Читать онлайн "первые"

Пролог

Июнь 2024 года. Западная Австралия.

Радиотелескоп ASKAP, раскинувший свои антенны в красной пустыне, ловил голоса далеких галактик. Быстрые радиовсплески, призраки чудовищных взрывов, случившихся миллиарды лет назад, были его привычной добычей.

Но в этот раз сигнал пришел не из глубин Вселенной.

По мощности он превосходил все известные источники в этом диапазоне. И при этом абсолютно близкий.

— Это не быстрый радиовсплеск, — астроном дежурной смены оторопело уставился на спектрограмму. — Источник..., источник в пределах орбиты Луны.

— То есть рядом с нами? — напарник перегнулся через его плечо, вглядываясь в данные. — Комета? Астероид?

— Там нечему излучать. Смотри.

Когда вычислили координаты, воцарилась тишина. Там не было ничего, кроме мертвого хлама. Relay-2, спутник связи, запущенный в 1964 году и замолчавший в шестьдесят седьмом. Пятьдесят семь лет он дрейфовал, будучи куском металлолома.

— Микрометеорит? — предположил напарник без особой уверенности.

— Вероятность, один процент. А электростатический разряд длится в тысячи раз меньше. Это не похоже ни на то, ни на другое. — Астроном откинулся в кресле и растерянно потер переносицу. — Словно кто-то просто... включил рубильник. На спутнике, который молчал пятьдесят семь лет.

Сигнал длился тридцать наносекунд. В отчете написали: «Аномалия. Природа не установлена». Relay-2 снова замолчал, унося тайну по орбите.

Декабрь 2026 год. Мыс Канаверал.

Данные с зонда New Horizons, ушедшего уже за шестьдесят астрономических единиц от Солнца, заставили астрофизиков чесать затылки. Пояс Койпера, вопреки всем моделям, не заканчивался. А тем временем на Гавайях телескоп Subaru передавал снимки далекого холодного кластера из десятка ледяных тел на расстоянии сорока-пятидесяти астрономических единиц. Там, где, по старым расчетам, должна была начинаться пустота, что-то было.

— Это расширяет границы Солнечной системы, — комментировали в NASA. — Первичная туманность была гораздо больше, чем мы думали.

Никто не обратил внимания на странность, объекты висели не равномерно, а словно обтекая некую невидимую сферу. И оттуда, из этой темноты, иногда приходило слабое, едва уловимое излучение и оно было ритмичным.

Анализ архивных данных 2024 года показал, что источник загадочного сигнала со спутника Relay-2 находился на траектории, ведущей прямиком к этому странному скоплению. Но эту информацию загрузили в отчет и забыли.

Никто не знал, что эти сигналы длятся уже миллионы лет. И только сейчас человеческие машины доросли до того, чтобы их услышать.

Глава 1.

2052 год. Центр подготовки космонавтов имени Гагарина. Звездный городок.

Экипаж для миссии к «Большому Поясу» утверждали долго, почти полгода медицинских проверок, психологических тестов и бесконечных согласований. Командир экспедиции Алексей Коваль, сухой и подтянутый, в который раз листал личные дела членов экипажа в своем кабинете.

Волков Дмитрий, тридцать четыре года. Пилот-навигатор. Хобби: историческая реконструкция, античная литература. Коваль пометил: эрудит, не перегружать вахтами.

Соболева Елена, сорок один год. Бортинженер, главный специалист по термоядерной установке. Хобби: историческая механика, реставрирует старинные часовые механизмы. Коваль усмехнулся: технический гений с душой антиквара.

Борисов Михаил, сорок пять лет. Врач-психолог. Хобби: авиамоделизм.

Разумовская Светлана, тридцать восемь лет. Физик-теоретик, глава научной группы. Хобби: поэзия Серебряного века. Уверяет, что ритм помогает структурировать мышление.

Громов Павел, тридцать четыре. года Связист, оператор бортового искусственного интеллекта. Хобби: криптография и головоломки.

Коваль отложил папку.

Через три недели они начали последний этап предполетной подготовки. Еще через два месяца «Пионер», космический корабль длиной почти в пятьсот метров вышел на околоземную орбиту.

Сто пятьдесят третьи сутки полета.

«Пионер» уходил в черноту ровно, как поезд по рельсам. Термоядерные двигатели несли его к «Большому Поясу», так в рабочих документах экспедиции обозначена зона, где кончается влияния Нептуна и начинается тьма.

Цель экспедиции, комплексное исследование внешней границы Солнечной системы. Изучение гравитационных аномалий, спектрометрия транснептуновых объектов. А также картографирование пояса Койпера, этот аномальный кластер, был лишь одной из точек в их длинном списке задач. И никакого криогена. Два с половиной года в пути, допустимый срок для шести человек.

Внутри корабля царил запах озона и перегретого пластика, привычный запах долгого пути.

Разумовская гоняла на голографических экранах спектрограммы дальних объектов. Волков заглянул к ней в отсек, привлеченный мерцанием данных.

— Красиво, — сказал он, кивая на экран. — Как звездный сапфир.

— Это просто лед, Дима. С примесями метана.

— А я вот вчера читал про саламинское сражение. Представляешь, триремы, таран, дым... А у нас тут лед и вакуум.

— У каждого свой способ не сойти с ума в двух годах от дома, — улыбнулась Разумовская. — Мой - уравнения, твой - древние греки.

