая-то тень. Но не успел я поднять автомат, как на меня навалились две марионетки.

Когда-то, похоже, не лишённые привлекательности женщины — сейчас носили следы того удара, который вырубил меня и пробудил в Татьяне валькирию. Искажённые застывшие лица, неестественность поз — которая не помешала им быстро подобраться вплотную.

Фигуры вызывали больше жалости, чем ненависти. Но времени на осознание эмоций не было. Позволив одной из них схватиться за автомат, я чуть подотпустил его — её рывок был избыточен. Ствол уставился ей в ямку между ключицами, и я потянул спуск. Переключатель всё ещё был на автоогне — голову практически оторвало. В ушах снова зазвенело от громкости. Падая, кукла не ослабила хватку и повисла на оружии. Я резко наклонился под весом врага — и мой шлем обхватила вторая пустышка.

Ремень затрещал и порвался. Наша сцепка поменяла центр тяжести, перенеся вес на правую ногу. Снова заныли кости — сервопривод экзокопыт не успевал за нештатными движениями.

Боль прочистила разум и заставила проявиться тёмному пламени. Удар в бок почти разорвал неживую женщину — но шлем она умудрилась с меня сорвать.

Вспомнилось юмористическое наставление по рукопашному бою. Стоит сейчас выпрыгнуть хотя бы кому-то с автоматом или помповиком — и я труп. Рыться под куклой в поисках автомата времени не было. Пытаться натянуть шлем с явно сломанными креплениями — тоже.

М плюс 27. Сзади ворвался Сергей.

— Где Ильяс?

— Там. С Кощеем. — С лёгкой одышкой ответил старлей.

— Как он?

— Нормально. Михалыч оклемался, идут сюда. Поможет.

Он оглядел помещение. Обратил внимание на две разорванные фигуры.

— А где все?

— Не знаю. Меня минимум четверо встретило, потом эта пара привалила. А сейчас никого.

— Ждут, падлы. Стой тут — я оружие подберу и шлем.

Я пытался понять, что осталось скрытым от нашего внимания, но бой ещё не выветрился из головы и мешал сосредоточиться.

Сергей старался двигаться аккуратно — но его шаги отдавались в ушах бухающими ударами.

Он перевернул куклу — ту, что держала автомат. Мёртвая хватка. Теперь буквально. Охнул от увиденного — картина была неприглядная. По кисти пришлось неиллюзорно ударить несколько раз, чтобы пальцы разжались.

Я внимательно смотрел по сторонам — засечь шум или движение. Но было тихо. Ни магов, ни нулей, ни стрелков.

— Вы сколько на улице намолотили?

— Шестерых. Восемь было у ребят. Один на вышке.

— Странно. И с куклами какой-то недочёт.

Я задумался. Чувство опасности стучало адреналиновым молотком по нервам. Чувство вины грызло душу. Удовлетворения от завершения боя не было. Непонятки.

Ненавижу непонятки.

— Какой ты нежный мальчик, Томми, — отозвался Сергей — и я понял, что последнюю мысль додумал вслух.

— На, посмотри — может, сможешь что-то сделать?

Крепления оказались на месте — каким-то образом последняя кукла умудрилась зажать нужные защёлки в ходе борьбы и лёгким движением сняла шлем с головы. Я снова был в строю. Единственная тёплая мысль за последние минуты.

— Косой, Косой, ответь...

— Косой на связи.

— Полуян на связи. Подавили восемь нулей. Паша в норме. Подходим к дому. Сопротивление нулевое. Второй этаж держим под прицелом. Всё чисто.

Второй этаж. Там же маг. Или труп мага. И… тело паренька — снова укололо под сердцем. Зверь вздыбил шерсть.

— Принято. Мы на первом, у входа. Коридор чист — но что в глубине и за дверями, непонятно. Если остались гранаты — положите по окнам, мы коридор подержим.

— Так точно. Снег с лекарем уже у Кощея — мы чуть в стороне, прикрываем.

— Отлично. Ждём на три-два-один.

Мы с Сергеем прицелились в тёмный коридор, освещённый единственным светильником. Когда и кто побил остальные — оставалось загадкой. Слева бухнули по очереди две светошумовые гранаты. Ударом распахнуло одну из дверей — мы врезали по ней короткими очередями, выломав середину.

За ней никого не было. Ближняя дверь сотряслась от следующего взрыва — но затем затихла.

