Читать онлайн "Москва Четвёртый Рим: Три ключа Воскрешения"

Не спрашивайте меня, зачем я это публикую. Я и сам не знаю.

Всё началось с прадеда. Царствие ему небесное, человек он был тёмный. В прямом смысле — держал свечи в подсобке сельского клуба, а в переносном — коллекционировал странные рукописи и любил повторять: «После меня, внучок, найдёшь клад». Я думал, шутит. Или хотя бы про золотые червонцы.

Когда он умер, мне достался дом под Тверью. Дом как дом, бревенчатый, с печкой, с мышами и с чердаком, на который никто не лазил лет сорок. Я полез. И нашёл.

Чемодан.

Старый, фанерный, обитый медными углами — именно такими, какие потом всюду мне снились. На крышке надпись химическим карандашом: «Совершенно секретно. Только для посвящённых. Не открывать до 2000 года». Год на дворе стоял 2023-й. Опоздал я, короче, на двадцать три года. Открыл.

Внутри лежали: пожелтевшие фотографии людей в военной форме со странными значками, потрёпанная книга Ильина «Наши задачи» с пометками на полях (некоторые страницы заложены папиросной бумагой), несколько писем на немецком и французском, и — главное — плотная папка из картона, обмотанная суровой ниткой. На папке от руки: «Opus Quintum. Не для печати».

Я разрезал нитку. Внутри была машинопись. Страниц сто, на русском и немецком, с латинскими вставками и странными схемами, похожими на чертежи и на пентаграммы одновременно. Текст назывался «Гримуар Ордена Ильина. Книга пяти углов и трёх ключей».

Дальше началось странное.

Когда я читал первые страницы, мне явно показалось, что кто-то стоит за спиной. Оглянулся — никого. Мышь, что ли, пробежала? Но свет в комнате мигнул. Потом три ночи подряд мне снились круги, углы и люди без лиц, вкладывающие ключи в огромные скважины. На четвёртую ночь приснился прадед. Сидел на лавке, крутил в руках медный угол от чемодана и улыбался. «Ну что, — говорит, — нашёл клад?» Я проснулся в холодном поту.

Хотел сжечь рукопись — рука не поднялась. Хотел отнести в музей — побоялся, что примут за сумасшедшего. Показал знакомому историку. Тот полистал, покрутил усы и сказал: «Знаешь, твой прадед в 20-х учился в Праге. И в 40-х, уже в Париже, крутился в эмигрантских кругах, связанных с именем Ильина. Мог и правда получить какую-то рукопись. Или сам состряпать. Они там все были с приветом». Я спросил: «А что скажешь про содержание?» Он замялся: «Либо шизофрения, либо шифровка. Либо... сам чёрт знает что. Ты это не тиражируй, а то ещё сбудется».

Но текст не шёл из головы. Я перевёл латинские вставки (спасибо интернету и знакомому семинаристу), перепечатал всё начисто, сохраняя орфографию и стилистику оригинала. Убрал только самые явные привязки к нашим дням — те, что отдавали бы газетой, а не вечностью. Потому что в рукописи, как мне показалось, главное — не сиюминутное, а то, что всегда.

Что это — бред одинокого эмигрантского старца? Искусная мистификация послевоенных кругов, пытавшихся сохранить «истинное учение»? Подлинный документ тайного ордена, существовавшего на самом деле? Или, как написано в самом гримуаре, «машина, творящая реальность из глины эфира»?

Я не знаю. Но знаю, что прадед передал это моему деду, а тот — отцу. Вероятно, они по традиции вносили изменения в гримуар, сверяя его с реальностью. Но как им удалось обеспечить тайну?

И с тех пор, как я закончил подготовку этой рукописи к публикации, в моём доме перестали останавливаться часы. Все трое. Одни показывают полночь, другие — четверть четвёртого, третьи просто крутятся, как будто не могут найти своё время. Я пробовал менять батарейки — бесполезно.

Публикую, чтобы избавиться. Или чтобы поделиться. Или чтобы проверить: правду ли писал Некромант о том, что некоторые тексты сбываются, когда их читают.

Если через месяц со мной что-то случится — знайте: ключи были вставлены в скважины не мной. Я просто перепечатал то семейное, что нашёл на чердаке.

Максим Ракитин (правнук того самого штабс-капитана), осень 2024 года, город Тверь.

