Читать онлайн "Петрович"

В этот совершенно обыкновенный осенний вечер шёл дождь. Я был занят своим пустынным ничем, проводя время за кружкой кофе перед телевизором. Порой мне кажется, что вечерний кофе даст мне то вдохновение и энергию, которые помогут мне найти мою музу. А может, дадут сил хотя бы подойти к холсту, который второй месяц стоит недописанным посреди моей одинокой спальни. Усиливающийся ливень за окном заглушал мои суматошные мысли, не давал покоя, склонял к греху, а я сопротивляться не стал, накинул куртку и вышел на балкон курить.

Застывшая вот уже на десять лет картина за окном не поменялась и сегодня. Порой я позволяю себе винить именно эту картину в том, что мои собственные выходят такими неудачными, или не выходят вовсе. Каждый раз, вдыхая дым в лёгкие, дождь все больше становится похожим на мелодию, и все меньше действует на нервы. Покой пейзажа за окном спешил нарушить сосед, торопившийся настолько, что даже не прихватил с собой зонтик. Это был Игнат Петрович. Сгорбленный, в старом плаще, сидевшем на плечах мешком, он зачем-то прижимал к груди объёмистую сумку, так он боялся, что её унесёт ветром. Под светом фонаря блестели лужи, и сосед, ступая прямо в них, не обходя, торопился куда-то в сторону гаражей. Дождь стихать даже не думал. Мне, спрятанному на балконе, в лицо летела водяная пыль, мелкая и липкая, а на Петровича, наверное, сейчас лило вёдрами.

Сигарета кончилась. Я затушил её о перила, бросил окурок в пепельницу на подоконнике. Тяжелая, стеклянная, видавшая не один блок окурков, она немного не вписывалась в облик моего балкона. На дне виднелась красная звездочка, а края были украшены бронзовой окантовочкой. Игнат Петрович подарил мне ее несколько лет назад. Проходя мимо, с улицы, он увидел, как я бережно складываю окурки в пластиковый стаканчик, видимо возмутившись такой неряшливостью, он, бросив свои дела, вернулся в дом и подарил мне эту пепельницу. Сказал, что его покойная жена была заядлой курильщицей, чего муж совсем не одобрял, поэтому он "будет только рад" избавиться от лишнего напоминания той вредной привычки его супруги.

Я знаю Петровича вот уже восемь лет. Переехал я в этот дом одной ранней весной, тогда я ещё был женат, и мы оба хотели вырваться из нескончаемого родительского гнёта. Но, жить вместе оказалось трудно. Ссорились мы с моей ненаглядной частенько, из-за неправильного цвета обоев, из-за старенькой мебели, которую так любил я, и так ненавидела она, из-за того что я курил на балконе, а дымом приходилось дышать ей на кухне. В одну из таких ссор я вышел на лестничную площадку покурить, надеясь на чудодейственные силы никотина, спасавшие меня от срывов много раз. Но не успел я поджечь сигарету, как меня окликнул сосед, предупредив, что в этом доме курить на лестнице не принято, и, если мне так невтерпёж, пусть я лучше покурю у него на балконе. Там мы провели задушевную беседу - о жизни, о любви, и о жизни без любви. Перед тем как я ушел, он сказал, что мы желанные гости в его квартире, и что он будет рад, если мы будем навещать одинокого старика.

Но мы к нему так и не заглянули, в нашу торопливую молодую жизнь медленное течение времени старика не вписывалось. А через год я остался в квартире один. Вместе с женой из квартиры ушло и вдохновение, и, казалось, что и жизни тут тоже больше нет. В те непростые дни именно Петрович поддержал меня и может быть, в какой-то степени даже спас. С ним я периодически играл в шахматы, раз в неделю-две. Он выигрывал чаще, а я не обижался. Иногда за нашими партиями он рассказывал про внуков. Про то, что младший научился читать, а старший пошел в первый класс. Про то, что Лена, его дочь, совсем замоталась на работе, какая у нее непростая судьба и как она почти не видит собственных детей. Про то, что он старается приходить к внукам каждые выходные, и печь им блины, покупать сок в маленьких коробочках и пластилин.

