Читать онлайн "Жизнь - игра!"

Тысяча девятьсот девяносто второй год. Тула. Город оружейников, пряников и самоваров — так писали в школьных сочинениях. А ещё — город заводов, которые чадили, гремели и кормили полгорода. В том числе и меня.

Меня зовут Андрей, мне двадцать лет, и я — повар четвёртого разряда. Мать его разряда, как я сам себе говорю, когда в шесть утра тащусь на смену.

Два года назад закончил училище по «кормёжке народонаселения» — так наш мастер называл профессию. Диплом, значит, корочки красные за отличную учёбу, и — здравствуй, взрослая жизнь. Столовая при оружейном заводе. Триста голодных работяг в обед, сто пятьдесят - на завтрак. Щи, каша, котлеты «с хлебом пополам», как шутили сами же повара.

Я стою в мясном цехе и смотрю на неё. На тушу. Свиная полутуша, мороженая, килограммов семьдесят, не меньше. Она лежит на железном столе и смотрит на меня. Ну, как смотрит — безглазо, безголово, но я чувствую её взгляд. Насмешливый такой.

«Ну что, Андрюха, — будто говорит она, — слабо?»

Не слабо.

Мне двадцать лет, рост метр восемьдесят пять, плечи — косая сажень. В школе занимался борьбой, потом бросил, но тело помнит. Русые волосы, зелёные глаза — девчонки на танцах заглядываются. Не красавец, но, как говорит мать, «видный парень». И этот видный парень сейчас будет тащить мороженую свинью через весь цех.

— Андрюх, давай помогу! — кричит Витька, напарник.

— Не надо, — отмахиваюсь я.

Молодой, сильный и глупый. Три слова, которые определяют всю мою жизнь на тот момент.

Подхожу, примеряюсь. Ноги на ширине плеч, спина прямая — как учили. Хватаю тушу, поднимаю... И что-то щёлкает. Не в туше — во мне. Где-то внизу спины, будто струна лопнула.

— Твою ж!..

Туша летит обратно на стол, я хватаюсь за поясницу и медленно сползаю по стене.

Витька подбегает:

— Ты чего? Живой?

— Спина, — шиплю сквозь зубы. — Кажется, надорвал. Вот так и бывает, когда вы вдвоем разгрузили фуру из Финляндии, почти 15 тонн мороженого мяса. А потом это все порубали на столе на куски по 2-2,5 кг, каждый!

— Я ж говорил — вдвоём надо!

Говорил он. Все говорили. А я не слушал. Потому что молодой, сильный и глупый.

Две недели на больничном. Потом ещё две — на восстановлении. Спина ноет постоянно, как больной зуб. Врач качает головой:

— Тяжести таскать — забудь. Минимум полгода, а лучше — навсегда.

— А как же работа?

— А это, милый мой, к начальству.

Начальство — это Зинаида Павловна, заведующая столовой. Женщина-гора, женщина-крепость, женщина, от голоса которой сворачивается молоко в холодильнике.

— Значит так, Андрей, — говорит она, глядя на меня поверх очков. — В повара ты теперь не годишься. Но выгонять тебя жалко — работник ты хороший, непьющий. Пойдёшь на кассу.

— На раздачу?

— На раздачу. Будешь деньги считать. Справишься?

Справлюсь. Куда я денусь.

Если кто помнит эти столовые — поймёт. Если не помнит — попробую объяснить.

Представьте огромный зал. Потолки высокие, окна — в пол, стёкла в металлических рамах, никакого пластика. На окнах — тюль. Жёлтый, выгоревший на солнце, но чистый, накрахмаленный. Запах — смесь щей, хлорки и чего-то неуловимо советского. Запах детства, в общем-то.

Столы — деревянные, покрытые клеёнкой. Стулья — с гнутыми ножками, скрипучие. На каждом столе — соль, перец, горчица в стеклянных баночках. И салфетки — нарезанная газета. Эстетика, мать её.

А теперь — раздаточная линия. Моя вотчина.