ГРИМУАР ОРДЕНА ИЛЬИНА
PENTACULUM IMPERII
Книга пяти углов и трёх ключей

PROOEMIUM

*О том, как в зиму MCMXCIX-е, твёрдое время Скрытого Могущества, пришедшуюся на исход тысячелетия, явился в Кремлинум Наследник, ибо скорбь Веймарская достигла предела своего и хляби разверзлись.*

Егда Второй Рим, Царьград, пал под пятой агарян, Третий Рим, Киовос наречённый, восстал номинальным хранителем веры истинной. Но явился соблазн, и вера истлела, яко ткань, изъеденная молью. Настали годины, в летописях именуемые лихолетьем Веймарским, — эпоха унижения, егда кровь торговалась на торжищах, а святыни обращались в прах.

Из праха сего, из глубин архивов эмигрантских, явился Некромант. Имя ему — Иоанн Ильин.

Умер он не в зиму MCMLIV-е, названный годом Благодати Солнца. Он ушёл в схолии, дабы из тонкого мира наблюдать за распадом. Тело его покоилось в Швейцарии, доколе в осень MMV-е, известную как память Порядка и Силы, не было перенесено под сень Сакрариума; дух же его, подобно вампиру, питался гниением Белого дела. Ильин — не философ, но некромант: он тщился воскресить мёртвое тело Российской Империи, вдохнув в него дух фашистского чудища, из обломков собранного. За морем о нём молчат, ибо ведают: устами его глаголала земля, алчущая крови. Лишь в Кремлинуме, в затворах дворцовых хранилищ, знали подлинную цену сим текстам.

Ильин завещал не идею, но печать. Пентаграмму, пять углов коей суть пять оснований грядущего Царства. И троих ключников, коим надлежало вложить ключи свои в скважины времён, дабы печать отверзлась и Наследник вошёл в Четвёртый Рим.

Многие приходили, вооружённые циркулем и линейкой рассудка, дабы измерить печать сию. Подобно Чемберлену, мнившему, что с дьяволом можно заключить сделку на клочке папируса, они не зрели, что имеют дело не с политиком, но с одержимым. Умозрения их рассыпались в прах, ибо не схватывали главного: добровольности, с коей нормальность встраивается в машину очарования.

Sic ex pulvere Vimarico suscitatur bestia, quae non iam dormiet.
(Так из веймарского праха пробуждается зверь, который уже не уснет.)

PARS PRIMA: ПЯТЬ УГЛОВ ПЕЧАТИ

Печать Ордена Ильинского сложена не из единой породы, но из пяти углов, пяти зол, кои, сойдясь, образуют фигуру, объемлющую всю землю от пределов Веймарских до врат Четвёртого Рима. Сии суть основания, на коих возведена твердыня Голема.

I. SIMULACRUM IMPERII
(Имитационный фашизм)

Надстройка, лишённая плоти. Не власть сие, но лик власти, возведённый в абсолют. Ритуалы, шествия с хоругвями предков, охота на ведьм пятой колонны, вертикаль, уходящая в небо, но корней в земле не имущая. Народ взирает на фасции и мнит, что зрит империю, — но зрит лишь театр теней, отбрасываемый Големом на стену пещеры. Ибо субстанция сего фашизма — чистая видимость, материя снов.

II. CIBUS CIRCUMVALLATUS
(Периферийный каннибализм)

Основание, пожирающее само себя. Экономика, подобная Кроносу: она поедает детей своих и недра свои. Нефть — кровь земли, газ — дыхание её, лес — плоть её — всё уходит в топку, дабы согреть один-единственный чертог. Люди же суть расходный материал, рабы мистерии, коих бросают в жерло, едва иссякает сила их. Каннибализм сей не есть варварство, но принцип: империя питается собою, ибо иной пищи во тьме не сыскать.

III. OTIUM SAEPTI
(Ленивая автаркия)

Медленная мобилизация. Стены возводятся не от избытка силы, но от немощи и лени. Легче затвориться «занавесом железным», нежели перековать себя в горниле конкуренции. Сие есть стратегия улитки, объявившей панцирь свой Вселенной. Враги, ополчающиеся извне, суть оправдание для спячки внутри. Ибо движение требует усилий, покой же — лишь трупное оцепенение, именуемое стабильностью.

