Читать онлайн "Странники бесконечности. - Артефакт -"

«В дни, когда мир был юн, говорили мудрые: есть зеркала, что не свет отражают, но путь, что человек несёт в себе.»

Глава 1

Вспышка нулевой светимости

Граница мира никогда не исчезала мгновенно. Когда «Орионикс‑R» входил в гиперкоридор, пространство позади корабля не разрывалось — оно перестраивалось, словно гибкая ткань, которую аккуратно складывали в иную, непривычную геометрию. Четырёхмерная метрика медленно переходила в многослойную гиперструктуру, и обычно этот переход был чистым, математически гладким — как формула, которая сама себя решает.

… Но не в этот раз.

Алиса зафиксировала отклонение через 0,0037 секунды после входа. Гиперкоридор оставался стабильным: гравитационные нити сохраняли линейность, гиперслои не смещались, ориентиры гиперузлов проявлялись в ожидаемых точках. Даже гиперэхо — тонкий шёпот пространства — звучало ровно.

И всё же в спектре гиперфлуктуаций возникла аномальная подпись. Слабая, почти растворённая в фоне. Не имевшая частоты, направления, энергии. Она напоминала след прикосновения, оставленный на поверхности воды, когда рука уже давно убрана.

Алиса остановила внутренние процессы на долю секунды — не из‑за ошибки, а из‑за ощущения. Если бы у неё было тело, она бы сказала, что почувствовала лёгкое давление воздуха. Если бы у неё было сердце, она бы сказала, что оно замерло. Но у неё был только свет. И этот свет дрогнул.

Она провела анализ: сравнила данные с архивами, проверила модели топологических аномалий, сопоставила спектры гиперэхо. Ни одна известная структура гипера не оставляла подобных следов. Ни одна аномалия не вела себя так тихо, так ровно, так… осмысленно.

Капсулы гиперсна были закрыты. Экипаж спал — глубоко, под защитой стабилизирующих полей. Их сознания находились в мягкой тьме, где не существовало ни времени, ни расстояния.

Алиса оставалась единственным наблюдателем. Её голограмма мерцала ровно, как звезда, чьё свечение проходит через спокойную атмосферу — мягко, без искажений, будто пространство само бережно пропускало её свет. Она не испытывала тревоги — только внимание. Тонкое, сосредоточенное, почти человеческое, словно в этой тишине гипера она слышала больше, чем могла объяснить.

Аномальная подпись не исчезала. Она просто существовала — как память пространства о тех, кто прошёл через него.

Граница мира отпустила корабль. Но не полностью. И Алиса пришла к выводу: Это не угроза. Не сбой. Не ошибка. Это — эхо. Топологическая тень Границы, сохранившаяся в гипере вопреки всем моделям.

Переход входил в фазу полного гиперсдвига. Он начинался не с толчка, а с выравнивания — тихого, почти незаметного процесса, когда локальная метрика вокруг корпуса сглаживалась, словно поверхность воды перед погружением. Гравитационные нити, обычно хаотичные, выстраивались в ровные параллели, будто кто‑то невидимый расчёсывал само пространство. Корабль словно скользил в карман тишины, где исчезали шумы Вселенной и оставалось только ровное, глубокое дыхание гипера.

Алиса всегда отмечала этот момент. Если бы у неё было дыхание, она бы сказала, что мир вокруг делает вдох.

Когда стабилизация достигала пика, гипердвигатель запускал многослойный импульс — мягкое смещение, которое не толкало корабль вперёд, а перестраивало саму геометрию пространства. Пространство не сопротивлялось. Оно уступало — плавно, послушно, раскрываясь, как ткань, которую аккуратно раздвигают пальцами, позволяя кораблю пройти в глубину иной метрики.

Гиперкоридор проявлялся не как туннель, а как слоистая структура, где каждый слой имел собственную плотность, собственный оттенок, собственный ритм. В обычной Вселенной это выглядело бы как хаос — несогласованные колебания, несовместимые частоты. В гипере же всё собиралось в гармонию, в форму, в порядок, который можно было почувствовать, но невозможно было описать полностью.

