Читать онлайн "Это безумие!"

18 сентября 20ХХ года

Наверное, раньше мне хотелось сказать многое, но сейчас уже нет ни сил, ни желания. Я не хочу ничего говорить. Я не могу больше ждать. Кажется, я задержался в этом месте. Мне и вправду не стоило рождаться на этот свет.

Спасибо всем большое за то, что оставались со мной. Мне правда жаль, что вы все оставались со мной и терпели всё это. Я долго не решался, но теперь решился и очень хочу, чтобы это всё поскорее закончилось.

Он писал это осознанно.

Я очень хотел бы исчезнуть без следа, чтобы никто никогда не помнил обо мне. Не грустите, пожалуйста, я не заслуживаю этого.

На самом деле мне очень страшно и очень больно, я не хочу, но они угнетают. Они говорят, что мне пора прекратить. Я и вправду всех достал. Я не смогу себя починить. Здесь только один вариант. Я очень много хочу говорить, но это бессмысленно. В этом нет смысла. Во мне не было смысла. Никогда.

Я не смог ничего. Я не смогу ничего.

Спасибо ещё раз всем вам за то, что поддерживали меня, мне правда жаль, что вы потратили на меня столько времени и сил. Никого не вините, тут виноват только я сам.

Спасибо вам всем ещё раз и извините меня...

...а, если признаться честно, он всегда лгал о том, что не может себя контролировать в моменты, когда его рассудок туманится. Конечно же ничего не туманилось! Он всегда осознавал все свои действия, тело всегда подчинялось разуму. Он всё помнил: помнил, как его корёжило от ужаса, помнил, как тяжелело сердце, помнил каждое их слово. Но почему тогда он делает это, раз может контролировать себя?

...Сейчас я борюсь изо всех сил, но мне трудно держаться. Голова болит, гудит. Меня снова оставили одного. Ладно я привык. Никто не понял моей просьбы: «Никогда не оставляйте меня одного». Нет, это эгоистично так думать! Эгоизм... Мне очень страшно. Я боюсь темноты. Но мне кажется другого выхода нет. Это не исправить.

Изуродованного человека не полюбят. Не полюбят и сломанного. Не полюбят. Смысла в этом нет. Я вас любил. Я старался вас оберегать. Я старался... Но себя я продолжал ненавидеть. Вот оно – единственное существо, которое я ненавижу. Презираю. Ненавижу.

Я очень злой человек. Я неправильный. Я не достоен жить эту жизнь. Я не достоен ничего в этом мире. Спасибо вам всем за вашу доброту. Но мне пора.

Он говорит выключить свет.

Это не страшно. Это должно помочь. Я ему начинаю верить.

Неужели я это делаю?..

Тьма поглотила квартиру, но больше не пугала так, как раньше. Кажется, он уже ничего не боялся.

В соседней комнате, смотря во мрак блестящими жёлтыми глазами, лежала трёхцветная кошка. Спать ей не хотелось.

Перевернувшись на спину, она согнула лапки и прикрыла глазки, но вскоре спрыгнула с кровати и подбежала к закрытой комнате, в которой сидел её хозяин.

– Мяу! – сев под дверью, воскликнула она. Спустя минуту она снова мяукнула. Но он её не слышал.

...

К горлу подступала тошнота. Рука дрогнула, положив ручку на записку.

Влажные от слёз красные глаза, в которых слабо дребезжал огонёк надежды, медленно бродили по столу. Вот в правом углу банки с многочисленными ручками, рядом – банка с ножницами, канцелярскими ножами, линейками, чуть ближе к его руке – подставка с яркими выделителями и телефон, дрожащий от уведомлений. По левую руку стоял чёрный принтер, на котором – две горы книг с пёстрыми закладками и скетчбуки, полные карандашных набросков, а также планшет со стилусом, подаренный пару лет назад тётей, чтобы он мог творить; рядом с принтером – горящая зелёная лампа, остывший кофе, половина клубничного рулета на тарелке и тихо тикающий будильник бронзового отлива.

Подняв глаза, он прошёлся по пробковой доске с развешанными по ней своими рисованными работами, игрушками на ниточках и брелками, но ничто не могло зацепить его взгляд. А, нет... ошибка! Запястье, неглубоко, но изрезанное приковало его взгляд. Многочисленные красные полосы, на которых бусинками выступала кровь, слегка пульсировали... Завораживающее зрелище!

И пульсация... теперь было приятно, не больно. Как оказалось, к боли можно привыкнуть и даже получить от неё некое удовольствие!