Лену я видел пару раз. Вернее сказать, сталкивался с ней в подъезде, когда она вылетала из отцовской квартиры, на ходу закуривая сигарету. От нее пахло перегаром и дешёвыми духами, на запястьях темнели синяки, что бы они ни значили. Мы никогда с ней не разговаривали, да и признаться, желания обменяться даже парой фраз у меня никогда не возникало. Сам Петрович о дочери плохо никогда не говорил. Никогда. Даже когда я сам, однажды не сдержавшись, спросил, как у неё там дела, в ответ получил лишь тяжелым воздухом повисшее в комнате молчание. Сам себя я убедил, что это не моё дело, и права лезть в чужую жизнь не имею. А что я могу на самом деле? Я даже свою собственную жизнь разобрать по косточкам не сумел - разъехался по углам, как старая мебель, и живу теперь в одинокой пещере с недописанной картиной, которую боюсь тронуть уже второй месяц.

Когда я вернулся с балкона в комнату, меня вновь приветствовал телевизор. Без умолку он бормотал что-то вязкое и бессвязное, недопитый кофе совсем остыл, а на мольберте в спальне ждал своей участи начатый подмалёвок - тёмный, как сегодняшнее небо. Я нырнул обратно в поток своей привычной жизни, и сознание постепенно стерло мысли о Петровиче, куда-то спешащем в такую суровую непогоду. Наконец допив свой вечерний кофе, я прошел в спальню. Бумажное зеркало моей души величественно стояло посреди комнаты. Свет в спальне я не включаю, хотелось бы вспомнить почему, но уже не смогу. Подойдя к мольберту, я пристально вгляделся в неаккуратные мазки, подметил все свои ошибки, допущенные при выборе оттенков и при создании форм. Нет, я не готов. Не сегодня.

Не раздеваясь, лёг на постель и уставился в потолок. Я, на двуспальной кровати - один.

Дождливая непогода за окном превратилась в настоящий ураган, гроза пыталась перекричать ливень, и казалось, это противостояние не закончится никогда. Внимательно следя за сражением двух стихий, я понял, что потихоньку проваливаюсь в пучину сна. Не имея возможности отказать, я поддался этому искушению и всю ночь бродил по улочкам сновидений.

Мне снился сон о сыне: он задавал мне вопросы, расслышать которые я был не в состоянии, и после каждого раза, как он не получал ответ, он громко стучал по большому деревянному столу. У меня нет, и, наверное, никогда не будет детей, но, как это часто бывает во снах, даже не видя лица, мы точно знаем кто стоит перед нами. Глупость происходящего словно выталкивала меня обратно в реальность, и я чувствовал как просыпаюсь. Неспешно открыв глаза, я первым делом посмотрел на стоящие у кровати небольшие электронные часы, но никак не мог разглядеть, что же они пытаются мне сказать. Я крепко зажмурился, пытаясь пробудить глаза вслед за остальным телом. Постепенно плывущие на маленьком экранчике часов каракули превращались в узнаваемые цифры. Восемь утра. Хотел бы я задуматься о смысле сна, что так бесцеремонно пришёл ко мне этой ночью, как тут же до моих ушей добрался громкий стук в дверь, разносящийся по квартире, пожалуй, уже несколько минут.

Ради поиска ответа на вопрос, кому же я понадобился в столь раннее время, я поплёлся ко входной двери. Не тратя время на слегка треснувший дверной глазок, провернул замок три раза и распахнул дверь, сурово глядя на силуэт, замерший в подъезде. Лена. Багровый синяк под её глазом заменял не работавшую лампочку в подъезде, а растрёпанными волосами, казалось, можно подметать полы. От неё пахло сыростью, табаком и ещё чем-то кислым. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня.