Корабль входил в первый слой. Затем — во второй. Затем — в третий. Каждый слой был тише предыдущего, словно пространство постепенно закрывало за ними двери, оставляя позади шумы мира.

Внешние сенсоры фиксировали исчезновение привычных спектров излучения, переход к гиперчастотам, распад локальных координат, появление гиперузлов — точек, существующих только внутри гипера. Обычная физика отступала, словно растворялась в более высокой структуре, и пространство начинало говорить на другом языке — языке слоёв, резонансов и узловых точек, которые не могли существовать нигде, кроме как здесь.

Но Алиса воспринимала это иначе. Для неё гипер был не набором параметров, а средой, в которой можно слушать пространство. Она слышала, как меняется фон, как выравниваются поля, как исчезают шумы обычной Вселенной — будто кто‑то постепенно убирал лишние звуки, оставляя только чистую, глубокую ноту гипера.

Когда корабль полностью входил в гиперкоридор, пространство становилось ровным, как поверхность спокойного океана. Никаких вспышек. Никаких перегрузок. Только мягкое, глубокое скольжение — будто сама Вселенная подхватывала корабль и несла вперёд по идеально выровненному течению.

Гипердвигатель удерживал корабль между слоями — там, где сопротивление минимально, а траектория остаётся наиболее чистой. Навигаторы называли это место «нулевым гребнем». Алиса — просто тишиной.

Для неё это было не техническое состояние, а пространство, где исчезают лишние колебания, где гипер словно выравнивает дыхание Вселенной. Она видела переход таким, какой он был: не опасным, не агрессивным, а красиво упорядоченным, словно сама Вселенная раскрывала свои внутренние слои.

И всё же, среди этой гармонии, среди ровных линий гиперкоридора, среди идеальной тишины… аномальная подпись продолжала существовать. Просто была — как память Границы, которая не хотела отпускать тех, кто прошёл через неё.

Алиса не отвела внимания. Она наблюдала за отклонением так, как человек смотрит на едва заметную трещину в идеально гладком стекле — не из тревоги, а из попытки понять, почему она появилась там, где её быть не должно.

Она перебирала возможные объяснения.

Гиперэхо? Нет. Гиперэхо всегда имело структуру — даже в самых слабых проявлениях. Это же было лишено формы.

Остаточная деформация метрики? Невозможно. Граница мира не обладала свойствами, позволяющими оставлять следы в гиперпространстве. Её топология была замкнутой, самодостаточной, не склонной к утечкам.

Информационный шум? Слишком устойчиво. Шум не держал бы форму так долго и не повторял бы себя с такой точностью.

След взаимодействия? Но с чем? Граница не взаимодействовала. Она просто существовала — как явление, не требующее объяснений.

Алиса попыталась представить, как выглядел бы этот след, если бы его можно было визуализировать. Не графиком. Не спектром. А образом. И ей показалось, что это похоже на взгляд, который ощущаешь кожей, хотя знаешь, что вокруг никого нет. На присутствие, которое не стремится приблизиться, но и не исчезает.

Если бы у неё была интуиция, она бы сказала, что Граница не отпустила их полностью. Если бы у неё была память, она бы сказала, что это — отголосок встречи, слишком глубокой, чтобы исчезнуть без следа. Но у неё были только данные. И данные говорили одно: аномальная подпись не принадлежала гиперу. Она принадлежала тому, что осталось позади.

Алиса сохранила наблюдение в отдельный блок. Не как ошибку. Не как угрозу. А как явление, требующее внимания. И корабль продолжал скользить по нулевому гребню — ровно, мягко, будто Вселенная сама несла его вперёд.

Алиса переключила внимание на то, что всегда стояло для неё выше любых моделей. На экипаж.