Схватившись за канцелярский нож, он прижал слегка затупленное лезвие к островку царапин и снова порезал изувеченную кожу чуть глубже. Второй, третий, пятый порез... Боль посвистывала и приятно щекотала нутро.

– Мяу! – уже крикнула кошка и подпрыгнула к ручке двери, желая, чтобы её пустили в комнату. Однако он не впускал и сидел с ножом в руке, чуть сгорбившись.

– ...И, ЗНАЕШЬ, ТВОЁ РОЖДЕНИЕ БЫЛО ОШИБКОЙ, – склонившись к его уху, говорила тень весьма приятным баритоном. – МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ ВСЕХ ТЕХ, КТО С ТОБОЙ ЗНАКОМ. ОНИ ВСЕ БЫЛИ ТАК ДОБРЫ К ТЕБЕ... НО ТЫ ИХ ВСЕХ, КАК ОБЫЧНО, ПОДВОДИШЬ!

Саныч уронил ножик на стол, схватился за волосы, сжав в кулаках тёмные пряди, и обратился взором к закрытой двери, за которой продолжала мяукать и прыгать кошка. Казалось, он видел кого-то, кого не существовало. Во дурак! Он ведь был один.

– Я думаю, он всё-таки прав... – согласился лучик, обладающий тихим, низким женским голосом. – В тебя столько сил и любви было вложено... но тебе становится всё хуже и хуже. С каждым разом всё хуже... и хуже...

– ДА ОН ПРОСТО ПРИМЕРЯЕТ ЧУЖОЕ ПАЛЬТО НА СЕБЯ! ЕМУ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПЛОХО, ИБО ОН НЕ ЖИВЁТ ДУРНУЮ ЖИЗНЬ! У НЕГО ЕСТЬ ВСЁ!! – тень прижал свои холодные губы к его уху. – СКАЖИ МНЕ, ПОЧЕМУ ТЕБЕ ПЛОХО, А?

– Замолчи, прошу... – закрыл уши Саныч. Но голос был громче.

– ПОЧЕМУ?

– Я... я не...

– ТЫ ЛОМАЕШЬ ЧУЖИЕ ЖИЗНИ. ТЫ ЛОМАЕШЬ ЛЮДЕЙ. ЗАЧЕМ?

– Я...

– ЗАЧЕМ ТЫ ИХ СЛОМАЛ? ТЕБЕ СТОИЛО МОЛЧАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ХОТЕЛОСЬ ГОВОРИТЬ! ПЛО-ОХО ТЕБЕ, ПЛО-ОХО! ТАК ТЕРПИ, МОЛЧИ! НИКОМУ НЕ ОТКРЫВАЙ ДУШУ! ЗАЧЕМ ТЫ ЛОМАЕШЬ ЛЮДЕЙ? ИМ СТАНОВИТСЯ ТОЛЬКО ХУЖЕ ОТ ТЕБЯ! ВСЕМ, ВСЕМ!

– Но...

– ТЫ! ТЫ, И ТОЛЬКО ТЫ! ТЫ ВСЕМ ДЕЛАЕШЬ ЖИЗНЬ ХУЖЕ, КОГДА ТЕБЕ СТАНОВИТСЯ ПЛО-ОХО! ПРИЗНАЙСЯ: ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ПОЖАЛЕЛИ? ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ПРИЛАСКАЛИ?

– Он прав... – поддакивал лучик.

– КОНЕЧНО, ПРАВ! ЭТОТ СЛАБАК МНЕ ДАЖЕ НА ВОПРОС ОТВЕТИТЬ НЕ МОЖЕТ! ТЕБЕ ПЛОХО ОТ ТОГО, ЧТО ПОССОРИЛСЯ С ОТЦОМ? ТАК ОН ПРАВ! ПРАВ ВО ВСЁМ! ТЫ ТАК ПОХОЖ НА СВОЮ МАТЬ, КОТОРАЯ ОСТАВИЛА ТЕБЯ, КОТОРАЯ ЗАБЫЛА ПРО ТЕБЯ! ТЫ ТАКОЙ ЖЕ ПРЕДАТЕЛЬ, КАК И ОНА. ТЫ БРОСИШЬ СВОЕГО ОТЦА. ТЫ НИКОГДА ЕГО НЕ ЛЮБИЛ И НЕ УВАЖАЛ. ТЫ НИКОГДА НЕ СТАНЕШЬ ПРИМЕРНЫМ СЫНОМ. ПОЙМИ, ТЫ ВЕДЬ ЕГО НЕНАВИДИШЬ!