— Здравствуйте. — неловко промолвил я, не поняв, что удивило меня больше - гость или время визита, выбранное гостем.

— Привет. — уставшим голосом в ответ здоровалась со мной она. — Разбудила, да?

— Да нет, я... — на ходу пытаюсь придумать занятие, которым мог бы заниматься ранним утром воскресенья. — Передачу одну жду, начнется минуток через тридцать... А Вы ко мне или..?

— Папу ищу. — отрезала она. — Он говорил вчера придет, за детьми присмотреть хотел, но вот не пришел. Я к нему зашла, а его нет.

— А я Вам зачем?

— Ну, может он к тебе заглядывал вчера, что-то говорил? — раздражённая моей незаинтересованность спрашивала она.

— Нет, мы уже давненько с ним не виделись...

Разговор мне, откровенно говоря, надоедал. Бестактность девушки, ввалившейся в моё утро, склоняла меня к скорейшему завершению диалога и возвращению в кровать. Заметив это, Лена остановила мой порыв:

— Я боюсь, что он пропал. — с дрожью в голосе сделала она попытку достучаться до меня. — Неужели так трудно помочь?

Я замер.

— Я видел вчера вечером как он в грозу куда-то бежал, с балкона.

— Видел? — было слышно, как в её голосе раздражение сменилось надеждой, отступивший страх сменился взволнованностью. — А куда он пошел, показать можешь?

Петрович пропал? Почему-то только сейчас эта мысль достучалась до моего сердца, и что-то внутри меня начало неприятно пульсировать, а сонливость сняло быстрее, чем кружка кофе.

— Да, да, конечно, могу. Я даже с тобой пойду.

Я оглянулся на висящую верхнюю одежду около двери. Парочка легких курток и пальто. Приняв удачное решение не раздеваться перед сном, я не терял время на переодевание: накинул пальто с шарфом и приготовился идти на поиски Петровича. Протерев вспотевшие ладони друг о друга, я вышагнул в подъезд и закрыл за собой дверь. Лестничная клетка встретила нас гулом тишины. Лампочки не горели по всей видимости ни на одном этаже, и свет сочился только из парочки приоткрытых дверей квартир, где люди, как и я, уже проснулись и теперь, наверное, тыкали пальцами в телефоны, матерясь на пропавшую связь.

— Ещё и ураган этот, — начала Лена подхватив общее настроение. — Ни света, ни связи нет во всем районе, трансформатор там что-то сломался, или у вышки сотовой замыкания какие-то. Ну, так соседка говорит.

Я молчал.

Выйдя на улицу, мне сразу же показалось, что из-за тумана, окутавшего город, наш район будто растворился и находится совсем не там, где был тем вечером. Где-то вдалеке были слышны улетающие птицы, в детстве нам рассказывали, что в осеннюю пору, они улетают в тёплые края. Всеобъемлющий туман был такой плотный, что пятиэтажка, прятавшаяся раньше за двором нашего дома, угадывалась лишь смутным пятном. Провода, сорванные ночным ветром, змеились в лужах, и вода в них была черная, как нефть.

— Туда. — кивнул я в сторону гаражей, ориентируясь скорее по наитию, чем по видимости.

Лена ускорилась, ловко обходя образовавшиеся лужи неизвестной глубины. Не желая отставать, ровно как и не желая догонять её, я неловко произнес: "Погоди!" - но эти слова отскочили от Лены и не оказали никакого воздействия. Не став пытаться еще раз, я немедленно сдался и, нехотя, прибавил шаг. Гаражи вынырнули из белой мглы почти внезапно, молчаливо представ перед нами. Ворота, ведущие в гаражный кооператив давно были сняты, вместо них теперь образовалась некая арка, приглашающая нас внутрь лабиринта. На земле сбитыми птицами лежали поломанные ветви деревьев и небольшие куски шифера, сорванные ночным ветрищем. Лена остановилась у входа и оглянулась на меня.