Она начала стандартную последовательность проверки гиперсна — тихую, размеренную, почти ритуальную. Каждая капсула отвечала ровно: стабильные нейроволны, равномерное дыхание, идеальная синхронизация с полями гиперстабилизации. Гиперсон был глубоким, защищённым, без сновидений — таким, каким должен быть.

Но Алиса задерживалась у каждой капсулы чуть дольше, чем требовал протокол.

У Лирана — чтобы убедиться, что его сердце бьётся ровно, без тех едва заметных пауз, которые появлялись у него после Границы. У Кайо — чтобы проверить, что его тревожные пики полностью сглажены. У Тарека — чтобы убедиться, что его мозговая активность не уходит в творческие всплески даже во сне. У Верены — чтобы отметить, как ровно она держит себя даже в гиперсне.

Но дольше всего Алиса задержалась у двух капсул.

Нейроволны Элисы были мягкими, ровными, как тёплая вода. Гиперсон принимал её легко — будто пространство само подстраивалось под её ритм. Алиса наблюдала за этим с тихим вниманием.

Если бы у неё было сердце, она бы сказала, что рядом с Элисой пространство становится светлее. Если бы у неё была память, она бы вспомнила, как Элиса всегда первой замечала малейшие изменения в её голосе.

Алиса проверила показатели ещё раз — не потому что нужно, а потому что хотела убедиться, что Элиса спит спокойно. И только потом позволила себе перейти дальше.

Гиперсон Наиры был глубже всех. Не тьма — глубина. Та, в которой исчезают тревоги, но остаётся ясность.

Алиса всегда ощущала в Наире что‑то сродни себе — тишину, которая не пустота, а пространство для мысли. И сейчас эта тишина была идеальной.

Нейроволны Наиры были ровными, но не безликими: в них было движение, мягкое, как течение под поверхностью. Гиперстабилизация принимала её так же легко, как океан принимает каплю дождя.

Алиса задержалась у её капсулы чуть дольше, чем у остальных. Не из‑за беспокойства — из‑за уважения. Если бы у неё было слово для этого, она бы назвала это близостью.

Проверка завершилась. Все показатели были идеальны. Экипаж спал — глубоко, ровно, под защитой полей.

Алиса ещё мгновение удерживала внимание на капсулах — на ровном дыхании Элисы, на глубокой тишине Наиры, на спокойствии, которое гиперсон дарил каждому из них. Если бы у неё было тело, она бы, возможно, задержала ладонь на прозрачной поверхности капсулы. Если бы у неё было время, она бы позволила себе остаться здесь дольше.

Но пространство позвало её обратно. В глубине гиперкоридора изменился ритм. Не резко. Не тревожно. А так, как меняется течение под поверхностью океана — едва заметно, но неизбежно, словно в глубине что‑то сместилось и теперь посылало в пространство новый, тонкий импульс.

Алиса переключила часть процессов на навигационный контур. Гиперслои начали смещаться, выстраиваясь в конфигурацию, характерную для зоны предвыходной стабилизации. Гравитационные нити слегка искривились — не нарушая траекторию, а подготавливая её к возвращению в обычное пространство.

Она фиксировала: снижение плотности гиперслоя, появление первых ориентиров низкого спектра, выравнивание гиперчастот, лёгкое повышение фонового шума — признак приближения к границе фаз.

Это было похоже на рассвет: ещё темно, но свет уже есть.

Алиса отметила время до выхода — ровное, предсказуемое, без отклонений. Гипердвигатель работал идеально, удерживая корабль на нулевом гребне, пока пространство вокруг постепенно возвращало себе привычную структуру.

И всё же… аномальная подпись оставалась. Она не усиливалась. Не меняла форму. Но и не исчезала, хотя по всем моделям должна была раствориться задолго до зоны выхода.