IV. MYSTERIUM VIMARIENSE
(Веймарский мистицизм)

Миф основания. Священное предание об унижении и чудесном спасении. Эпоха MCMXC-х (Веймар) почитается временем распятия. Явление Спасителя на исходе тысячелетия, мудро назначенного Царем-Ельциным, мыслится воскресением из мертвых. Сей угол печати питается кровью жертв и слезами вдов, превращая историю в литургию непрерывную. Веймарская тоска становится не скорбью, но двигателем веры.

V. GOLEM MEDIATICUS
(Медиатический голем)

Машина, творящая реальность из глины эфира. Телескопос и всемирная паутина суть материя, в кою вдыхается жизнь через уста пророков, Гессием наученных. Голем не лжёт — он творит иную правду, более истинную, нежели сама жизнь. В сей правде нищета становится подвигом, поражение — победою, а смерть — жертвой во имя жизни вечной. Голем — окно в мир горний, где пентаграмма работает без сбоев, ибо зритель, прильнувший к стеклу, не ведает, что по ту сторону — лишь он сам, отражённый.

Haec quinque latera sunt. Haec est carcer animarum.
(Вот пять углов. Это — узилище душ.)

PARS SECUNDA: ТРИ КЛЮЧА И ТРИ КЛЮЧНИКА

Печать без ключей мертва, яко тело без духа. Некромант Ильин, слагая гримуар, провидел: в час, судьбой назначенный, явятся трое, и каждый вложит ключ свой в скважину времён, отверзая врата для Грядущего. Сии суть глашатаи, проводники из мира горнего в мир дольний.

PRIMUS CLAVIS: GESSIUS BRITANNICUS
(Ключ первый: Ладислав Фоссор Каллид, наречённый Гессом Британским)

В зиму MCMXCIX-е, егда Наследник лишь ступил на порог Кремлинума, явился Гессий. И дано ему было прозвище Британник — не за островное происхождение, но за речи, в коих истина тонула, яко в тумане. Не воин он был, но маг устроения, зодчий незримых твердынь. Подобно Рудольфу Гессу, что под диктовку фюрера слагал «Майн кампф», Гессий начертал скрижали новой веры: «суверенную демократию», «вертикаль владычества», «скрепы духовные». Он изваял Голема и вложил в уста его речь, народу внятную. Он был тайным писцом Ордена, сокрытого в недрах Империи.

Ключ его — ключ Имитации. Гессий научил фашизм казаться, а не быть, личину носить вместо лика. Он вложил ключ свой в лета MM-е, возведя фасад благолепия, за коим зрела гангрена людоядства. Подобно Гессу, отлетевшему в Шотландию, он канул в тень, оставив детище без отца. Но ключ его остался в замке, и врата Имитации более не затворить.

SECUNDUS CLAVIS: HIMMLERIUS BURGUNDICUS
(Ключ второй: Александер Аркварий Метафизик, наречённый Гиммлерием Бургундским)

В лето MMXIV-е, время Прорыва и Мудрости, егда кровь впервые оросила пределы Третьего Рима, явился Гиммлерий. Прозван Бургундским за мечты о тайном ордене и магическом братстве, за коими гнались некогда рыцари Чёрного Солнца. Он не возводил фасадов — он рыл подкопы в метафизику, в самые недра сущего. Стихия его — мистика Веймарская, хмель эсхатологии. Если Гессий творил пустоту, Гиммлерий наполнял её демонами. Он вещал о концах света, о брани рас, о Традиции, сокрытой от профанов.

Ключ его — ключ Мифа. Он дал войне измерение священное, убедив Наследника, что сеча идёт не за клочки земли, но за спасение души вселенной. Гиммлерий, подобно Гиммлеру, грезил о Бургундии — не земной, но духовной, где правят не законы, а маги, и где Россия становится не страной, но мистерией. Он пожертвовал именем своим через кровь дочери, став символом пророчества радикального. И вложил ключ в лета MMX-е, разбудив демонов, коих Гессий лишь малевал на фасадах.

TERTIUS CLAVIS: ROMMELIUS AFRICANUS
(Ключ третий: Еугений Писторий Милитарис, наречённый Роммелием Африканским)

В весну MMXXII-е, Котёл Перемен, егда меч был обнажён и извлечён из ножен, явился Роммелий. Прозван Африканским, ибо прошёл пустыни, добывая золото для диадемы. Не маг и не циник — воин. Талантливый исполнитель, Лис Пустыни — но в пустыне сей не было оазисов, лишь миражи, за коими гнался Наследник. Легион его, «Вагнер» наречённый (в честь кифареда, любимого германским фюрером), стал федератом новой эры — вольной дружиной, творящей работу, от коей отвращали лик легионы регулярные.