Двести восьмидесятые сутки полета.

Громов сидел в рубке с наушниками на голове и вдруг замер.

— «Ариадна», выдели повторяющиеся структуры из фонового излучения за последние тридцать суток.

Искусственный интеллект корабля, названный так, чтобы нить его вычислений всегда вела домой, отозвался мелодичным женским голосом:

— Обнаружена низкочастотная периодичность. Частота не соответствует известным естественным источникам.

Громов снял наушники, потер переносицу:

— Соболева, глянь-ка. Это наши движки фонить могут?

Инженер глянула на график, хмыкнула:

— Частота не наша. Слишком чистая для помех. Смотри, «тук-тук-тук». Как метроном.

— Откуда?

Соболева развернула голограмму так, чтобы видели все, и ткнула пальцем в светящуюся точку на схеме:

— Восемьдесят семь и пять по эклиптике. Аккурат в сторону нашего кластера.

Волков, услышав координаты, вдруг напрягся. Он, как навигатор, знал этот сектор наизусть, по всем расчетам там должна была быть пустота. Но сигнал шел именно оттуда.

— Ритмичный, говорите? — переспросил он. — Повторяется?

— Слишком правильный, — подтвердил Громов. — Природа так не умеет.

— А кто умеет?

Тишина повисла на секунду. Потом Соболева пожала плечами:

— Метеорит бьет по льду? Искрит?

Волков усмехнулся, но как-то нервно:

— Для этого надо, чтобы кто-то бил очень ритмично. Молотком.

На него посмотрели, и улыбнулись.

— Дим, иди спи, — отрезала Соболева. — Молотки в поясе Койпера. Скажешь тоже.

Четыреста восемьдесят девятые сутки полета.

Психолог Борисов вел журнал. Запись триста сорок седьмая:

«У трех членов экипажа: Волкова, Громова, Разумовской, повторяющиеся сны. Сюжеты схожи, ощущение падения в бесконечную темноту, видение огромных фигур, скованных цепями, лязг металла. Коваль и Соболева спят нормально. Связи с внешними раздражителями не выявлено. Назначил легкие седативные».

Волков ворочался в койке третью ночь подряд. Сны не просто снились, они преследовали его наяву. Огромные лица, искореженный металл, пустота, и над всем этим ритмичный, тяжелый стук, от которого закладывало уши. Как наковальня. Как молот по металлу.

Утром он сидел за завтраком, машинально выстукивая пальцами тот самый ритм. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Соболева уже косилась на него, но Волков не замечал. Он смотрел в свой планшет, где была открыта навигационная карта. Та самая точка. Восемьдесят семь и пять по эклиптике.

Вчера, чтобы отвлечься, он полез в корабельную библиотеку. Просто чтобы занять голову чем-то другим, не связанным с полетом. И наткнулся на «Теогонию» Гесиода. Там было про Тартар, место, куда сбросили титанов. Описание показалось ему странно знакомым. Бездна. Пустота. И стражи с десятками рук.

— Слушайте, — сказал он, поднимая глаза на экипаж. — Я тут в библиотеке копаться начал. Ну, чтобы отвлечься от этих снов. И наткнулся на древнегреческую поэму. Там про Тартар. Знаете, что меня зацепило? Он описывает это место так, будто сам там был. Или ему кто-то рассказал, кто там был.

— И что? — буркнула Соболева, возясь с планшетом. — Это где черти грешников мучают?

— Не совсем, — Волков отложил ложку. — Понимаешь, в популярной культуре Тартар часто смешивают с христианским адом. Но у греков это конкретное место, глубочайшая бездна, ниже самого Аида. Туда Зевс сверг титанов, старших богов, своих предшественников.

— И при чем тут мы? — Соболева подняла глаза от планшета.

— А при том, что Гесиод описывает расстояние до Тартара очень странно. Он говорит: «медная наковальня падала бы с неба на землю девять дней, и еще девять дней — от земли до Тартара.»

Разумовская, читавшая стихи на своем планшете, подняла голову:

— Красиво. Поэтическая гипербола.

— А если представить, что они описывали расстояние буквально? — Волков подался вперед. — Для них «небо» — это твердая сфера, где закреплены звезды. А «земля» — центр мироздания. Они просто не знали слов «астрономическая единица». Но ориентиры оставили.

— «Ариадна», пересчитай, — попросила Разумовская.

— Расстояние при свободном падении с ускорением девять и восемь десятых метра в секунду за квадрат за семьсот семьдесят семь тысяч шестьсот секунд составляет примерно два и девять десятых миллиарда километров. Что соответствует девятнадцати и восьми десятым астрономической единицы.

— Почти двадцать, — присвистнул Волков. — А если «от земли до Тартара», еще девятнадцать? Итого около сорока. — Он замолчал, уставившись на голограмму. — Сорок... А наша цель, за пятьдесят.

Разумовская подняла голову от планшета:

— Хочешь сказать, греки знали астрономию?