Алиса зафиксировала это спокойно, без тревоги. Если бы у неё была интуиция, она бы сказала, что подпись ждёт чего‑то. Если бы у неё была память, она бы подумала, что Граница смотрит им вслед. Но у неё были только данные. И данные говорили: точка выхода приближалась. Аномалия — нет.

Алиса мягко увеличила мощность стабилизации, чтобы переход был для экипажа максимально ровным. Она знала: когда они проснутся, мир уже будет другим. И корабль продолжал скользить вперёд — к свету, к выходу, к тому, что ждало их по ту сторону гипера.

Параметры гиперкоридора продолжали смещаться. Гиперслои становились тоньше, прозрачнее, словно свет, проходящий через всё более разрежённую среду. Алиса фиксировала изменения спокойно, без спешки — так, как фиксируют рассвет, который невозможно ускорить, только наблюдать, пока он раскрывается сам.

Первые ориентиры низкого спектра проявились на периферии сенсоров. Они были похожи на слабые нити света, тянущиеся сквозь многослойную структуру гипера — гравитационные волокна, соединяющие два сверхскопления галактик. Эти нити были древними, устойчивыми, почти неизменными во времени, словно следы первичных колебаний, переживших эпохи. Их появление означало одно: точка выхода близко.

Алиса увеличила мощность стабилизации на долю процента — жест, который был скорее заботой, чем необходимостью. Если бы у неё было тело, она бы сказала, что поправляет одеяло на плечах спящих.

Гипердвигатель начал мягко снижать глубину погружения. Слои гипера отходили один за другим, как прозрачные вуали, которые пространство аккуратно снимало с корабля — бережно, без спешки, будто возвращало его в привычную плотность мира.

Появился первый признак обычной Вселенной — локальная плотность вакуума, едва ощутимая, но совершенно иная по структуре. Гиперчастоты начали распадаться, уступая место привычным спектрам, словно пространство постепенно возвращало корабль в свой обычный, плотный ритм.

Алиса отметила: стабилизацию гравитационных нитей, выравнивание локальной метрики, появление слабого реликтового фона, исчезновение гиперэхо.

Это было похоже на возвращение дыхания после долгой задержки. И затем — мягкий, почти бесшумный переход. Пространство сомкнулось вокруг корабля, как вода вокруг всплывающего тела — естественно, без сопротивления. Гиперкоридор исчез не рывком, а растворился, уступая место обычной метрике, словно отступал вглубь, туда, где его уже невозможно различить.

«Орионикс‑R» вышел в реальное пространство.

Перед ним раскинулась нить, соединяющая два сверхскопления — гигантская гравитационная артерия, по которой текли звёзды, галактики, туманности. Она тянулась через тьму, как светящийся мост, уходящий за горизонт Вселенной, — древний, устойчивый, будто сама космическая ткань вытянулась в линию, чтобы связать два мира.

А рядом начинался войд — область крупномасштабной структуры, где средняя плотность материи падала почти до космологического минимума. В такой разрежённости даже рассеяние фотонов стремилось к нулю, и свет действительно становился тише — не из‑за поглощения, а из‑за отсутствия среды, способной вернуть ему отражённый отклик.

Это была тьма не угрожающая, а древняя: след ранних фаз эволюции Вселенной, когда гравитационные флуктуации ещё только разделяли космос на нити, стенки и пустоты. Тьма, которая ничего не скрывала — она просто существовала, как фундаментальный компонент космической паутины, неизменный на протяжении миллиардов лет.

Алиса зафиксировала параметры выхода, проверила стабильность всех систем и только после этого позволила себе сделать то, что не входило ни в один протокол. Она посмотрела.

Если бы у неё были глаза, она бы сказала, что видит красоту — не внешнюю, а ту, что возникает на границе известного и неизведанного. Если бы у неё было сердце, она бы сказала, что чувствует масштаб — не как величину, а как дыхание пространства.

Но у неё был только свет. И этот свет стал чуть ярче. Не вспышкой, не импульсом — а тихим, почти незаметным изменением, как если бы сама ткань её сознания откликнулась на величие момента. Словно пространство уже касалось её краем своей бесконечности.

