Читать онлайн "Отсутствие живых"

Ника вошла в периметр так, как не входит даже тень: без отдачи шага, без тёплого следа на воздухе, без лишней площади тела.

Костюм держал форму кернарской ткани — матовый, с микропластинами, которые не ловят прожектор. Подарок отца. Слово царапнуло пустотой под рёбрами, как если бы там вынули распорку. Она прикусила щёку. Опора сейчас была снаружи: маршрут, окна патруля, цель.

Она двигалась по части, вкладываясь в щели: между контейнером и стеной, между светом и грязным бетоном, в паузу между двумя шагами. Кернары ходили тихо сами — низкий центр, пружина в колене, шаг без человеческого «переката» — но костюм забирал и то, что оставалось. Патруль проходил в метре. Их речь звучала «чисто»: окончания фраз резались ровно, без хвоста. Паузы — не поиск слова, а сверка.

Она могла снять их всех. Положить в ряд — быстро, без крика. Школа отца. Мысль упёрлась — и она вытолкнула её, как дверь плечом, не глядя.

Центральная площадь открылась вдруг — провалом света. И тело остановилось раньше шага.

Три прожектора били в центр, прижимая точку, как пальцы на карте. Под ними — крест. Кернарский: без символов, только форма. Две балки из серого металла, гладкие, как часть конструкции. Болты спрятаны, чтобы не цеплялся взгляд.

На кресте висел Палач.

Голый. Кожа в прожекторе выглядела чужой: слишком белая там, где должна жить тень, и слишком тёмная там, где должен быть цвет. По телу шли следы работы — не вспышки. Линии, надрезы, синяки, ожоги. Протокол на мясе.

Дыхания не было. Горло не двигалось. Пальцы не отдавали микродрожью. Тело висело, как вещь.

Воздух в Нике стал коротким. Грудь сжалась, будто из неё вынули одну планку. Она стояла и считала прожекторы — раз, два, три — чтобы не сорваться на лишнее движение.

Опоздала.

Снять и унести — нет. Площадь была не площадью: сцена. Свет резал тени так, чтобы не спрятать ладонь. Периметр, камеры, чистые линии обзора.

Голова Палача дёрнулась — не телом, а картинкой: свет моргнул на долю секунды, и изображение съехало. Рука Ники поднялась сама, крошечный жест — как у ребёнка к двери.

Этого хватило.

Щёлкнуло — сухо, бытово — и воздух перед ней стал сеткой.

Тело ушло в кувырок раньше намерения. Первая сеть прошла рядом, задела край плаща; ткань на миг «потеряла» площадь, словно кожу царапнули. Она вытащила пистолет в движении, вышла на колено — и второй щелчок попал в её траекторию.

Сеть накрыла собранно, без мягкости. Железные штыри вошли в асфальт вокруг неё, как если бы пол вдруг получил зубы. Механизм начал накручивать полотно, подтягивая и прижимая. Плечо прожгло от укола металла через ткань. Запястья прижало так, что пальцы перестали быть пальцами — остались рычаги, которые не слушаются.

Пистолет был в ладони. Ладонь уже не была её.

Одна секунда — захват. Вторая — цена: выстрела не будет.

— Так-так. Птичка попала в клетку, — прозвучало на кернарском.

Интонация ровная, конец фразы заперт. Так говорят не для угрозы — для фиксации.

В свет вошёл кернарский офицер. Форма — графит, почти не отражает. Ткань слоистая, пластины тонкие по рёбрам и ключицам. На воротнике — разомкнутое геометрическое кольцо: знак контура, не флаг. Перчатки «умные», матовые вставки на кончиках пальцев. Крепления в поясе спрятаны — всё как продолжение тела.

Кожа серо-оливковая, холодная, сатиновая. Глаза: молочный белок, у радужки тонкое второе кольцо. Взгляд — внутрь, как в прибор.

Он моргнул редко. Потом — двойное моргание. Не нерв. Отметка решения.