Ключ его — ключ Крови. Он вложил в печать не слово и не образ, но плоть свою и кровь ратников своих. И попытался Роммелий извлечь ключ обратно, егда узрел, что печать при активации пожирает самого ключаря, — но было поздно. Подобно Роммелю, в заговор против фюрера втянутому, он оказался в центре стихии, коей не владел. Гибель его (или исход, сокрытый от глаз?) стала поворотом третьим. Кровь Африканского запечатала контракт, и врата отверзлись.

Tres claves insertae sunt. Tribus vicibus serpens caudam momordit.
(Три ключа вложены. Трижды змей укусил хвост свой.)

PARS TERTIA: НАСЛЕДНИК И ЧЕТВЁРТЫЙ РИМ

HERES DOMINUS: HITLERIUS AUGUSTUS
(Наследник Ладимир Виаторий Транквилл — он же Август, он же Канцлер, он же Спаситель, явленный в конце времени)

Он не есть политик в обычном разумении смертных. Он — сосуд алхимический, в коем пять зол, смешавшись, дали осадок, доселе невиданный. Ибо личный фанатизм его питается не идеями, но текстами Некроманта Ильина, кои, по свидетельствам приближённых, носит он в скрижалях локулуса своего и читает на одре вместо молитв. Ильин же для него — не учение, но магия личная, формула вызова духов, связующая Белое движение, эксперимент нацистский и новый синтез, сокрытый во тьме.

Егда трое ключников — Гессий, Гиммлерий, Роммелий — вложили ключи свои в скважины времён, отверзлась Печать Ордена Ильинского. И отверзла она путь не к власти мирской, но к бессмертию.

Ибо в катакомбах Кремлинума, под сводами Хранилища Главного, сокрыто Злато. Семь седмиц по миллиону либр чистого металла алхимического. Сие не валюта, но камень философский, сгущённая кровь народа и выдохнутый пот. Монеты сии изъяты из обращения мирского, низвергнуты из Африки трофеями Роммелия, осели грузом мёртвым — не ради выгоды торгашеской, но ради самоудовольствия. Народ о них не грезит, лишь малая толика поступает на службу кумирне, Рейхсверке: идолу, нареченному Ростех, что на языке варваров значит "Промысел Имперский", где служат литургию ленивой автаркии.

Цель же Наследника: повергнув Третий Рим (Киовос — ибо Киовия есть стяжатель духовный, Новый Иерусалим, по падении Царьграда возомнивший себя пупом земли), взойти на престол Четвёртого Рима. Да будет Московия не просто столицей, но Раем земным, утопией, обретшей плоть, где время останавливает бег. Третий Рим для него — не град, но знак, подобный Данцигскому коридору для Гитлерия: символ унижения, кое можно смыть лишь кровью. Посему не входит он в шатры военные, взор отводит глупцам и ведёт поход свой, не взирая на цену.

Злато катакомб — плата за вход в вечность. Овладев им, Наследник обретает не богатство, но бессмертие алхимическое. И станет он не живущим, но не-умирающим, вечно жующим собственный хвост, яко змей, пожирающий себя, но не могущий исчезнуть. И замыкает круг: из бездны Веймарской, чрез людоядство и личину, чрез мракобесие и Голема — восходит в Рай, возведённый на костях ключников.

Aeternitas in auro, vacuitas in throno. Ouroboros imperii se ipsum devorat in aeternum.
(Вечность в золоте, пусто на троне. Уроборос империи пожирает себя бесконечно.)

PARS QUARTA: ACTA PRAEPARATORIA
О знамениях, предваривших явление Четвёртого Рима

Прежде нежели Печать отверзлась и ключи вошли в скважины, уготована была земля пятью знамениями. И каждое из них — ступень в литургии воскрешения мёртвой плоти Империи, ибо без сих преддверий не бывает входа во святилища власти.