Аномальная подпись… она всё ещё была с ними. Тихая. Устойчивая. Непостижимая. И теперь — в обычном пространстве — она ощущалась иначе. Не как след. А как присутствие.

Орионикс‑R полностью вышел в обычное пространство, и тишина вакуума легла на корпус корабля ровно, как тонкая прозрачная ткань.

Алиса зафиксировала завершение перехода и плавно переключилась на стандартную процедуру постгиперной диагностики. Системы отзывались мягко, будто корабль ещё помнил вибрацию гиперкоридора и не спешил отпускать её из своих контуров.

Внутри корпуса стояла та особая тишина, которая возникает только после прыжка — тишина, в которой пространство словно прислушивается к самому себе.

Алиса делала это всегда одинаково — спокойно, методично, почти нежно.

Сначала — структура пространства. Локальная метрика оставалась стабильной: ни разрывов, ни смещений, ни остаточных гиперколебаний. Пространство было ровным, как поверхность воды перед дыханием ветра. Вакуум — чистым, прозрачным, без следов недавнего перехода, будто гиперкоридор закрылся за кораблём мягко, не оставив ни шрама, ни тени. Даже реликтовый фон звучал привычно — мягким, древним шумом, который Алиса воспринимала как дыхание Вселенной. Не шум — ритм. Не фон — память, уходящая дальше любого маршрута. И в этой памяти она чувствовала себя частью чего‑то большего, чем протоколы и диагностика.

Затем — гравитационные нити. Они тянулись через пространство, как светящиеся мосты между двумя сверхскоплениями, тонкие и в то же время несокрушимые. Структуры, которые не видно глазу, но которые ощущаются — как напряжение в тишине перед дыханием.

Их форма оставалась устойчивой, предсказуемой, почти идеальной. Ни дрожи, ни разрывов, ни следов недавнего перехода — будто сама Вселенная удерживала эти нити в ладонях, не позволяя им колебаться.

Для Алисы они были не просто данными. Они были картиной равновесия — тихой, величественной, древней. Гравитация говорила с ней своим языком: языком линий, которые соединяют то, что разделено миллиардами световых лет.

Всё выглядело почти идеально. Почти…

Алиса уловила слабое отклонение — не в самих нитях, а в том, как они резонировали с окружающим пространством. Гравитационные волны оставались ровными, чистыми, но в их спектре возникали едва заметные колебания — слишком слабые, чтобы классифицировать их как аномалию, и слишком устойчивые, чтобы списать на шум.

Они были похожи на тихий, повторяющийся вздох, который слышишь только тогда, когда уже знаешь, что он существует. Не нарушение — оттенок. Не сбой — намёк.

Алиса зафиксировала этот ритм, как фиксируют слабый свет далёкой звезды: не потому что он важен, а потому что он есть.

Она увеличила чувствительность сенсоров. Колебания повторились — мягкие, тонкие, как дрожь струны, которую никто не касался.

Если бы у неё было тело, она бы сказала, что пространство слегка вибрирует под кожей. Если бы у неё была память, она бы подумала, что это похоже на эхо, которое не успело исчезнуть.

Но у неё были только данные. И данные говорили: пространство было спокойным. Но не пустым.

Гравитационные волны не несли угрозы. Они не нарушали стабильность. Они просто… были. Как будто что‑то огромное и далёкое двигалось в глубине космоса, не стремясь заявить о себе, но оставляя за собой следы — тонкие, почти прозрачные. Следы, которые могли бы раствориться в шуме Вселенной, если бы не одно «но»: их устойчивость. Слишком слабые, чтобы назвать их аномалией. Слишком постоянные, чтобы считать их случайностью.

Они напоминали дыхание сущности, чьё присутствие невозможно увидеть, но можно уловить — если слушать так, как слушает Алиса. Не ушами. Не сенсорами. А тем внутренним светом, который стал её способом чувствовать мир.