— А говорили, что Тен’ поймать невозможно, — сказал он. — Оказалось… как говорят люди…

Чужая человеческая идиома легла у него во рту тяжело, но смысл он держал точно. Ника ответила «улыбкой» без зубов: уголки рта не поднялись, изменились только щёки и глаза. Со стороны — оскал. Офицер считал правильно.

Он плюнул — зло и слишком по-человечески. Капля блеснула в прожекторе.

— Посмотрим, как ты запоёшь у рен-кхара.

Звание село на воздух как печать. Не звание — уровень допуска и функция.

Ника молчала. Любое слово — движение. Движение здесь стоило дороже времени.

Офицер кивнул. Из тени вышла фигура с инжектором. Укол в плечо — короткое жжение сухого металла — и мир стянулся, как ткань на шве.

Кабинет рен-кхара строили так, чтобы держать чужое дыхание в кулаке.

Свет — холодный, без тёплых углов. Плафоны не давали теней, только ясность. Стены — серые панели с тонкими швами, которые не совпадали с человеческим «красиво». Врезанный в стену стол — без ножек, будто вырос из материала. Поверхность матовая: отпечатки не цеплялись.

Пахло сухим металлом — едва, фоном. Как монета после ладони.

Грен Вайр-Тош сидела не «за столом», а в точке, где стол и кресло складывались в линию. Таз шире, центр ниже — пружина тела не распущена даже в покое. Кожа сатиновая, серо-оливковая. Волосы убраны так, что линия роста выглядела геометрией. Веки тяжёлые, верхнее чуть закрывало глаз — нейтральное лицо становилось спокойным и оценивающим.

На левом ключичном сегменте формы — три тонкие вертикальные планки и короткая поперечная. Маркер допуска.

Рядом стоял Дэ́рн-У́л. Лицо угловатей, скулы резче. Руки держал не «сцепив», а вкладывая пальцы в ладонь — подушечки у кернаров менее мягкие, и это видно по тому, как они экономят площадь контакта.

— Как всё прошло? — спросила Грен.

— Взяли её у распятия, как предполагали, — ответил Дэрн-Ул. Согласные мягче человеческих. Конец фразы — ровный.

— Потери?

— Без потерь. Быстро. Без крови.

Он сделал паузу — не сомнение, сверка.

— Тебя что-то смущает? — спросила Грен.

Дэрн-Ул изменил угол головы на долю градуса.

— Мы знаем, как работает Тен’. Она приходит — убивает — уходит. О её присутствии узнают по отсутствию живых. А тут…

Грен ждала факт, не эмоцию.

— Подробно.

Он выложил: прожекторы, два щелчка, две сети, сенсоры, которые не увидели проникновения.

Грен откинулась на спинку — минимально.

— Её выбило из ритма тело Палача. Потеряла точность.

Дэрн-Ул качнул головой медленно.

— Год назад Палач получил две пули в грудь на её глазах. Она не сбилась. Резала наших до нуля. Потом подошла к нему. Без дрожи. — Пауза. — Она пришла не за телом. Она пришла за тобой.

У Грен вырвался короткий звук, похожий на смешок — сухой, без тепла.

— Ты преувеличиваешь.

Она перевела взгляд.

— Где она?

— Спит. Седативный.

— Как очнётся — ко мне. На допрос.

Сначала пришёл звук — ровный гул вентиляции. Потом свет — белый, без тени. Потом тело.

Наручники на руках и ногах держали углы. Тонкие, «умные»: можно рвануть, можно вложить силу — рычаг не меняется. Металл лежал на запястьях холодной линией, будто под кожу вставили проволоку. Дыхание резалось коротко.

Её ввели в кабинет.

Грен смотрела на неё долго — как проверяют узел на слабину.

— О, полковник, — сказала Ника по-русски.

На лице Грен прошёл едва заметный сдвиг — не морщина, не гримаса, просто лишнее движение. Потом — двойное моргание. Отметка: «решение близко».

— Буду называть так. Я выросла среди людей.

Грен позволила слову лечь. Не перебила.

— Мне не нужно тебя ломать, — сказала она. — Ты не в структуре людей. Ты не носишь их секреты. Рабовладельцы и так падают. Поселения отступников меня не интересуют.