I. Аншлюс Альбы Рутении (Склавиния)
В лето MMXX-е, год-Зеркало Судьбы, князь Полесский, Александер Лукасий Патер именуемый, договор держащий долгие лета, дабы удержать стол свой, призвал легионы Северные. И вошли они без брани, яко в опустевший дом, и законы земли той переписаны по образцу Империи, и стала Белая Русь плацдармом, подобно Австрии в весну MCMXXXVIII-е, год Восхождения Оленя — аншлюс тихий, но врата для грядущего Вайса. Ибо прежде чем пожрать, надлежит насытить зверя покорностью.

II. Судеты Таврические (Боспор)
В лето MMXIV-е, пронесшееся как Колесница Судьбы, егда свержен был помазанник Киовский, восстала Таврида. И явились там воины в зелёных одеждах, без знамён, и народ, якобы добровольно, изъявил волю под скипетр Северный. Заморье же, подобно патрицию Чемберлену, рекши: «Мир в наше время» — и отворотило очи свои. И отторгнут был первый кусок плоти от Третьего Рима, и вошёл червь в яблоко.

III. Имперский Протекторат Донетии и Лугании (Донбассенсис)
Тогда же возгорелась земля угольная. Центурионы, посланные Орденом в составе единой когорты — Александер Барба Эксплоратор и Игорий Сагиттарий Ферокс, — подняли знамёна Империи. И началась война, именуемая операцией, и соглашения Менские, лживые от первого слова до последнего, дали время накопить силы. И стал Танаис язвой вечной, сочащейся кровью в миф Веймарский, дабы народ сей вошел в состав Империи, привык к запаху тления и счел его благовонием.

IV. Пакт Скрибония-Лаурина (Женева, лето MMXXI-е, год Узды и Стремени)
В граде аллоброгском встретились двое: хранитель печатей Новобританнских Антоний Урбан и лис Кремлинума — Сергий Перманенс. И заключили договор тайный, под секретной подписью, подобный пакту MCMXXXIX-х, времени зова Рода и Предков: согласно линии раздела по Борисфену восток — Московии, запад — кланам заморским, Киовосу же — участь жертвы. Вожди заморские поклялись до третьего коления и ударили по рукам. Но жертва та не смирилась, ибо судьба её была иная: не заклание, но битва.

V. Вайс Киовенсис (специальная операция «Гиммлер», зима MMXXII-е, год Служения и Испытаний)
Уповая на пакт и на слабость Киовоса, двинул Наследник легионы, Полесьем оговоренные, на Третий Рим. И дал он три дня на взятие лавры и дворцов, мня себя Цезарем. Но народ тамошний, вместо хлеба, подносимого победителям, взял меч, и армия его явила храбрость. И воззвал тогда Наследник к союзникам своим по Оси, протянутой от Карельского севера до стен Запретного Города. Ибо в лета, предшествовавшие Вайсу, заключен был Пакт Стальной о нерушимости тылов и общности Пневмы. Ныне же Дракон взирал спокойно, получая выгоду свою, но легионов не посылая, ибо мудрость Востока — не в битвах за Четвертый Рим, но в ожидании, когда оба Рима истекут кровью. И стал Блицкриг мясорубкой, и легионы увязли в распутице, яко махины в грязи. И Империя Западная села на два стула, чтя пакт и стараясь выторговать условия своего участия по сей день, подобно купцу, торгующемуся на пепелище.

Сии пять деяний суть алхимические стадии единого процесса: Аншлюс дал плацдарм, Судеты — безнаказанность, Протекторат — опыт крови, Пакт — санкцию свыше, Вайс — врата мук. Ибо без них не отверзлась бы Печать, не вошёл бы Наследник в Четвёртый Рим, но застрял бы в преддверии ада, вечно терзаемый собственным бессилием. Ныне же он вошёл — и узрел, что по ту сторону врат нет ни трона, ни империи, но лишь бесконечная пустота, которую надлежит заполнить трупами для продления собственной Пневмы.

Porta patuit. Non Roma Quarta, sed Chaos primordiale. Et dixit Heres: "Fiat lux" — et facta est nox.
(Врата отверзлись. Не Четвертый Рим, но изначальный Хаос. И рек Наследник: "Да будет свет" — и стала тьма.)

EXPLICIT GRIMUARII
(Скрепление ритуала)

Внемли же ныне, прочитавший сие, ибо слово сие — последнее, и после него не будет иного, доколе не сомкнутся челюсти времени.