— Я не знаю, что я хочу сказать, — Волков потер лоб. — Но цифры совпадают. Наши пятьдесят три, не так далеко от сорока. Плюс-минус орбиты, разброс... — Он запнулся, подбирая слова. — Слушайте... ну, просто вопрос. Если Тартар, не ад, а место, куда сослали титанов... и если наши предки каким-то образом знали расстояние до него... то, где он должен быть? Если они не выдували, а просто описывали то, что знали? По этим расчетам…

— Помните историю про Шлимана? — Волков подался вперед. — Девятнадцатый век, все смеялись над чудаком, который поверил, что Троя - не легенда, а реальный город. Он просто взял «Илиаду» как карту и начал копать. И нашел.

Тишина повисла в рубке. Даже Коваль, всегда скептичный, задумчиво постучал пальцем по подлокотнику.

— Хватит, — оборвал Коваль. — Через три месяца мы на месте. Проверим твою теорию лично. А пока, работаем по плану.

Глава 2.

Восемьсот сорок седьмые сутки полета.

«Пионер» вышел в расчетную точку, пятьдесят три астрономические единицы от Солнца, в самое сердце «Большого Пояса». Звезда здесь была просто яркой точкой, не дающей ни тепла, ни света. В иллюминаторах царила абсолютная, непроницаемая тьма.

— Объекты на радарах, — доложил Волков. — Много. Начинаю детальный анализ.

На голографической карте вспыхнули сотни точек. Разумовская увеличила изображение, и экипаж впервые увидел структуру: объекты висели строго по окружности, формируя гигантскую сферу.

— Это не пояс, — прошептала она. — Это сфера. Оболочка из ледяных глыб.

— В центре пустота, — добавила «Ариадна». — Ни одного объекта. Зона полной темноты.

— Сигнал, — перебил Громов. — Тот самый импульс. Он идет изнутри. Из пустоты.

— Есть визуальный контакт.

На главном экране, сквозь месиво ледяных обломков, проступило нечто. Это была не стена и не врата. Это были останки. Огромные, искореженные конструкции, вмороженные в лед. Угадывались гигантские арки, похожие на каркасы давно исчезнувших сооружений. Исполинские кольца, то, что когда-то вращалось, толкало, разгоняло. И среди этого, фигуры. Силуэты, отдаленно напоминающие человеческие, но высотой в километры, застывшие в вечном сне.

— Боже мой, — выдохнула Соболева. — Это город. Или флот. Что здесь произошло?

— «Ариадна», анализ сплава.

— Поверхностный слой, лед. Глубинный состав, сложные металлические сплавы. Преобладает медь и ее производные. Обнаружены структуры, напоминающие элементы силовых установок. Возраст материалов не поддается точному определению, они демонстрируют следы воздействия времени, не сопоставимого с известной историей человеческой цивилизации.

Волков сидел вцепившись в подлокотники. Он смотрел на экран и шевелил губами:

— Кронос... Кей...

— Дима, ты опять за свое? — резко спросил Коваль.

— Я не за свое. Я просто вспомнил, что читал. Титаны. Их сослали в Тартар. И поставили стражей — гекатонхейров, сторуких. А мы сейчас видим сферу из обломков и те фигуры...

— Которые двигаются параллельным курсом, — тихо добавила «Ариадна». — Объекты от пятисот метров до трех километров. Количество, не менее пятидесяти. Форма... отдаленно антропоморфная.

— «Ариадна», хватит пугать экипаж некорректными аналогиями, — оборвала Соболева, но пальцы её дрожали, когда она перезапускала сканеры.

Одна из теней приблизилась. Она не была видна четко, лишь массивное пятно, но форма угадывалась, туловище, десятки рук, тянущихся к кораблю.

— Всем замолчать. Не двигаться. Не включать ничего, — приказал Коваль.

Тень проплыла в нескольких сантиметрах от иллюминатора. Стекло покрылось инеем. Соболева зажмурилась. Её пальцы машинально сжались на гаечном ключе, который она всегда носила в кармане комбинезона, старый, замасленный. Она взяла его на всякий случай, когда полезла в технический отсек перед сменой, и так и не выпустила. Металл приятно холодил ладонь, напоминая, что есть ещё что-то простое и понятное в этом мире, где тени двигались сами по себе.

Когда тень ушла, в рубке повисла тишина. Слышно было только прерывистое дыхание.

— Это не лед, — выдавил Громов. — Это... они смотрят на нас. Я чувствую взгляд.

— Прекратите панику, — Коваль старался говорить ровно, но адамово яблоко дергалось. Он повернулся к Борисову: — Михаил, ты как?

Психолог открыл рот, но вместо ответа вдруг схватился за голову:

— Они... они говорят... нет, не словами... образами... я вижу... — он замолк, глядя в пустоту.

— Борисов!

— Я в порядке. — Психолог вытер пот со лба. — Это не телепатия. Это считывание. Они роются в нашей памяти. Мой прадед... я никогда не видел его фотографий, но я знаю, что это он. Я чувствую. И деревянный дом в Смоленской губернии. И модель... биплан, который я собирал в детстве, он летал надо мной, живой. Они показывают мне то, что я сам забыл.

Волков белый как мел:

— Они показали мне женщину. Я её никогда не встречал, но я понял — это моя прабабка по отцовской линии, которая умерла в блокаду. Они собирают информацию. О нас. О людях.

— Зачем? — спросила Разумовская.

— Чтобы понять, кто мы, — неожиданно твердо сказал Волков. — Помните мой рассказ про Тартар? Титанов сослали в бездну. Если это они...

— Дима, это дико, — перебила Соболева. — Мифы, это поэзия, а не руководство к действию.