— Косой. Тут никого. Иду на северную сторону.

— Согласен, жду сигнала.

Перегруппировались — чтобы лучше реагировать на выход справа.

— Три-два-один.

Звон рассыпающегося стекла. На той стороне они чудом уцелели.

Взрыв. Дверь мелко задрожала — но мы были на взводе и среагировали рефлекторно. Залп!

— Косой — здесь человек. Подросток, раненый. На нуля не похож.

— Проверяйте следующую. Потом проверим.

— Гранаты кончились. Таня посветит.

— Приготовьтесь. Три-два-один.

Вспышка — если бы в комнате кто-то был, ослепила бы насовсем даже через светофильтры. Свет вычертил контуры двери на стене и её дагеротип на противоположной. Тишина.

— Никого.

— Принял. Заходите через окно — один человек. К человеку не приближайтесь. Оцените с дистанции.

Послышался грузный удар о пол — спрыгнул с подоконника. Я прошёл несколько шагов — всмотреться в комнату, что лежала вперёд по коридору, чтобы не нарваться на засаду, если отвлечёмся на раненого.

Сергей прошёл вперёд и выломал остатки двери.

— Нужен врач. Травматолог, — мрачно заметил на канале Дрын. — Здесь паренёк — сломаны ноги, голова разбита. Вероятно, ЧМТ. Плюс мы долбанули — баротравма, без сомнений.

— Сможешь чем-нибудь помочь? Привести в сознание?

— Я бы не стал — явной опасности нет, кровь уже запеклась. Будем уходить — прихватим.

Дрын говорил коротко и без лишнего — как человек, который видел хуже. На гражданке он был фельдшером скорой, потом добровольцем в Донбассе — причудами судьбы оказался с нами. Слову «прихватим» я поверил сразу.

М плюс 35.

— Косой — это мы. Кощей стабилен, воевать не сможет, но идти — да. Что делаем дальше?

В дом зашли Снег и Тихий.

— Командир, смотри. Мы сейчас все живы. Раненых, можно сказать, нет. Иван оклемается за неделю, Паша обещал — шрамов не будет. Парнишку вытащим — думаю, он многое сможет рассказать.

— Мага наверху завалили...

В динамиках послышался шумный вдох Татьяны — набирающей воздух для гневной тирады. Я решил прервать.

— Не продолжай. Ты предлагаешь завершить операцию и эвакуироваться.

— Да, командир.

— Ты неправ. Операция не завершена. Мы не знаем, где остальные маги. Мы не понимаем, что происходит. И мы не убили мага наверху — мы не знаем, что произошло, помимо аварийного сброса, который одного контузил, а другую экзальтировал.

— И самое главное. Гнездо — цело. А наша цель — сжечь его так, чтобы ни одна гнида не усомнилась, что достанем.

Голос приобретал отчётливо стальные ноты. Снег вытянулся по стойке смирно.

— Браво, майор. — Вмешался Кощей. — А от тебя, Коля, я не ждал. Хотя понять могу — от этой мистики крышу рвёт основательно. Так что, если решишь, что не тянешь — скажи по возвращении.

Снег промолчал.

— Вольно. — Скомандовал я. — Слушай команду. Если кто-то считает, что не в силах находиться здесь, или опасается психического срыва — может эвакуироваться. Боеприпасы сдать оставшимся. Принять на эвакуацию капитана и раненого.

— Принять решение в течение трёх минут. Затем продолжаем штурм до победы.

И зачем-то я добавил:

— Время пошло.

М плюс 40.

Не ушёл никто. То ли стыд, то ли страх прослыть трусом. Но факт остаётся фактом.

Вышли во двор. Татьяна следила за коридором, Павел ощупывал раненого парня. Тот выглядел плохо, но стабильно. Юный, лет пятнадцати.

«Это мог быть Толик» — мелькнула глупая мысль, тут же взъярившая Зверя.

«Защитить»...

Захотелось потрепать его по холке.

Разделили оставшиеся боеприпасы. Как и ожидалось, мы потратили меньше всех — так что раздали по ролям. Я оставил себе один магазин, понимая — если будет свалка, придётся уйти в ближний бой и не пытаться перестрелять стрелков.

Планировка дома, конечно, поражала. Отсутствие окон в главной комнате первого этажа превращало её в идеальную ловушку. И хотя это было понятно любому мало-мальски мыслящему человеку — избежать её он не мог. Стены в комнатах, выходивших в коридор и имевших окна, были тоже под стать несущим.