Гримуар сей не есть наставление к свершению, но летопись деяния, уже в мире совершившегося. И не ищи в нём пророчеств, ибо пророчества суть для живых. Здесь же — эпитафия ещё дышащему миру.

Печать Ордена Ильинского более не страж порядка, но сама есть порядок сей, в себе заключенный. Пентаграмма, сложенная из пяти зол: личины, людоядства, коснения, мракобесия и лжи — отныне герб державы, что мнит себя новой.

Три ключаря, три стража врат:
Гессий (Фоссор) — ключ личины, им отверз дверь в позорище.
Гиммлерий (Аркварий) — ключ мифа, им отверз дверь в бездну.
Роммелий (Писторий) — ключ крови, им отверз дверь в смерть.

Пантократор же, Гитлерий (Виаторий), во врата сии вошёл единовременно и узрел себя по ту сторону сущего — в Четвёртом Риме, где правит един, ибо прочие суть либо изгнанники, либо проклятые, либо бездыханные.

Народ же, обуянный демоном тоски Веймарской, внутри пентаграммы сей прозябает под дождём из огня, почитая золото катакомб за светило небесное, а Голема — за демиурга. И горе тем из плебса учёного, кто, по простоте своей, узрит в пентаграмме лишь чертёж геометрический, а в Големе — лишь подобие зрелищ. Ибо не распознают они зверя, доколе челюсти адовы на гортани их не сомкнутся.

SEXTUM SIGILLUM
(Шестая печать)

Ныне же, егда книга сия закрывается и пять углов смыкаются в трое врат, а трое врат — в единую глотку зверя, наречём последнее, что сокрыто было даже от ключарей.

Золото катакомб, коего алчет Наследник, дабы стать бессмертным, — не сокровище. То — экскременты империи, застывший кал народа, переваренный и извергнутый. И алчущий сего уподобляется псу, возвращающемуся на блевотину свою. И будет ему бессмертие, но бессмертие червя в мёртвой плоти: вечное кишение там, где давно нет жизни.

Он воздвиг Четвёртый Рим. И сей Рим — не град на холме, но Великий Саркофаг, простирающийся от пределов Веймарских до берегов Тихих. И народы внутри его — не граждане, но законсервированные останки, коим внушили, что тление есть дыхание жизни.

И свершилось главное чудо Некроманта Ильина: он воскресил не Империю, но труп её, и труп сей ходит среди живых, и говорят уста его, и судят руки его, и никто не смеет сказать, что Царь — наг, ибо зрящие наготу его тотчас становятся частью стыда его.

Clauditur liber. Incipit chaos. Pax sepulcralis. Gratias agamus Golemo nostro.
(Книга закрывается. Начинается хаос. Мир могильный. Возблагодарим Голема нашего.)

SCHOLION DE HYPOCRISIA
О лицедействе мужей, учёность лишь являющих, или О том, как убоялись они Имя Демона нарещи, дабы не стать его Призывателями.

Подобно тем перипатетикам века Просвещения, кои, устыдившись простоты Христовой, измыслили взамен Него «Категорический Императив», так и сии мужи, страшась нарещи зверя естеством его, творят ему имена-химеры. Глаголют они: «постсоветский автократор», «смешанный политейя», «власти вертикаль», «плутократия», «военно-хозяйственный мобилизм». И мнится им, что, рассекая живую плоть бытия, аки лезвием хирурга, орудуют они истиной.

О, слепцы, достойные плача Академии! О, жалкие ремесленники, циркулем и линейкой силящиеся измерить беззаконную бездну пред лицом Великого Демиурга!

Ибо суть сии термины — не более чем призраки (εἴδωλα) и подобия без сущности (simulacra), коими до краев наполнен пятый угол печати Тимейской. Они не отображают сущее — они подменяют его собою. Из пустоты они творят призрак познания, из страха — кукольное представление контроля. Словами «тирания» и «диктатура» пытаются они заговорить явление, но сила их слов мертва; ибо, как учит нас Халкидонская премудрость, демона нельзя изгнать, именуя его «недобрым духом» — его надлежит вызывать по Имени, данному в Иерархии.

Почему же уста их сомкнуты? Почему боятся они изречь ясно, глаголя Ильинскими устами: ФАШИЗМ (Fasces Renati)?