— Поэзия? — Волков посмотрел на неё, потом перевел взгляд на ключ, который она всё ещё сжимала в руке. — Лена, ты сама реставрируешь часы восемнадцатого века. Для тебя эти шестеренки, просто механизмы. А для того, кто их сделал, они были и математикой, и искусством, и смыслом жизни. Почему мы не можем допустить, что за этими мифами стоит что-то реальное?

Соболева хотела возразить, но осеклась, глядя на свой ключ. Он вдруг показался ей не просто инструментом, а чем-то большим, связью с теми, кто умел превращать металл в жизнь.

— «Ариадна», — подал голос Громов, — есть контакт? Направленный сигнал?

— Фиксирую структурированное излучение. Перевод образов в вербальную форму дает последовательность: «Вы — первые, кто пришел сюда после... Вы носите в себе память. Мы ждали. Идите к нам».

Коваль посмотрел на экран, где во тьме двигались тени стражей. Потом на экипаж. Соболева всё ещё сжимала ключ, костяшки пальцев побелели. Разумовская шевелила губами, повторяя стихи, может быть, чтобы успокоиться, может быть, чтобы поймать ритм. Волков выглядел испуганным, но в его глазах горел огонь первооткрывателя.

— Хорошо, — сказал командир. — Мы подойдем ближе. Но соблюдать осторожность. Соболева, держи двигатели в режиме полной готовности к экстренному старту.

«Пионер» двинулся вперед, в объятия тьмы, а тени-стражи расступались перед ним, словно провожатые.

Глава 3.

Они нашли их через трое суток. Субъективно, через вечность. Гравитационное поле чудовищных масс здесь так искажало течение времени, что хронометры «Ариадны» фиксировали расхождение с бортовым временем в сотые доли секунды, но экипаж чувствовал это кожей. Казалось, они падают в бездну бесконечно долго.

Титаны не были спрятаны за вратами. Они парили в пустоте.

Огромные фигуры, скованные не цепями, а самим пространством. Они не были чудовищами в привычном смысле, они были тем, что люди назвали бы богами, если бы боги могли так страдать. Останки тел, вмерзшие в кристаллы времени. Вокруг них плавали обломки того, что когда-то было городами, кораблями, машинами. Целая цивилизация, застывшая в последнем мгновении своей агонии.

Но они не были мертвы. Когда «Пионер» приблизился, от фигур пошел свет, тусклый, пульсирующий в ритме, который каждый член экипажа ощущал как свое собственное сердцебиение.

И тогда пришел контакт.

Голос титанов не звучал в привычном смысле. Он прорастал прямо в сознании, минуя уши, минуя речь, сразу образами, чувствами, памятью.

«Вы слышали нас. Вы пришли. Мы ждали миллионы лет.»

Разумовская схватилась за виски, перед глазами разворачивались картины, которые невозможно было описать словами. Города с башнями до неба. Существа, похожие на людей и непохожие, парящие над облаками. Потом, война. Огненные столбы, падающие с неба. Крики. Бегство. И последний рывок, вверх, прочь, в ледяную пустоту.

«Мы те, кто жил на Земле до вас. Мы строили и творили, когда ваши предки были рыбами. А потом пришли они, наши дети.»

— Дети? — переспросил Коваль.

«Да. Мы создали их, будущих олимпийцев. Это был наш самый дерзкий эксперимент. Мы хотели существо, которое пойдет дальше нас, которое не будет бояться новизны, которое сможет мыслить со скоростью света. Мы вложили в них всё, что знали. И они превзошли нас. Они стали быстрее, сильнее, амбициознее. Но в этой скорости они потеряли то, что делало нас титанами, они потеряли память. Они забыли, что мы их создали. Они забыли, что мы были им родителями. Они увидели в нас не творцов, а препятствие.»

«Они назвали это свержением старых богов. Но это было не свержение, это было убийство прошлого. Они не просто победили нас в битве, они стерли нас из истории.»

Картины битвы мелькали перед глазами экипажа. Они увидели не только доблесть и отчаяние. Они увидели и другое, Океана, одного из старших титанов, который не захотел воевать. Он увёл свои воды в иной круг, заключив сделку с олимпийцами. Его не скинули в Тартар, он остался править в своём царстве, под надзором Посейдона. Титаны понимали его, война была страшной, но простить не могли. В их памяти это предательство горело до сих пор.

«Война расколола нас, — донеслась мысль титанов. — Не все были готовы умереть за свободу. Некоторые выбрали жизнь в клетке.»

А потом титаны показали самое страшное, как олимпийцы пришли к первым людям.

«Они не просто правили вами. Они переписали реальность. Они взяли нашу историю, правдивую, живую, и вывернули её наизнанку. Теперь Кронос означал не мудрого правителя, а пожирателя младенцев. Они учили ваших предков новой истории прямо у костров, шептали жрецам, вплетали ложь в песни. Истина умирала не в пламени, она умирала в ушах тех, кто слушал.»

Волков застонал, схватившись за голову. Он вспомнил всё сразу, картину Рубенса «Сатурн, пожирающий своего сына» — олимпийскую ложь, запечатленную в веках.

Экипаж увидел пещеры, где на стенах рисовали огромных тварей с лицами титанов. Увидел, как олимпийцы шепчут первым людям: «Те, кто был до нас, хотели вас сожрать. Они хотели, чтобы вы вечно ползали во тьме. Мы ваши спасители.»