Саныч замотал головой, надеясь, что хотя бы так заткнёт голос мыслей. Конечно же тщетно! Тень становилась громче, нависала над ним и давила эфемерными ладонями ему на плечи

– ТЫ ЗАПЕР ДВЕРЬ?

– Да...

– НА ДВА ЩЕЛЧКА И ДВА КЛЮЧА?

– Да...

– ВЫКЛЮЧИЛ ЗВУК НА ТЕЛЕФОНЕ?

– Да...

– НУ ХОТЬ ЧТО-ТО ТЫ ДА МОЖЕШЬ! – шумно усмехнулась тень. – А ЖИВОТ?

– Что живот?..

– ПРИВЫКНУТЬ НАДО, РАЗ УЖ ТЫ ТАКОЙ НЕЖЕНКА И ТРУС! ДУМАЕШЬ, РУКА ИЗБАВИТ ТЕБЯ ОТ БОЛИ?

– Я...

Голоса смешались в весьма красивый дуэт:

– ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ИДИ ДО КОНЦА. Иди до конца. ДО КОНЦА!!

Горькие слёзы обжигали бледные щёки. Разум горел огнём, и голова шла кругом от голосовой какофонии. Саныч сжал кулаки до белых костяшек.

– Не поддаваться, нет, нет... – молитвой шептал он, смотря на записку, и вдруг в ужасе отпрянул от стола. – Нет! Нет! Я не...

– ТЫ ХОЧЕШЬ.

– Я не хочу!

– ТЫ МОЖЕШЬ. ТЕБЕ НЕТ СМЫСЛА ПРОДОЛЖАТЬ ЗДЕСЬ НАХОДИТЬСЯ. ТЫ НИЧЕГО НЕ СМОГ, НИЧЕГО НЕ ДОБИЛСЯ. НИ-ЧЕ-ГО.

– Я не...

Он часто и судорожно задышал, как вдруг громкий, безумный хохот вырвался наружу. Саныч трясся, криво улыбаясь, хохотал и держался за живот.

– Ладно, ладно! Да... Да!.. Я могу! Я способен! Я хочу! Хочу, но... – он поднялся на подкошенные ноги, подошёл к шкафу, из которого достал чёрную, расшитую золотом мантию с рукавами фонарями, длинными манжетами и декоративными эполетами и, хихикая, надел её. – Да, я могу! Я осилю! Но всё же сделаю это... стильно?

Он призадумался, застёгивая манжеты на липучках, и снова разразился смехом.

– Ты так убеждаешь меня закончить это всё, но сам-то не боишься? – повернувшись лицом к месту, где представлял себе тень, поинтересовался Саныч.

– А ЧЕГО МНЕ БОЯТЬСЯ?

– Того же, чего боялся я.

– НЕ БОЮСЬ.

– Тогда ты... ты сумасшедший! Либо отчаянный... этим мы с тобой похожи.

Надев кольца на каждый палец, кроме мизинцев и с лёгкостью взяв со стола кухонный нож, которым он до этого резал рулет, Саныч вобрал в лёгкие воздух и закрыл опухшие, всё ещё слезящиеся глаза. Кончик лезвия упёрся в рубашку, под которой скрывалась мягкая плоть.

– Всё это закончится... всё кончится... И вас я больше не услышу! Я больше... никому... – замахнувшись, он тут же согнулся напополам и, распахнув глаза, тяжело задышал сквозь стиснутые зубы. Лезвие исчезло в белых складках, по которым медленно распускался бутон «розы». – Я... я смог?..

– ДА.

– Неужели я... я это делаю?..

– НАКОНЕЦ-ТО!

С шипением вынув лезвие из живота, трясущийся Саныч пошатнулся и упал на пол, прижавшись спиной к шкафу. Зрачки сузились.

– БОЛЬНО?

– Я... я не понимаю...

– ТОГДА ПОПРОБУЙ ЕЩЁ РАЗ!

Решительно сжав рукоять, он снова пырнул себя ножом, почти попав в предыдущую рану, и замер; ему показалось, что кто-то начал управлять его рукой и прокрутил лезвие в его кишках. Зажмурившись, под громкое мяуканье кошки он начал биться затылком о закрытую дверцу и неистово хохотать, чтобы заглушить адскую боль.

– Я сделал это! Я сделал это!.. – повторял он шёпотом, пока силы вместе с кровью покидали тело, только руки продолжали крепко сжимать рукоять ножа. – Я сделал... сделал... ха-ха...

На столе задрожал телефон, на чьём экране вспыхнуло имя: «Олеже».

Тьма плотной пеленой накрыла почти чёрные глаза, и отяжелевшие веки сомкнулись. Навсегда.