Хотелось пожать горло сумрачному гению архитектуры.

План предложил Дрын. По его задумке два бойца бок о бок разгоняются по коридору, затем падают и скользят ногами вперёд — один на левом боку, второй на правом — простреливая пространство перед ними. Вряд ли враг будет ожидать что панцирники в тяжёлой броне выполнят такой трюк.

— Я это в кино каком-то видел. А потом на выезде в пейнтболе исполнил. Вышло отлично.

С ним вызвался Снег. Я не видел причин отказать.

Четыре бойца вернулись в здание. Остальные ждали, затаив дыхание.

М плюс 47.

«Больно!» — завизжал в панике Зверь, сжавшись в комок.

В какой-то суете закружилась Татьяна, пытаясь найти источник раздражения. Павел схватился за сердце — но перчатка глухо стукнула по броне. Он часто и мелко дышал, пытаясь втянуть воздух, который, казалось, выдавливали из него силой.

— Что происходит? — пытался понять я.

Ответом на мой вопрос были выбитые ворота гаража. Три очереди моментально вошли в то, что вынырнуло из здания, — с неестественной скоростью бухая тяжёлыми слоновьими ногами.

— Мать вашу, придурки! — заорал Иван. — Как вы его пропустили?!

Но отвечать на вопрос было некому. Оттолкнув Михалыча в руки, вовремя подставленные Ильясом, Зуб рванулся вперёд, обходя Голема. Тот повернулся всем корпусом — и его глаза в виде тонкой, но широкой щели, пылающей изумрудным светом, поймали бегущего бойца. Три шага — как па-де-труа приземистой, если так можно сказать о двух с половиной метровом монстре, фигуры — настигли Костю в той точке, откуда он хотел выстрелить в незащищённый металлическими пластинами бок.

Удар ручищей, которая заканчивалась металлическим изломанным набалдашником, не пробил броню — скорее, пришёлся по касательной. Он был практически поглощён. Но Костя отлетел на несколько шагов, выпустив автомат, задребезжавший по панцирю.

Слева и справа раздалась стрельба. Пули вонзились в гротескную фигуру, не нанося видимого вреда, — но на миг замедляя Голема. Как будто после каждого попадания ему нужно было обновить защиту.

Снова заскулил Зверь, чувствуя чужую боль.

Голем, потеряв интерес к поверженному противнику, двинул к нам. Сзади стонал Михалыч. Похоже, старика разбил инфаркт. Я проклинал своё решение проводить зачистку.

Таня протянула руки вперёд и замерла в напряжённой позе. Ладони замерцали лёгким багрянцем — и под ногами у Голема асфальт растёкся вязкой лужей. Враг дёрнул ногу, но его вес и сцепка с поверхностью не давали сделать шаг.

«Шанс», — мелькнуло в голове.

— Не стрелять! — Я бросил автомат на колени привалившегося к стене Кощея и, стараясь не убить в один момент свои ноги, как мог быстро двинулся к врагу. Коса возникла как символ превосходства. Мой замах и бросок Зверя слились в одну смазанную картину. Лезвие прошло сквозь руку, которой враг попытался прикрыться в отчаянной попытке, — но на краю сознания Зверь вцепился в предплечье противника.

Но рука осталась на месте. Зверь выглядел растерянным и даже чуть испуганным — а затем у меня в голове ударило эхо боли. Это была не моя боль, но она была отчётливой и настоящей, хоть и приглушённой. Рука онемела, а Зверь припал на правую лапу.

Времени на раздумья не было. Сейчас эта туша — или кто ей управляет — поймут, как выбраться из жижи. Я уже без замаха врезал по коленям.

— Падай, тварь!

Тварь не упала — зато эхом накрыло меня. Я удержался, не завалившись, только потому, что сзади поймал Сергей, сообразивший, что сейчас произойдёт.

Зверь выл от боли и бессилия.

— Почему?! — заорал я и чиркнул косой по земле. В асфальте появилась глубокая узкая черта. — Она же рубит всё!

— Может, потому что он — сплав жизни и нежизни? — спросила Таня, отступая на шаг назад и полшага в сторону, чтобы мы не стояли на линии огня.

Она влепила четыре стрелы — одна расплавила металлическую пластину на груди, вторая прошла мимо, а две попали в нижнюю часть торса, увязнув в туше. И снова дурацкое эхо. На этот раз оно пришло заметно глуше — но точно соответствовало местам, куда попали стрелы.