«Они украли не нашу жизнь. Они украли вашу память о нас. Превратили нас в сказку для устрашения детей. Само наше имя стало проклятием. Вы до сих пор говорите „провалиться в тартарары“, даже не зная, что это реальное место, где мы мучаемся уже миллионы лет.»

Картина сменилась. Появилось лицо, не похожее на других титанов. Более молодое, дерзкое, с огнём в глазах.

«Но был среди нас один, Прометей. Он притворился, что принял сторону олимпийцев. Он сражался рядом с ними, чтобы выжить... и чтобы однажды украсть для вас огонь. Он не был предателем. Он был нашим посланником в стане врага, нашим голосом, который они не смогли заглушить. Пока мы гибли здесь, он нёс вашим предкам то, что олимпийцы хотели скрыть навсегда, знание. Огонь — это просто символ. Он нёс вам память. Он рискнул быть распятым на скале, чтобы вы не остались просто животными.»

А потом добавили то, от чего у Волкова перехватило дыхание:

«В каждом из вас есть частица нас. И частица олимпийцев. Но есть и искра Прометея, та самая, что толкает вас к звёздам, несмотря на страх и запреты. Вы, поле битвы, которое мы проиграли, но не исчезли. И вы, наша последняя надежда.»

— Но вы не исчезли, — выдохнула Разумовская. — Вы здесь. Вы посылали сигналы. Мы их ловили. Спутник ... ритмичные импульсы...

Тишина. А потом титаны показали.

Как миллионы лет назад, сразу после поражения, титаны пытались кричать. Они посылали импульсы во все стороны, отчаянные, мощные, ритмичные. «Мы здесь! Мы живы!»

Тысячелетия сменяли друг друга. Титаны слабели. Их крики становились тише, реже. Они поняли, никто не придет. Никто не услышит. Слишком далеко. Слишком холодно. Слишком поздно.

«Мы кричали миллион лет. Потом сто тысяч. Потом тысячу. Потом мы перестали кричать. Мы просто стучали. Раз в год. Раз в десять лет. Раз в столетие. Чтобы кто-то, если он когда-нибудь придет, понял, здесь есть ритм. Здесь есть мысль. Здесь есть те, кто ждет.»

Громов, связист, вдруг понял всё. Те самые импульсы, которые он ловил, они были не сообщением. Они были стуком умирающего в стену, когда сил уже нет кричать.

«А потом вы пришли. Маленький корабль. Шесть жизней. Вы, первые за столько лет.»

— Мы расскажем о вас, — твердо сказал Коваль. — Мы вернемся на Землю и расскажем всем. Ваша история не умрет.

Титаны помолчали. А потом в сознании экипажа возник образ, история, которую передают из уст в уста у ночного костра. С каждым пересказом слова меняются, детали путаются, смысл искажается. Через сотню пересказов от правды остается только смутный отголосок. Через тысячу, легенда, в которой уже не разобрать, где былое, а где вымысел.

«Вы расскажете. И вам, возможно, поверят. Пришлют новые корабли, новые экспедиции. Но пройдут годы, сменятся поколения учёных. Ваши слова обрастут толкованиями, сомнениями, домыслами. Каждый будет добавлять своё, искажать в угоду своей картине мира. А мы — не слова. Мы — жизнь, которая была. Жизнь нельзя пересказать, её можно только прожить. Чтобы знать нас, надо не услышать, надо стать.»

— Но, если вы можете передавать образы, почему бы просто не загрузить их в наш мозг? — спросил Волков. — Мы улетим и сохраним.

«Мы можем дать вам только тени. Отражения на воде. Чтобы передать всё, нужен приёмник, способный принять целое. Ваш мозг, слишком маленький сосуд для океана. Вы захлебнётесь. Сойдёте с ума. Умрёте.»

— Тогда зачем вы позвали нас? — крикнул Волков. — Чтобы мы просто посмотрели и улетели?

«Мы позвали вас, чтобы предложить выбор. Один из вас может остаться.»

Тишина. Шесть сердец забились чаще.

«Не для того, чтобы умереть. Для того, чтобы стать мостом. Мы медленно, бережно, год за годом будем расширять его сознание. Клетка за клеткой. Он будет жить в нас, а мы, в нем. Он перестанет быть человеком, но станет живым архивом. Наша память станет его памятью. Он будет помнить всё, запах утренней Земли, голоса матерей, музыку, которую мы играли детям. Он никогда не умрет, он станет частью нашей вечности.»

— А назад? — хрипло спросила Соболева.

«Назад нельзя. Слишком хрупка человеческая форма. Пройти это дважды, значит разрушить себя. Тот, кто останется, никогда не вдохнет воздуха. Никогда не обнимет другого человека. Он будет помнить всё, но только здесь, в этой тьме, с нами.»

Соболева, всё ещё сжимая в руке гаечный ключ, глухо спросила:

— Вы просите жертву.

«Мы просим память. Нам не нужны рабы. Нам не нужно ваше знание. У нас есть вечность, чтобы помнить своё. Но память, которая не передаётся, умирает. Мы говорили с пустотой миллионы лет. Пустота не отвечала. Вы, первые, кто пришёл. Вы, наш шанс не исчезнуть совсем. Не для того, чтобы вернуться, нам уже не вернуться. А для того, чтобы остаться в ком-то, кроме пустоты.»