Не произнеся ни слова, я кивнул ей, давая понять, что мы идем в правильном направлении. Видимо поняв, что я за ней не успеваю, она решила подождать меня. Перепрыгивая, казалось, бесконечное количество луж, я наконец подошел к ней. "Пойдем".

Мы шли вдоль гаражей в полной тишине, и меня, погруженного в свои мысли, это в общем-то устраивало, но из мыслей меня вытянул вопрос Лены:

— А зачем он вообще через гаражи пошёл?

— Ну, я думаю, потому что через них просто быстрее можно дойти до тебя, чем вдоль дороги обходить ЖК наше. — размышлял я вслух. — Ты же говоришь он вчера звонил вам, значит к вам и шёл.

— Ну... — слегка сбавив шаг начала отвечать мне Лена. — Не он звонил. Андрей звонил ему. Я же на работе вчера, ну. долго была. Детям видимо из-за грозы страшно стало, вот они дедушку позвали прийти.

И он, безумец, в такой ураган поплёлся.

— Я проснулась, а его нет. — продолжала Лена. — Дети сказали, что звонили, но не дождались и уснули. Я подумала ну щас он придет с утра, начнет нотации читать, и, короче, решила, что сама пойду к нему. Тихонечко вышла, чтобы не разбудить ребят, прихожу, а его дома нет.

Минуя тупик, мы свернули дальше, вглубь кооператива. Здесь гаражи стояли плотнее, образуя узкий коридор, который кончался самодельной лестницей без перил, ведущей наверх, к выходу из кооператива. Самодельной, потому что однажды один из местных лопатой выкопал в земляном склоне ступеньки, по которым все ходят и по сей день. Кто-то, устав ходить по голой земле, добавил в ступеньки камней, пытаясь сделать подъём удобнее. Помню, как сам неудачно навернулся здесь, больно ударившись коленом об эти камни. А зимой ступеньки покрываются ледяной коркой, и многие не решаются пользоваться ненадёжной конструкцией, переставая ходить через гаражи.

— Там дальше лестница будет, — предупреждал я. — ты подожди меня около неё, а то она скользкая такая, боюсь ты с непривычки упадешь.

Я не услышал ответа, но знал, что Лена вопрос точно слышала, и решил - молчание знак согласия. Неожиданно для меня, Лена остановилась, чтобы поднять с земли, по всей видимости, какой-то пакет. Достав из пакета нечто прямоугольное, она повернулась ко мне, демонстрируя что же это за штуковина. Подойдя ближе, я рассмотрел в прямоугольнике детский альбом с раскраской, тот, что продается в супермаркетах на полочках, соседствуя с газетами и чтивом для домохозяек. Мы переглянулись и безмолвно поняли друг друга.

Лена рванула вперед, словно ожидая увидеть отца в конце узкой дороги. И спустя всего несколько мгновений, запнулась о что-то объемное, лежавшее на земле, что туман до последнего прятал от меня в своей ватной утробе. Она упала совсем перед лестницей и немедленно развернулась, оглядывая сырую землю перед собой. Я устремился вперед, намереваясь подать руку. Подойдя вплотную, я разглядел то, что оказалось препятствием на пути девушки.

Он лежал ничком, у самого подножия лестницы, а голова его была окутана лужей. Ноги в старых ботинках, одна рука поджата под тело, будто даже в падении он пытался уберечь от удара то, что нёс, а вторая неестественно вывернутая, застыла в луже, и пальцы её, белые, сморщенные от воды, вцепились в пучок мокрой травы. Его старая сумка с длинным ремнём лежала подле него, завалившись набок. Из её, раскрытой, как внутренности вываливались вещи. Клетчатый шерстяной плед, грязный и набухший водой, несколько картонных коробочек сока и пластилин в размокшей, но все в такой же яркой упаковке.

Руки мои налились металлом, одеревеневшие ноги не могли сдвинуть меня с места, в глазах мутнело.

— Папа... — выдохнула Лена.