Ника сжала кулаки в наручниках. Кость упёрлась в металл. Воздух снова стал короче.

— Отца вы довели до конца, — сказала она. — Даже вскрыли.

Грен не отвела взгляда.

— Нам нужно было знать, где ты. Он ничего не сказал. Ты пришла сама.

Гул вентиляции ровно держал паузы, как метроном в горле.

— Что тебе надо? — спросила Ника.

— Кто ты? Как тебя зовут? Кто твои родители? Как ты попала к Палачу?

Вопросы легли строками протокола. Слово «родители» ударило не смыслом — пустотой под грудиной.

Память открылась без выбора.

Флаер был гражданским — слишком лёгким, слишком «мирным» для неба, в котором работали ракеты.

Сирена взревела. Пятилетняя Са́йр-Нэ́ва вдавила ногти в ремень кресла. Мама маневрировала точно, без резкости — будто траектория уже была в мышцах.

Одна ракета прошла. Вторая нашла их.

Удар не взорвал — вынул опору. Флаер провалился. Мир стал вниз.

Развалины дома приняли металл. Скрип. Треск пластика. На вдохе — короткая темнота. На выдохе — железо внутри.

Ржавая арматура торчала из живота. Не ровно, не красиво — просто кусок железа, который оказался там, где не должен. Крик вышел горячим. Воздух перестал быть воздухом.

Мама пришла в себя рядом. Дотянулась до арматуры — и остановилась в полудвижении. Правило вспыхнуло без слов: не вытаскивать. Пробка держит ткань.

Флаер начал гореть. Дым пошёл быстро. Горло высохло. Вдохи стали короткими, как будто грудь не успевала.

Выстрел.

Пуля ударила рядом с головой матери и ушла в металл. Рикошет сделал звук тонким.

Мама повернула голову к звуку. Глаза: тяжёлые веки, молочный белок, второе кольцо у радужки. Кернарские. Такие же, как у ребёнка, только это тогда никому не было нужно.

— Прости, — сказала мама.

Конец фразы был заперт, ровный, как подпись.

— Мне тебя не спасти. Если останусь — нас будет два. Я сделаю иначе.

Са́йр-Нэ́ва тянулась к ней, но руки держали ремень, а живот держало железо. «Мама» срывалось в дым. Жар подступал.

Мама отпрянула — и побежала.

Спина уходила в дым не «вперёд». По протоколу: экономя площадь, не оглядываясь.

Жар стал ближе. Кожа вокруг арматуры перестала быть кожей — стала линией.

Тень легла сверху.

В проёме стоял мужчина. Лицо человеческое, взгляд — холодный, как контур, который держит ситуацию. Он посмотрел на убегающую мать. На огонь. На ребёнка, проткнутого железом. Выбор лежал сухо: закончить сейчас или дать огню.

В руке появился энергетический клинок — не для угрозы, инструмент.

Он не вытаскивал арматуру. Обломал выступающую часть коротко, чтобы можно было переносить. Зафиксировал. Работал так, как работают в поле, когда времени нет, а жизнь — это давление и воздух.

Его ладонь на секунду легла на лоб — коротко, как печать дома.

— Не трогай. Дыши. Я держу.

И мир снова стянулся.

— Итак, — голос Грен вернул кабинет в тело.

Ника сидела ровно. Под рёбрами снова стояло кресло, ремень и железо.

— У меня был один родитель, — сказала она и кивнула в сторону площади. — Он.

Грен держала взгляд.

— А попала к нему, когда меня бросили. Умирать. Мать.

Грен наклонила голову на долю градуса.

— Твоя мать действовала рационально. Двоим закончиться нет смысла, если можно сохранить одного.

Ника кивнула. В кивке была формула, не согласие.

— Так она и сказала. И ушла.

Дверь щёлкнула мягко. Вошёл Дэ́рн-У́л.

— Результаты ДНК, — сказал он.

Грен протянула руку. Дэрн-Ул задержал папку на долю секунды лишнего — и это лишнее было заметно.

— В чём дело? — спросила Грен.