— Почему обязательно остаться? — не отступал Волков.

Разумовская слушала, и в глазах ее загоралось понимание физика, которому предложили не теорию, а эксперимент.

— Они не могут передать всё дистанционно, — прошептала она. — Слишком узкий канал. Слишком большие потери. Нужен приемник внутри. Нужен тот, кто станет частью системы. Как в квантовой запутанности, чтобы передать состояние полностью, частицы должны быть связаны.

«Именно, — отозвались титаны. — Ты поняла.»

Разумовская встала. Глаза её горели тем огнём, который бывает у физиков, когда они видят разгадку главной тайны.

— Я согласна.

— Света, нет! — крикнула Соболева.

— Лена, я физик, — сказала Разумовская, не оборачиваясь. — Всегда искала ответы на вопросы, которые даже не умела задать. А они здесь. Если я могу стать частью этого знания, частью этой памяти, я хочу. Это не смерть. Это квантовый переход. Я растворюсь в них, а они во мне. Я буду знать всё. Абсолютно всё. Это стоит того, чтобы не увидеть больше Солнца.

Волков тоже поднялся:

— И я. Всю жизнь я восстанавливал прошлое по черепкам, по обрывкам текстов, по легендам, в которые никто не верит. А здесь, живое прошлое. Я хочу не просто узнать их историю, я хочу стать её частью. Я хочу, чтобы они не исчезли.

Коваль ударил кулаком по пульту:

— Вы оба сошли с ума! Командир запрещает! Это приказ!

— Леша, — Волков повернулся к нему, — твой приказ не властен над нашей душой. Ты командир корабля, а не нашей совести.

Борисов молчал всю сцену. Потом поднял глаза и тихо сказал:

— Я не могу. Не потому, что не хочу. Просто… Я учился помогать людям там, на Земле. Это моё дело. Моё место. Если я останусь, я предам не вас, я предам их. Тех, кто ждёт, что я вернусь и выслушаю. — Он помолчал. — А вы… вы можете. Вы свободны. И я не имею права вас останавливать.

Громов сидел за своим пультом, в наушниках, медленно снял наушники, повернулся. Лицо его было бледным, но глаза горели спокойным, ясным светом.

— Я знаю, кто должен остаться, — сказал он тихо.

Все уставились на него.

— Я, — просто ответил Громов. — Света, Дима, вы нужны там. Вы, свидетели. Вы будете говорить, писать, спорить. Вы сохраните память в мире людей. Волков, через мифы, через легенды, через культуру. Разумовская, через науку, через поиск истины.

— А ты? — спросила Разумовская.

— Мое дело всегда была связь и дешифровка. А это, самый великий шифр во Вселенной. Я могу стать не просто памятью, я могу стать голосом. Я буду передавать на Землю. Год за годом, век за веком. Сигнал пойдёт. Может, его поймают через сто лет, может, через тысячу. Но он пойдёт. И те, кто придёт после, услышат не просто стук, они услышат меня. А я скажу им: «Здесь есть те, кто ждёт. Здесь есть те, кто помнит. Не бойтесь».

— Паша, ты не выживешь там один, — прошептала Соболева. — У тебя нет запасов, нет...

— У меня есть они, — Громов кивнул на фигуры титанов. — Они обещали, что будут расширять моё сознание. Я не умру. Я буду жить в них, а они во мне. Но я смогу говорить. Я смогу передавать. Это моё предназначение.

Разумовская шагнула к нему:

— Паша, мы могли бы остаться вдвоём. Ты и я. Или ты и Дима. Зачем тебе одному?

— Света, — Громов взял её за руку, — вы нужны там. Кто-то должен вернуться и рассказать. Если останется двое, это будет красиво, но бесполезно.

Волков хотел возразить, но осекся. Он понял: Громов прав.

— Но почему ты, а не я? — спросил он. — Я тоже хочу остаться.

— Дима, ты реконструктор. Ты нужен там, где люди забывают прошлое. Ты будешь напоминать им, что мифы, не выдумки. Что за каждой легендой стоит реальность. А я.. я просто умею слушать тишину и слышать в ней ритм. Это редкий дар. Здесь он пригодится больше.

Он посмотрел на Коваля:

— Леша, ты командир. Твоя задача доставить их домой.

Коваль закрыл глаза. Потом открыл и хрипло произнес:

— Экипаж, голосование. Соболева?

— Против. — Голос инженера дрожал.

— Борисов?

— Воздержусь. Я не вправе решать за них.

— Разумовская?

— За. — Но она смотрела на Громова.

— Волков?

— За. — Он тоже смотрел на Громова.

— Громов?

— За. — Он улыбнулся.

Коваль выдохнул:

— Трое за, один против, один воздержался. Решение принято. — Он встал и подошёл к Громову. — Паша... ты дурак. Самый настоящий дурак.

— Знаю, — ответил Громов. — Но иногда только дураки делают то, что нужно.

Они обнялись.

— У тебя есть два часа, — инструктировала Соболева. — Запаса кислорода в скафандре на шесть часов, если будешь экономить. Температура скафандра продержится около суток. Потом... потом ты будешь зависеть от них.

Громов кивал, надевая скафандр. Соболева помогала ему, проверяла стыки, герметизацию. Руки её дрожали.