— Не знаю, но похоже на то.

Зверь превратился во взъерошенный комок, зализывающий несуществующие раны, — с каждым попаданием в Голема они появлялись в его разуме. Мне тоже доставалось.

Как будто неведомый маг развернул мутное зеркало, отражающее наши удары и выстрелы.

Ещё два попадания в голову — растворившиеся в текстуре материала. И боль, взрывающаяся в голове. Эхо нарастало.

Голем попал уже в третью по счёту лужу — и только его тупость и видимое отсутствие управления нас и спасало. Ребята метались между переносом Ивана и раненого парня, заботой о нашем лекаре, вытаскиванием Кости и обстрелом врага с разных сторон.

Я не мог уже дышать. Грудь давило, жгло, рвало на части. Ноги горели, как будто окунал ступни в кипяток. Явная симпатическая связь Голема и моего сознания пожирала мои силы. Зверь даже не скулил. Он принял судьбу и ждал небытия.

М плюс 50.

— Не стреляйте.

Тихий голос Михалыча прозвучал настолько неожиданно что мы замерли. Он с трудом поднялся — отодвинул Таню — и медленно двинулся вперёд, на ходу снимая перчатки. Уронил их на землю. Не заметил.

Голем смотрел на приближающегося человека. Тоже замер — как и мы. И сейчас среди нас не нашлось бы никого кто посмел бы пошевелиться.

Лекарь сделал последние два шага и протянул руки вперёд. Зверь встрепенулся.

Я смотрел на голема — медленно поднимающего ручищи в жесте, дублирующем его визави — и мне было страшно. В то же время эхо куда-то отступило. Я был благодарен этому внезапному затишью.

Руки человека и рукотворного чудовища соединились. И мне показалось — голем неуловимо изменился. В нём появилось что-то живое.

Человек упал.

Как по команде рявкнули все стволы — но на этот раз пули рвали монстра... разводящего руки? Приглашающего убить его?!

Это было не окончание боя, понял я. Это было убийство. Голем, получив несколько пуль туда, где у человека сердце, упал на одно колено.

Зверь завыл. Тем самым воем которым провожают своего.

«Своего?! Паша!»

Я подскочил. Ублюдочное эхо сослужило хорошую службу — на фоне той боли эта была ни о чём. В несколько мгновений подбежал к Михалычу. Мертвенная бледность рук уступала место розовеющим пятнам.

Взгляд привлёк голем. Поза — умоляющая. Рот — кривая полоска, хранившая бумажку, символ придающий подобие жизни — был открыт. Единственный глаз — изумрудная щель — мерцал.

— Спасибо, — прошептал я, и достал клочок.

Голем осыпался пылью. В ней остались лежать искорёженные куски бронепластин и два набалдашника.

Я стоял над кучкой пыли и не двигался. Секунда. Другая. Где-то сзади продолжали перекликаться — кто-то тащил Ивана, кто-то звал Михалыча — но здесь, в этом маленьком круге, было тихо.

Потом подбежали остальные. Сняли с Паши шлем — и он сухими губами успел прошептать перед потерей сознания:

— Бедный Пиноккио.

Подошёл шатающийся Костя. Склонился в поклоне, встав на колено. Таня зажгла небольшой огонёк на кучке пыли и пепла.

Мы вскинули оружие к небу и выстрелили.

М плюс 64.

Короб, скрывавший Голема, стоял разбитый. Обычный деревянный транспортный блок — погрузил и вези. Я смотрел на него дольше, чем нужно. Что-то в этой обыденности не давало пройти мимо — но что именно, додумывать не хотелось.

Второй раз прошлись тщательней. Ничего подобного больше не было.

Нужно было продолжать осмотр и завершать начатое.

Второй этаж встретил нас пустотой. Всё, что могло быть сломано, — было сломано. У простенка лежала фигура Кукловода. Серый свитер пропитан кровью. Свистящее и булькающее дыхание говорило, что пробито лёгкое, — лужа под магом подтверждала: не жилец.

Я было замахнулся косой — Зверь жадно посмотрел на противника. Но я вспомнил обещание и просто выстрелил в голову.

Зверь развернулся и, даже не посмотрев на меня, исчез в глубинах сознания.

Было тошно.