Я вглядывался в лицо Петровича, оно... Было спокойным. Ни грусть, ни злость, ни досада, разрывавшие меня изнутри, не касались выражения его лица. Глаза его были закрыты, а на лбу, у самой брови, зияла рваная рана, глубокая, но уже не кровоточащая, дождь смыл кровь, оставив бледную, размокшую плоть. Лена подползла к нему, не в силах встать, и принялась гладить его по голове, по мокрым, слипшимся седым волосам, откидывая их с лица. Стояла тяжелая, давящая тишина. Лена не плакала, не кричала, не причитала. Я отвернулся.

Трясущимися руками я достал из кармана телефон, пытаясь вызвать скорую помощь. С трудом, еле попадая пальцами по цифрам пароля при разблокировке, я судорожно начал набирать номер скорой помощи. Нет связи. Ночной шторм, обрушившийся на наш полис, отнял возможность дозвониться до врачей-спасителей. Не развернувшись, я сказал:

— Надо... — начал я, но голос меня подводил. — Надо на помощь позвать, я сейчас добегу до дороги, соседям скажу, сейчас решим!

Я начал идти не договорив фразу. Лена не ответила. Петляя между гаражами, перепрыгивая лужи, я чуть было не упал, скользя на железных листах. Выбежав на дорогу, я начал кричать и звать на помощь, я надеялся увидеть группу людей, спешивших на помощь человеку, но не увидел никого. Казалось, слышали меня только туман и мокрый асфальт. Я вбежал внутрь подъезда, и постучал в первую попавшуюся дверь. Тишина. Понимая, что времени может быть совсем немного я подбежал к другой двери, и еще сильнее чем в первую, начал стучать что есть сил. Тишина. Я теряю время.

Плюнув на соседей, я вбежал в свою квартиру, и не разуваясь, почти вприпрыжку, дошел до аптечки. Открыв её, я начал думать, что стоит взять, и, так и не сделав выбор, взял коробку. Закрывая за собой дверь, я услышал, как открывается соседская. Оглянувшись, я уже был готов начать кричать о помощи, как строгим и громким голосом женщина, на первый взгляд возраста не младше самого Игната Петровича сказала:

— Ты что ли в дверь стучал?! — почти скалясь сказала она. — Ещё раз ты негодяй в такую рань будешь по дверям долбить, я милицию вызову, я и тебя, идиота заберут!

Не дав мне вставить и слова, она захлопнула дверь и очень громко провернула дважды замок. Всего на секунду это выбило меня из колеи, но мысль о том, что на холодной земле сейчас лежит Петрович, который ждёт именно меня, придала мне сил бежать и не оглядываться. Я бежал обратно к гаражам, аптечка тяжело била по ноге, раскачиваясь во время бега.

Они сидели всё там же. Лена подложила под голову отца плед, а сама почти лежала рядом с ним в грязи, крепко его обнимая. Подойдя поближе к ним, я упал на колени рядом с ней. Так сильно хотелось мне что-то сказать, ей, ему, себе, но я не мог. Рассмотрев Петровича так близко, я только сейчас понял, никакая аптечка ему уже не нужна. О как хотелось разрыдаться мне в порыве ярости на мир, что глупо так унес в пучину смерти человека, который спас меня когда-то, и я, которого спасти не смог. Но слезы не текли.

Я долго слушал горький плач дочери по погибшему отцу, и мне не передать тех слов, что говорила Лена, как искренне она просила прощенья у отца. Она гладила его лицо и руки, пока туман потихоньку рассеивался. Ноги сами понесли меня домой, не успев и подумать я оказался в дверном проеме спальни, внутри были задвинуты шторы и царила тьма, я знал, что где-то в её глубине стоит холст. Включив свет, я неспешно подошел к нему и взял в руки кисть. Из глаз моих ручьем потекли слёзы, но не моргая и не отводя взгляд, я замешал на палитре цвет и принялся писать. Я не знаю, выйдет ли из этой картины искусство, но я точно знал, что из меня вышел за человек.