— Лена, — сказал он тихо, — отдай мне свой ключ.

— Что?

— Ключ. Тот самый, старый.

Соболева машинально вынула из кармана гаечный ключ, тёплый от её ладони, ещё земной. Громов взял его, повертел в руках, потом прикрепил к поясу скафандра.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы помнить, откуда я. Чтобы они знали, я не просто память. Я ещё и человек, который умел держать в руках железо. Который чинил механизмы, который любил возиться с шестерёнками. Это будет мой якорь. И ещё, это кусочек тебя. Ты всегда будешь со мной.

Соболева всхлипнула и обняла его. Громов гладил её по спине, чувствуя, как дрожит скафандр от её рыданий.

— Я буду стучать, — шепнул он ей на ухо. — Слушай ритм. Всегда. Когда услышишь знакомый стук, знай, это я. Я помню. Я жду.

Потом он подошёл к Разумовской и Волкову.

— Вы летите. Рассказывайте. Пусть даже никто не поверит сразу. Но вы будете знать. И я буду знать, что вы знаете.

— Паша... — начал Волков.

— Помни про Прометея, — перебил Громов. — Он тоже остался один, прикованный к скале. Но его помнят до сих пор. И меня будут помнить. Потому что вы не дадите забыть.

Он обнял Волкова, потом Разумовскую.

— Света, ты будешь искать истину. Ты найдёшь её. И ты поймёшь, что истина, это не формулы. Это вот это чувство, когда ты знаешь, что ты не один во Вселенной. Что до тебя были другие. И после тебя будут. И все мы, одно.

Она поцеловала его в прозрачный шлем.

— Я не прощаюсь, — сказала она. — Ты будешь в каждом сигнале, который мы поймаем.

Громов кивнул и шагнул в шлюзовую камеру. Обернулся в последний раз, поднял руку в перчатке скафандра и захлопнул люк.

— Шлюз загерметизирован, — доложила «Ариадна». — Внешний люк открыт. Выход разрешён.

— Паша... — прошептала Соболева, глядя на экран внешнего обзора.

Маленькая фигурка в белом скафандре отделилась от корабля и поплыла в сторону пульсирующих огней. Титаны медленно приближались, их свет становился ярче.

— Он идёт к ним, — сказал Коваль. — «Ариадна», готовность к экстренному старту.

— Есть готовность.

— Ждём.

Громов плыл в пустоте. Вокруг него сгущалась тьма, но впереди разгорался свет. Он чувствовал, как титаны касаются его сознания, осторожно, вопросительно.

«Ты готов?»

«Я готов. Но прежде, чем мы начнём... у меня есть просьба.»

«Говори.»

«Мои друзья улетают. Они унесут с собой только слова и образы, которые вы уже дали. Но этого мало. Можно ли дать им что-то большее? Не всю память, они не выдержат. Но хотя бы... хотя бы чувство? Чтобы они унесли с собой не просто знание, а ощущение? Чтобы помнили не умом, а сердцем?»

Тишина. Потом титаны ответили:

«Ты просишь о прощальном даре. Это возможно. Мы пошлём им сгусток самых сильных наших эмоций, любовь к жизни, боль потери, надежду на память. Это не сведёт их с ума, но оставит след навсегда. Ты согласен?»

«Да. Пошлите. Пусть знают, что мы не зря.»

«Хорошо. А теперь — иди к нам. Мы ждём.»

Громов сделал последний глоток воздуха из баллона и выключил подачу кислорода. Теперь он был полностью в их руках.

И тогда титаны открылись.

В рубку «Пионера» ворвалась волна. Не звук, не свет, чистая эмоция, сгусток миллионов лет жизни, сжатый в одно мгновение.

Разумовская закричала и схватилась за виски, но это была не боль. Это было нечто иное. Она вдруг почувствовала запах утренней Земли, свежей, влажной, живой, какой она была миллионы лет назад, когда по ней ещё не ступала нога человека. Она услышала голоса детей титанов, звонкие, счастливые, играющие в садах под двумя лунами. Она ощутила тепло материнских рук, страх перед битвой, горечь поражения и бесконечную, вселенскую усталость после тысяч лет молчания.

Волков упал на колени. По его лицу текли слёзы, но он улыбался. Он видел лица, не отдельные лица, а целый народ, улыбающийся ему, прощающийся с ним, благословляющий его.

Соболева вцепилась в пульт, но сквозь пальцы чувствовала не холодный металл, а тепло старого гаечного ключа, который теперь был там, с Громовым. И ей показалось, что ключ загудел, тихо, ритмично, в такт её сердцу.

Борисов заплакал, впервые за много лет. Он понимал, это не просто образы, это прощание.

Даже Коваль, всегда сдержанный, почувствовал, как к горлу подступил ком. Он не видел картин, но ощутил, всем телом, каждой клеткой, что они не одни. Что за ними кто-то смотрит, кто-то желает им доброго пути.

А потом волна схлынула. Осталась только тишина и маленькая фигурка в белом скафандре, которая уже почти слилась со светом.

— Они... они прощаются... — выдохнула Разумовская. — И принимают его. Этот дар, чтобы мы помнили. Всегда.

— Уходим! — скомандовал Коваль, продираясь сквозь накатившую слабость. — Соболева, полный вперёд!