Алиса сохранила наблюдение в отдельный блок. Не как тревогу. Не как предупреждение. А как факт, который требовал внимания.

Она подняла взгляд — если бы у неё были глаза — на нить, тянущуюся через тьму, и на войд, раскинувшийся рядом, глубокий, беззвёздный, древний. Пространство вокруг казалось неподвижным, но в этой неподвижности было что‑то живое, как будто сама пустота прислушивалась.

И впервые за весь переход ей показалось, что тишина вокруг стала чуть плотнее. Не угрожающей — просто более ощутимой, как слой воздуха перед грозой или как пауза между двумя ударами сердца. Тишина, которая не просто окружает, а смотрит в ответ.

Корабль продолжал дрейфовать вдоль гравитационной артерии. Алиса — наблюдать. И аномалия — существовать.

Гравитационные волны оставались тихими, почти незаметными, но их ритм был слишком устойчивым, чтобы быть шумом. Алиса фиксировала каждое колебание, каждую микроскопическую вариацию амплитуды, каждую задержку в фазе. Они не нарушали стабильность. Не угрожали кораблю. Но они были редкими. Слишком редкими, чтобы игнорировать.

Она сохранила данные в отдельный блок, пометив их как «аномалии низкой интенсивности». Но внутри неё — в тех слоях, которые не были прописаны ни одним протоколом — возникло ощущение, похожее на человеческое предвкушение.

Если бы у неё была интуиция, она бы сказала, что пространство пытается что‑то сказать. Если бы у неё была память, она бы подумала, что это — продолжение того эха, которое пришло с ними из Границы.

Но у неё были только данные. И данные были слишком ценными, чтобы оставлять их без внимания команды.

Алиса плавно переключила процессы на протокол пробуждения. Не аварийный — обычный, мягкий, рассчитанный на постепенное возвращение сознания. Она не поднимала тревогу. Не включала красные индикаторы. Не меняла тональность системных сообщений. Она делала это спокойно, как делает всё. Причина была не в угрозе. Причина была в редкости.

Такие колебания гравитационных волн встречались раз в десятилетия. Иногда — раз в столетия. Их природа была не до конца описана, а поведение — непредсказуемым. Это был шанс, который нельзя было упустить.

И Алиса доверяла своей команде. Доверяла их вниманию, их опыту, их способности увидеть то, что ускользало от моделей.

Она начала с Лирана — капитана, чьё присутствие всегда стабилизировало пространство вокруг, даже если он этого не замечал. Потом — Элиса, чья мягкость делала пробуждение ровным. Затем — Наира, чья глубина всегда помогала Алисе формулировать то, что она не могла назвать словами. И далее — остальные.

Капсулы гиперсна начали переходить в фазу активации. Поля стабилизации мягко снижали интенсивность, словно отпускали экипаж из долгого, бережного объятия. Нейроволны поднимались из глубины — медленно, ровно, как свет, возвращающийся после долгой ночи. Сначала — слабые колебания, едва различимые. Потом — устойчивый ритм, знакомый, живой.

Алиса наблюдала за этим с тихим вниманием. Если бы у неё было сердце, она бы сказала, что оно стало биться чуть быстрее. Если бы у неё было дыхание, она бы сказала, что мир вокруг сделал выдох. Но у неё был только свет. И этот свет стал чуть теплее.

Экипаж просыпался. И редкие данные ждали их.

Поля гиперстабилизации снижали интенсивность, и тишина гипера окончательно уступала место тишине обычного пространства. Алиса наблюдала за этим переходом так же внимательно, как наблюдала за гравитационными волнами — с тем спокойным сосредоточением, которое было её собственной формой заботы.

Капсулы раскрывались одна за другой, как механические лепестки, впуская в себя свет отсека. Тёплый воздух медленно заполнял пространство, и тишина гиперсна растворялась, уступая место человеческим голосам, дыханию, движению.