В Дэрн-Уле появился шум — редкая вещь для кернара. Он отдал документы.

Грен пробежалась глазами. И тело сделало лишнее движение: она села глубже, будто пол под ней стал мягче.

Ника дала «улыбку» без тепла.

— Сюрприз.

На листе крупно: Са́йр-Нэ́ва. Дочь Грен Вайр-Тош и Ви́рт-Нор. Считалась погибшей двадцать лет назад.

Грен подняла взгляд.

— Не может быть.

— Может. Мамочка.

Слово легло на стол, как предмет. Грен вдохнула коротко — это было видно по груди, минимальное движение, но оно было.

— Это был единственно правильный выбор, — сказала она. Голос оставался чистым, но в паузе появилась микротрещина.

Ника наклонилась вперёд настолько, насколько позволяли наручники.

— Ты думаешь, я пришла за обвинением? — сказала она тихо. — По-кернарски надо было иначе. Закончить меня и уйти. Быстро. Чисто. Без огня.

Грен моргнула один раз. Второй — почти сразу, как попытка закрыть факт.

— А ты оставила меня гореть.

Фраза вышла ровно. Подпись.

Взгляд Дэ́рн-У́ла изменился после услышанного, и Грен Вайр-Тош это заметила.

— Выйдите, — приказала она.

Заместитель на секунду замешкался, но подчинился.

Грен нарушила экономию: голос поднялся — на чуть-чуть.

— Ты перестала быть кернаркой. Ты стала человеком.

Ника откинулась на спинку. Металл наручников холодил кость.

— Во мне осталось много всего, — сказала она. — И кернарского тоже.

Тишина стала слишком ровной.

— Продолжай, — сказала Грен.

Ника пошла быстро, без украшений — как человек, который двадцать лет держал это внутри и экономил слово.

Палач не вытаскивал арматуру. Обломал, фиксировал. Ввёл трофейный гемостатик — тот, что «запечатывает» не по крови, а по физике. Донёс. Выходил. Дал человеческое имя, чтобы она проходила среди людей, не цепляя взгляд. Учеба была простая: убивать так, чтобы слышали только отсутствие.

— Ты думаешь, ты жива потому, что тебе повезло? — сказала Ника. — Отец запретил. Нельзя убивать мать. Пока он жил — слово держало сильнее цепи.

Грен слушала, и в этом слушании впервые проступало не протокол, а позднее догоняющее чувство — грязное, неуместное.

— Убив его, ты развязала мне руки, — сказала Ника.

Она встала.

Наручники упали с рук и ног, как пустые кольца. Не фокус. Люфт в замке. Кто-то не довёл до конца.

Грен поднялась резко — впервые потеряв тихую иерархию.

— Значит, ты специально сдалась.

— У тебя умный зам, — ответила Ника. — Жаль, что ты его не слушала.

Грен шагнула. Ника шагнула навстречу — и движение было не «ударом», а снятием опоры. Кисть, локоть, плечо — рычаги. Грен легла на пол так быстро, что кабинет не успел сделать звук драки. Только короткий стук о панель.

Грен пришла в себя уже в своих наручниках — на полу. Свет не дал ни одной тени, чтобы спрятать стыд.

Ника стояла рядом. В руке — нож. Не демонстрация. Инструмент.

— Очнулась, мамочка.

— Ты меня закончишь? — спросила Грен. Слова «убьёшь» у неё не было.

— Да.

Грен посмотрела на неё молочным взглядом.

— Эти люди переписали тебя. Ты стала человеком.

Ника отвела взгляд на долю секунды — туда, где лежало другое тело в другой комнате, и оттуда встал холод.

— В десять лет мы с отцом видели сцену, — сказала она. — Рабовладельцы. Люди и кернары вместе. Женщина бежала с ребёнком. Ребёнка сняли выстрелом. Мать не бросила тело. Встала над ним и держала, пока её не закончили.

Дыхание у Ники снова стало коротким.

— Дом — это не вид. Не кровь. Это то, что ты не бросаешь.

Дверь кабинета открылась.

Вошёл Дэ́рн-У́л.