«Пионер» рванул прочь, уходя от гравитационных завихрений. Взвыла сирена, корабль тряхнуло. А на экране внешнего обзора свет титанов медленно угасал, превращаясь в далёкую точку.

И тогда пришёл первый сигнал.

«Ариадна» зафиксировала ритмичный импульс, слабый, но чёткий. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

— Это он, — прошептал Волков. — Паша. Он стучит.

— Частота импульса совпадает с ритмом его сердца, — добавила «Ариадна». — Источник, в центре скопления.

— Он жив, — выдохнула Соболева. — Он с ними. И он стучит.

Громов стучал. Теперь всегда.

В рубке долго молчали. Каждый переживал прощальный дар по-своему. Разумовская вдруг тихо заговорила:

— Знаете, что я сейчас поняла? Они не хотели нас напугать или заставить. Они просто... очень хотели, чтобы их кто-то вспомнил. Не как богов, не как чудовищ. А как тех, кто жил, любил, растил детей и смотрел на звёзды. Как мы.

— Как мы, — эхом отозвался Волков. — Только наоборот. Они смотрели на звёзды и видели пустоту. А мы смотрим и видим их.

Коваль перевёл дыхание и положил руки на пульт управления.

— Курс домой, — сказал он. — «Ариадна», проложи обратный маршрут.

— Курс проложен. Время в пути, два года и пять месяцев.

— Принято. Полетели.

«Пионер» развернулся и начал медленный разгон. А позади, в черноте, всё слабее, но всё ещё различимо, звучал ритмичный стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

«Я здесь. Я с ними. Я помню. Я буду стучать всегда...»

Эпилог

Земля.

«Пионер» вернулся через пять лет. Искажение времени в Тартаре съело полгода их жизни. Из шестерых вернулись пятеро.

«Ариадна» уже на подлете к Земле расшифровала последнее сообщение Громова.

«Они не страшные. Они красивые. Мы теперь одно. Я вижу Землю такой, какой она была. Леса по колено. Горы, касающиеся неба. Две луны. Я слышу их музыку. Я разгадал код. Это не язык — это музыка сфер. Я теперь часть оркестра. Я дома. Я вижу Прометея... он улыбается мне. Скажите Лене, её ключ теперь часть меня. Скажите всем, мы не одни. Мы никогда не были одни. Прощайте. Не забывайте».

Экипаж вернулся. Но рассказывать правду оказалось труднее, чем пережить её.
Сначала они пробовали. Волков выступал на научных семинарах, ему вежливо кивали и советовали отдохнуть. Разумовская показывала расчёты, их называли «артефактами гравитационного воздействия». Соболева молчала, она знала, что ключ, ушедший с Громовым, не доказательство, а только её личная боль.

Правда была слишком огромной. Слишком страшной для тех, кто не слышал стука. И слишком похожей на безумие.

В официальных отчётах осталось: «гравитационная аномалия», «пространственно-временной пузырь», «неопознанные объекты». Ни слова о титанах. Ни слова об олимпийцах.

Комиссия по расследованию гибели Громова заседала три дня. Экипажу вежливо кивали, записывали показания, сверяли графики. На четвёртый день им предложили подписать «уточнённую версию событий». Громов, погиб при разгерметизации скафандра в результате нештатной ситуации. Аномалии — помехи и сбои аппаратуры. Общие сны — следствие длительной изоляции и стресса. Коваль рвал бумагу два раза. На третий подписал. Потому что понял, правду здесь не ждут. Остальные поставили подписи молча.

Но по ночам им снились сны. Не кошмары, а сны. Падение в бездну, но не страшное, а похожее на возвращение домой. Голоса, зовущие из темноты, и в этих голосах не было угрозы, только бесконечная усталость и надежда, что их кто-то помнит.

Разумовская ушла из науки. Она написала книгу, которую никто не хотел издавать, о том, что мифы не врут, просто мы разучились их читать. Что боги — не выдумка, а искажённая память. Иногда она ловила себя на том, что выстукивает пальцами ритм, тук-тук-тук, тук-тук-тук, и улыбалась.

Волков вернулся к полётам. Но перед каждым стартом долго смотрел в чёрное небо и шевелил губами, беззвучно повторяя древние имена: Кронос, Кей, Фемида, Мнемозина — богиня памяти. Та, которую олимпийцы хотели уничтожить первой. И Прометей — тот, кто обманул победителей.

Соболева хранила память о ключе. У неё не осталось его, он был там, с Громовым. Но иногда по ночам ей казалось, что она слышит стук, тихий, ритмичный, идущий издалека.

Коваль получил повышение. Сидел в кабинете, смотрел на экраны, где мигали тысячи точек — спутники, зонды, корабли. И думал: сколько из них однажды поймают сигнал? И что они выберут — жизнь или память? И можно ли их вообще разделить?

Радиотелескопы продолжали слушать космос. Иногда они ловили странные импульсы из «Большого Пояса». Их архивировали и убирали в базах данных.

А на краю Солнечной системы, за ледяной стеной, в абсолютной тьме, парили те, кто помнил. Они больше не кричали. Они не стучали. Они слушали.

Потому что теперь у них был голос. Голос человека по имени Павел Громов.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

«Я здесь. Я с вами. Я помню. Мы никогда не будем одни».

Кто-то должен помнить.

И Громов помнил. Теперь всегда.