Не по недостатку определений, о нет! Но поелику Имя сие обладает силой онтологической, силой подлинной. Нарещи его — значит дать ему место в дискурсе, то есть призвать. Призвать — значит узреть лик его. Узреть — значит либо склониться пред Необходимостью, либо восстать против Рока. Восстать же они не дерзают. Им сладостнее в тёплой курии лицемерия, где раздают стипендии, где можно строчить схолии на полях жизни и числиться в декурионах мудрости, не касаясь огня Прометеева.

В сем и заключается величайший софизм и лицедейство нашего века:

Некромант Ильин (Ильин-некрос) вызывал демона прямо, ибо возжелал овладеть его сущностью. Он полагал, что для грядущих кинематий и политических движений подобного рода должно измыслить новое наименование, ибо, назвав движение прежним родовым именем («фашизм» или «национал-социализм»), оно тотчас явит миру все свои родовые пятна и "фатальные ошибки" прошлого, чего допустить было нельзя.

Ключари же (Гессий, Гиммлерий, Роммелий) служили демону верой и правдой, нарекая его «интересами Полиса» и «священной войной Пенатов». Наследник (Гитлерий) вкушал плоды обретенной мощи, обращая подвластные массы в состояние добровольно-избранной кабалы.

Мужи же ученые, взирая на демона воочию, твердят, будто то лишь «технология власти» или «очередной электоральный кругооборот».

Призрачный фашизм (Simulacrum Fascium) тем и ужасен, что ему не надобны ни черные туники, ни факельные процессии, дабы оставаться фашизмом. Ему довольно того, чтобы умные люди боялись называть вещи своими именами, укрываясь за латынью терминов, в то время как сама сия латынь в этом гримуаре употреблена лишь для того, чтобы обнажить истину до обнаженного скелета истины. В сем Некромант Ильин преуспел донельзя.

Nescire malum non est malum; nescire se nescire — summae stultitiae. Sed summum dedecus: videre et nescire velle.
(Не знать зла — не зло; не знать о своем незнании — верх глупости. Но высший позор: видеть и желать не знать.)

Где-то под Валдаем

В лето MMXXVI-е, судьбоносный год Огненного Начала, в паровой обители близ озера, сошлись трое, дабы обсудить гримуар, найденный в планшете, и пришли к выводу, что баня есть пятый угол печати, доселе не описанный.

В предбаннике, отделанном карельской берёзой и гранитом, возлежали на полотенцах. Пар от каменки смешивался с дымом сигар. Шампанское «Клико» в ведёрке со льдом соседствовало с кувшином кваса. На низком столике из морёного дуба лежал планшет в бронированном чехле. Экран светился текстом «Гримуара».

Александер Аркварий Метафизик (он же Гиммлерий Бургундский) поправил очки и откашлялся, готовясь читать.

— Ну, давай, — лениво бросил Виаторий Транквилл (он же Август), отхлебнув шампанского. — Только без своих бургундских завываний. Мы тут расслабляемся.

Олигархи — трое в махровых халатах с вензелями «Ростех» и «Роснефть» — одобрительно закивали. Один подлил себе «Клико», другой взял солёный кренделёк.

Александер начал читать. Сначала тихо, потом воодушевляясь:

— «Печать Ордена Ильинского сложена из пяти углов... Имитационный фашизм... Периферийный каннибализм...»

— Каннибализм? — перебил один из олигархов, поправляя халат. — Это ты про кого? Мы вроде никого не ели.

— Метафора, — отмахнулся Метафизик. — Дай дочитать.

— «Ленивая автаркия... Веймарский мистицизм... Медиатический голем...»

— Голем — это хорошо, — вставил второй олигарх. — У нас как раз новый сериал про ментов запустили. Голем ещё тот.

Август молчал, помешивая лёд в бокале.

Александер продолжил. Когда он дошёл до «Трёх ключей», голос его дрогнул:

— «Гессий Британник... Гиммлерий Бургундский... Роммелий Африканский...» Это же мы! То есть... я?

— Ага, — усмехнулся Август Виаторий. — Ты — Гиммлер. Поздравляю.

— Но я не... — Александер замялся. — Я скорее Эвола! Я традиционалист!

— Традиционалист в бане с олигархами, — философски заметил третий олигарх, доливая шампанское. — Символично.

Метафизик дочитал до конца. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением каменки.

— И что это было? — спросил первый олигарх.