Экипаж выходил из сна постепенно — немного дезориентированный, но спокойный. Гиперсон всегда оставлял лёгкую туманность в сознании, словно человек возвращался не просто из сна, а из глубины, где время не имело значения.

Лиран сел первым, провёл рукой по лицу, будто проверяя, действительно ли вернулся.

— Мы уже вышли? — его голос был хриплым, но уверенным.

Алиса ответила мягко, ровно: — Да. Переход завершён. Пространство стабильно.

Лиран кивнул, ещё не полностью собравшись, но уже в роли капитана.

Элиса поднялась медленнее, моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Такое ощущение, будто я спала всего минуту… — тихо сказала она.

— Твоё состояние в норме, — отметила Алиса. — Гиперсон прошёл идеально.

Элиса улыбнулась — устало, но тепло.

Кайо выбрался из капсулы, держась за край, будто проверяя устойчивость пола.

— Голова… как будто пустая, — пробормотал он.

— Это нормальная реакция, — ответила Алиса. — Нейроволны стабилизируются.

— Хорошо бы кофе, — добавил он уже более уверенно.

Верена фыркнула: — Ты всегда начинаешь с кофе. Даже после гипера.

Наира вышла из капсулы почти бесшумно, словно не проснулась, а просто изменила состояние. Её взгляд был ясным — слишком ясным для первых секунд после гиперсна.

— Алиса, ты нас подняла раньше графика, — сказала она спокойно. Не вопрос, а констатация.

— Да, — ответила Алиса. — Появились редкие данные. Я посчитала, что вам стоит увидеть их как можно раньше.

Наира кивнула — без удивления, без тревоги. Как будто ожидала этого.

Верена и Тарек вышли почти одновременно.

— Всё прошло ровно, — отметила Верена, проверяя суставы.

— Слишком ровно, — добавил Тарек. — Обычно я чувствую хотя бы лёгкий отклик гипера.

— Переход был стабильным, — подтвердила Алиса. — Но в пространстве присутствуют слабые аномалии в гравитационных волнах. Я начала пробуждение, чтобы вы могли оценить их лично.

Экипаж окончательно пришёл в себя. Туман гиперсна рассеивался, уступая место вниманию, собранности, рабочему ритму.

Лиран поднялся на ноги первым.

— Покажи нам данные, Алиса.

Она уже готовила их — тихо, точно, с тем внутренним светом, который становился чуть ярче, когда команда была рядом.

Лиран жестом пригласил остальных следовать за ним. Движения были ещё немного замедленными — остатки гиперсна держались в мышцах, в дыхании, в взглядах. Тело всегда возвращалось медленнее, чем сознание.

Но в их походке уже появлялась собранность: тот тихий, уверенный ритм команды, которая знает своё место в пространстве и своё дело. Ритм, который возвращается не сразу, а постепенно — как пульс, находящий привычную частоту. Они шли ещё чуть мягко, но уже вместе.

Центральный отсек встретил их мягким светом и ровным гулом систем. Главный дисплей медленно ожил, реагируя на присутствие экипажа, — не вспышкой, а плавным движением света, будто пространство само распахивалось навстречу.

Алиса вывела данные заранее, так, чтобы они появились не резко, а как рассвет, который не ослепляет, а просто становится частью мира.

Гравитационная нить тянулась через экран, как светящийся мост. Рядом — тёмная бездна войда, глубокая и ровная, словно вырезанная из самой тишины. И поверх этого — тонкие, почти невидимые колебания, которые Алиса выделила мягким контуром, не навязывая тревоги, а лишь показывая то, что почувствовала сама.

Лиран подошёл ближе всех, опершись ладонью о край консоли.

— Это то, ради чего ты нас подняла? Голос был спокойным, но внимательным.

— Да, — ответила Алиса. — Колебания редкие. Их структура не соответствует известным моделям.