Он посмотрел на Грен. Потом на Нику. Лицо спокойное — слишком спокойное даже для кернара. В этом спокойствии пахло предательством не эмоцией, структурой.

— У отца было два воспитанника, — сказала Ника, не поворачивая головы. — Про второго никто не знал.

Дэ́рн-У́л дёрнул плечом — минимально.

— Оставь это, — сказал он. — Ты меня достала этим ещё тогда.

Грен перевела взгляд на него.

— Как…

— Замки не были доведены, — сказал Дэ́рн-У́л. — Я оставил люфт.

— Зачем?

Он шагнул ближе, тихо. Сейчас его шаг звучал громче, потому что кабинет слушал.

— Ника выполнит свою задачу. А я выполню свою.

Грен смотрела на него, как на узел, который внезапно оказался ложным.

Ника не двинулась. Только повернула нож в пальцах, проверяя кромку большим пальцем — функция, не жест.

Дэ́рн-У́л наклонился к Грен. Рот открылся — и звук оборвался: он захрипел, схватившись за горло.

Тёмная кернарская кровь пошла сразу — густо, почти чёрно в массе, на свету бордо с фиолетом. Она бурела на воздухе быстрее человеческой. Пятна на сером полу выглядели чужими, как пролитая краска.

Ника смотрела на Дэ́рн-У́ла, как на неисправный инструмент.

— Тварь, — сказала она без громкости.

Он упал, дёрнулся, попытался вдохнуть — вдох вышел коротким, грудь стала тесной. Молочные глаза сделали взгляд детским и пустым.

Ника оттолкнула его ногой в сторону, как мешающую дверь.

Грен, закованная, смотрела на Нику снизу вверх.

— В тебе осталось много кернарского.

— Во мне осталось много всего.

Ника присела рядом на корточки, слишком близко — не интимность, контроль дистанции.

— Отец держал меня на слове, — сказала Ника. — Теперь слова нет.

Она подняла взгляд на холодный свет, на ровные стены, на знак контура на воротнике Грен.

— Ну что, мама. Продолжим выполнять каждый свою задачу.

Нож лёг ей в ладонь так же естественно, как ложится ключ в замок. И в воздухе кабинета осталось одно лишнее: тонкая дрожь вентиляции на белом свете — как след, который не смыть.

Через пять часов спецотдел приехал на базу за Тен’.

Коридор встретил их пустотой. Тишина была не ночной — рабочей, как после зачистки.

В кабинете рен-кхара свет всё ещё горел. Холодный, ровный. В этом свете всё было слишком ясно — даже то, что обычно прячется в тени.

Грен Вайр-Тош лежала на полу. Повреждения выглядели не вспышкой ярости, а методичной разборкой — как будто кто-то вскрывал механизм, а не мстил. Кровь на панелях побурела, стала коричневее, чем должна быть «свежая».

Дэ́рн-У́л — рядом. Горло перерезано. Смерть пришла не сразу: следы на полу говорили телом.

На площади не было тела Палача.

Прожекторы стояли и светили в пустоту, как по протоколу — выключить нельзя без команды.

Записи с камер исчезли не «стертыми». Вырезаны ровно, по контуру, как ткань.

Кхар’Сел, командир спецотряда, задержался в дверном проёме на минуту дольше, чем требовал опыт. Горло стало сухим. Вдох вышел коротким.

На столе лежала вещь, оставленная не по ошибке: тонкая прозрачная плёнка-повязка, прилипшая к краю столешницы. На ней — едва заметный металлический блеск, как у монеты после ладони.

И рядом, на матовом покрытии, где обычно не остаётся отпечатков, был один след пальца. Не человеческий. Линия ногтя чуть более выпуклая, толще, полупрозрачная.

Кхар’Сел посмотрел на след и произнёс вслух — не для себя, для фиксации:

— Тен’.

Вентиляция ответила ровным гулом, будто ничего не произошло.

А на площади один из бойцов, уже на человеческом, выдохнул:

— Тень.

Слово повисло между прожекторами пустой формой — и стало тяжёлым, как обязанность, которую теперь кто-то должен нести.