Подошедшая сзади Таня положила руку на плечо. Я накрыл её ладонь.

Третий этаж был пуст. Не разбит, не переломан. Просто там никого не было. Бегло пробежавшись по комнатам, поняли: тут ловить нечего.

— Я нашёл подвал, — прорезал тишину голос Снега.

— Спускаемся.

Я попросил Таню сделать мне укол — чтобы не сойти с ума от вернувшейся боли. Она смотрела на меня с виной и сожалением — как будто именно её присутствие помешало взять у врага чуточку жизненной силы, чтобы компенсировать сегодняшние затраты. Знала. И молчала об этом.

Я не хотел начинать разговор. Просто снял перчатку и стянул наруч. Девушка нашла вену и уверенным движением вогнала иглу. Затем откинула забрало и одними губами сказала:

— Держись.

Препарат подействовал не сразу — но уже на последних ступеньках я ощутил лёгкое оглушение, позволяющее абстрагироваться при необходимости. Приходилось смотреть, куда ступаю, — но это было приемлемо.

Подвальная дверь была скрыта в фальшстене. Чтобы не искать переключатель, Таня просто выплавила механизм к чертям собачьим, пошарив руками по ней.

Дверь с грохотом упала вбок и, дребезжа, поскользила по ступенькам — упала на какую-то каменную поверхность.

— Мы здесь! Тут никого нет! — закричали из глубин подвала.

— А если гранату бросить?

— Правда, нету! Маги ушли.

— А вы кто?

— Мы охраной были.

Снег отодвинул нас от входа, взял автомат наизготовку и в полуприседе стал спускаться. Мы перекрыли проход — чтобы даже тусклый свет из проёма не подсвечивал бойца.

Вскоре раздался его крик — внушающий больше ужаса, чем уверенности:

— Чисто!

Я спустился третьим — и уткнулся в спину Снега и Полуяна. Они оба стояли как два истукана, обозревая подвал. Посмотреть было на что. В центре комнаты на полу была небрежно расчерчена семиконечная звезда — в ней лежали бывшие охранники. Точнее, их пустые оболочки.

Тела почти истлели, обнажив кости в некоторых местах. Невесомая кожа обтягивала черепа с пустыми глазницами. И только новенькая одежда да оружие со следами свежего нагара говорили — это случилось совсем недавно.

В подвале смердело. Зверь не высовывал носа. Я бы с радостью последовал за ним — но мне было некуда уходить.

Немного дальше, в глубине просторного помещения, — на расставленных у стен столах, как в прозекторской, лежала дюжина исковерканных тел, привязанных ремнями. Покрыты ранами от тяжёлого стрелкового оружия. Несколько тел имели каверны — как будто внутрь поместили кусок горящего термита. Но вишенкой на торте были два трупа — один не имел левой руки, обрубленной выше локтя, у другого ноги лежали отдельно, так и перехваченные путами.

— Это же...

— Да, Тань. — Вздохнул я.

Девушку вырвало.

— Как это можно вообще? Человек ли это?

— Человек, Коля. Человек.

— Эй, вы нас спасёте? А мы расскажем как! — На двух столах лежали ещё живые люди.

— Что вы здесь вообще делаете? — Я подошёл к одному из столов, где лежал дёргающийся мужчина лет тридцати пяти — сорока. Ладони изнутри аккуратно надрезаны, до сих пор кровоточат.

— Нас эти уроды предали. Сначала газом оглушили, а потом заставили своих зомбей нас схватить — кого туда, — он махнул головой на септаграмму, — а кого сюда. Мы-то думали, вместе уйдём, спустились сюда, когда первого вашего изо всех стволов жмыхнули. А оно вона как.

— Давно они ушли?

— Ага. — Мужик, явно почувствовавший, что убивать его никто не собирается, разговорился. — Они как жертву принесли — так сразу быстро ножом обстекляновым...

— ...обсидиановым? — переспросил я.

— Точно, обстекляновым. — Он уже слегка заговаривался. — Нам всем руки порезали, зомбей своих не пожалели, крови сцедили и в пентаграмме слили. Потом через лаз ушли — а эти начали взрываться...

Говоривший замолчал. Я увидел расплывающееся тёмное пятно на его штанах.

— Забираем их и уводим. Свяжите им руки друг с другом — правую с левой и наоборот. Танюш — ты сможешь ЭТО сжечь?

— Теперь смогу, — со сталью в голосе ответила она.