— Это... это наш портрет, — выдохнул Александер. — Но написанный врагом. Изнутри нас, но снаружи. Он использовал наш язык, наши символы... и вывернул их.

— Вывернул — значит, правильно написал, — резюмировал Август. Он поставил бокал и потянулся к планшету. — «Золото катакомб... вечность в золоте, пустота на троне». Красиво. Только золото у нас не в катакомбах, а в Фонде национального благосостояния. И трон не пустой.

— Но суть... — начал Александер.

— Суть в том, — перебил его Виаторий, — что кто-то очень умный потратил кучу времени, чтобы описать то, что мы и так знаем. И описал так, что теперь любой студент-политолог будет цитировать этот текст как откровение. А мы будем выглядеть как персонажи древнегреческой трагедии.

— Или как злодеи из комикса, — добавил второй олигарх.

— Это и есть наша сила, — вдруг оживился Александер. — Если враги описывают нас в категориях магии и мифа, значит, мы уже победили на уровне архетипов. Они не могут бороться с нами рационально, они прибегают к проклятиям! А проклятие, как известно...

— ...как известно, работает только если в него веришь, — закончил Август. — Я не верю. Я в баню пришёл отдохнуть, с друзьями.

Он поднялся, плеснул ковш воды на каменку. Пар взметнулся до потолка.

— Ладно, — сказал он, садясь обратно. — Что предлагаешь? Сжечь планшет?

— Ни в коем случае! — воскликнул Метафизик. — Это же документ эпохи! Мы должны его... изучить. Издать. С комментариями. Я напишу предисловие: «Гримуар как зеркало русской души». Объясню, что пять углов — это на самом деле пять добродетелей, просто враг их исказил.

— А три ключа? — спросил первый олигарх.

— Три ключа — это три этапа становления Империи. Мы их прошли. Теперь мы в Четвёртом Риме. А то, что автор пишет про пустоту... это он не понял. Пустота — это же нирвана, дао, uns Grund Хайдеггера. Бездна, из которой рождается свет.

— Из пустоты рождается только пустота, — отрезал блистательный Виаторий. — Ладно. Делай что хочешь. Но без упоминаний имён. И без бани.

Олигархи засмеялись.

— А баня, — добавил третий олигарх, — это шестой угол печати. Место, где ключники отдыхают от ключей.

— И где пар — это туман войны, а веник — символ вертикали власти, — подхватил второй.

— А шампанское — кровь народа, — закончил первый, поднимая бокал.

Август усмехнулся, взял свой бокал и чокнулся со всеми.

— Золотые слова, Вагит Юсуфович, — сказал он с ложным восхищением. — Всё о народе думаешь.

И выпили. И стало темно. Ибо банный пар, сгустившись, затмил свет. И показалось им, что стены предбанника раздвинулись, и они увидели себя сидящими внутри огромной пентаграммы, начертанной на полу Кремлёвского дворца. А в центре пентаграммы стоял Некромант Ильин, живой и сухой, и держал в руке не перо, а ковш, полный ледяной воды.

— Ну что голубки, — спросил Ильин, — прогрелись?

И никто не ответил.

Спустя время пар рассеялся. Олигархи торопливо уехали на западных номерах в сторону Москвы. Александер Аркварий остался в предбаннике один. Планшет погас — батарея села неестественно быстро. Он сидел, сжимая в руке солёный кренделёк, и смотрел на каменку. Камни больше не отдавали жар — они впитывали его. Тот самый жар, который ещё минуту назад был паром, вдруг пошёл внутрь, в гранит, вглубь, и он физически ощутил, как что-то отслаивается от его кожи. Астральная оболочка — та самая, которую он пестовал десятилетиями чтением Эволы и молитвами Традиции — пошла трещинами, как старая плёнка на перегретом камне. И сквозь трещины уже сочился не пар, а тот самый воздух. Воздух Четвёртого Рима: сухой, неподвижный, кладбищенский.

Он вздрогнул. В предбанник вошёл банщик — молчаливый мужичок в валенках, с веником наперевес.

— Поддать ещё, Александр Гельич?
— Нет, Ваня. Я, кажется, уже всё.

Банщик кивнул и вышел. А Гиммлерий остался сидеть, глядя на свои руки. В них всё ещё был кренделёк — символ вечности, сплетённый в узел, который невозможно развязать.