Нержавейка блестит, мармиты парят. Щи — в первом, лапша — во втором. Салат из капусты — отдельно. Компот, кисель, сметана в полстакана с сахаром. И подносы — пластиковые, коричневые, с вечными разводами от тряпки.

Работяги идут друг за другом, как муравьи. Берут поднос, двигают по направляющим, тётя Клава наливает суп, тётя Маша накладывает второе, а в конце этого пищевого конвейера — я. Касса. Финальная точка путешествия к чревоугодию, где приходиться за него расплачиваться.

— Так, — говорю, — суп, котлета с пюре, компот два стакана, хлеб... Рубль сорок семь.

— Чего так дорого?

— Компот двойной.

— А, ну да...

Следующий:

— Суп, рыба, салат, чай, булочка... Рубль двенадцать.

— У меня талоны.

— Давай талоны. Так, это на суп, это на второе... Сдача — восемнадцать копеек. Булочками будешь?

— Давай две.

— Ровно.

И так — триста человек в обед. Каждый день. Сложение в голове, вычитание, талоны-налички-сдача. Мозг кипит, но привыкаешь. Через месяц я считал быстрее калькулятора. Ну, почти.

Знаете, что самое тоскливое? Не работа. Не спина, которая ноет к вечеру. Не запах столовский, который въелся в кожу намертво.

Самое тоскливое — это понимание, что так будет всегда.

Вот просыпаюсь я в шесть утра в своей комнате в родительской квартире. Хрущёвка, пятый этаж, лифта нет. За стеной храпит батя, на кухне гремит посудой мама — собирает мне обед с собой, хотя в столовой кормят бесплатно. «Своё — оно вкуснее», — говорит.

Иду на остановку, жду троллейбус. Еду сорок минут, смотрю в окно. Тула просыпается — серая, заводская, с облезлыми домами и вечными лужами. Красивый город, если знать, куда смотреть. Но я уже не знаю.

Прихожу на работу, надеваю халат, встаю за кассу. Считаю, считаю, считаю. Завтрак, обед, конец смены. Снимаю кассу, сдаю деньги, переодеваюсь. Троллейбус, дом, ужин, телевизор, сон.

И завтра — то же самое. И послезавтра. И через год. И через десять.

Иногда ночью лежу и думаю: «Неужели всё? Неужели это и есть моя жизнь? Двадцать лет — и уже всё понятно до самой пенсии?»

Страшно, если честно. Не за себя даже — за годы, которые утекут, как вода в раковину. Буль-буль — и нету.

А вокруг-то жизнь бурлит! Девяносто второй год на дворе — всё рушится и строится одновременно. Ларьки растут, как грибы. Кооператоры в кожаных куртках катаются на первых иномарках. По телевизору — Ельцин, Гайдар, ваучеры какие-то. Народ шепчется: кто-то разбогател, кто-то прогорел, кто-то вообще в бандиты подался.

А я стою за кассой и считаю копейки за щи.

— Андрюх, — говорит как-то Витька, — ты чего такой смурной?

— Да так, — отмахиваюсь. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

— Брось ты, — смеётся он. — Жизнь — она того... сама разберётся. Главное — здоровье и чтоб война не началась.

Мудрый Витька. Простой, как валенок, но мудрый. Только мне от его мудрости не легче.

Я хочу чего-то другого. Не знаю, чего — но другого. Чтобы сердце билось, чтобы глаза горели, чтобы каждый день был не похож на вчерашний.

Чтобы жизнь была не тягомотиной — а игрой, веселой и радостной.

Смешно, да? Стою в столовой, тру спину, нюхаю щи — и мечтаю о приключениях. Мальчишка, блин. Двадцатилетний мальчишка с красным дипломом повара и больной поясницей.

Но знаете что? Иногда судьба слышит. Иногда она подкидывает шанс — только успей схватить.

Мой шанс приехал в обычном троллейбусе, в обычную пятницу, в обычной газете с объявлениями.

Но об этом — в следующий раз.