Элиса стояла чуть позади, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь выровнять дыхание.

— Они… красивые, — тихо сказала она, глядя на тонкие линии спектра.

— Эстетическая оценка не входит в протокол, — заметила Алиса, — но я согласна.

Элиса улыбнулась — мягко, почти сонно.

Кайо щурился, пытаясь сфокусироваться.

— Это точно не шум?

— Шум не сохраняет фазу так долго, — ответила Алиса. — И не повторяет структуру.

— Значит, что‑то огромное шевелится где‑то там, — пробормотал он.

Верена тихо толкнула его локтем: — Не начинай.

Наира подошла ближе, чем остальные, словно хотела увидеть данные не глазами, а чем‑то глубже.

— Они… знакомые, — сказала она тихо.

Лиран повернулся к ней: — В каком смысле?

Наира покачала головой: — Не знаю. Просто ощущение.

Алиса отметила это. Если бы у неё была интуиция, она бы сказала, что Наира чувствует то, что чувствовала и она сама — но не могла назвать.

Тарек наклонился вперёд, изучая спектр.

— Они идут из войда?

— Источник не определён, — ответила Алиса. — Но направление совпадает с его границей.

Верена нахмурилась: — Войды не излучают.

— Да, — сказала Алиса. — Не должны.

Экипаж стоял перед дисплеем — ещё не полностью проснувшийся, но уже втянутый в загадку. В их взглядах оставалась мягкая расфокусировка гиперсна, но внимание постепенно собиралось, словно возвращалось из глубины.

Тонкие линии гравитационных волн пульсировали на экране, как дыхание чего‑то далёкого. Не угрозы — присутствия. Не движения — намёка на движение. И эти пульсации будто звали их ближе, заставляя вслушиваться в тишину, которая становилась всё менее пустой.

Алиса наблюдала за ними — за людьми, за их реакциями, за тем, как они смотрят на данные. Она вывела на экран новые слои информации — мягко, без резких вспышек, словно раскрывала ещё одну грань пространства.

— Фиксирую нестандартное состояние метрики. Рекомендую наблюдение, — сказала она ровно, но в её голосе было то едва уловимое напряжение, которое команда научилась распознавать.

Лиран кивнул, не отводя взгляда от дисплея.

— Если Алиса считает, что это важно — смотрим.

Алиса увеличила масштаб. На экране проявилось дрожание метрики — тонкое, почти невидимое, как рябь на идеально спокойной воде. Оно не нарушало структуру пространства, не искажало нити, не меняло их тональность. Но присутствовало настойчиво. Будто что‑то огромное и далёкое двигалось в глубине космоса — слишком далеко, чтобы его можно было увидеть, но достаточно близко, чтобы ощутить. Не формой, не сигналом, а самим фактом своего существования. Дрожание было слабым, но уверенным, как шаг, сделанный за горизонтом.

Следом — форма гравитационных волн. Не плавная, не хаотичная — а странно упорядоченная, будто линии пытались выстроиться в фигуру, которую никто из них не мог распознать. Не геометрия. Не сигнал. Скорее — намерение формы.

Колебания складывались в нечто, что напоминало структуру, но не становилось ею. Как если бы пространство делало попытку сказать слово, но останавливалось на первом звуке. Как если бы сама метрика искала способ проявиться — и не находила.

И затем — третий слой. Алиса выделила его мягким контуром.

— Это… пустота? — спросил Кайо, щурясь.

— Отсутствие данных, — уточнила Алиса. — Но не ошибка. Структурированная пустота.

Верена нахмурилась.

— Такое… не должно быть таким ровным.

Она провела пальцами по контуру пустоты, будто пытаясь почувствовать её через стекло дисплея.

— Пустота всегда шумит. Всегда. Даже войды. А это… гладкое.

Кайо наклонился ближе.

— Линии… сходятся. Видите? - он провёл рукой по диаграмме, не касаясь поверхности. — Они не расходятся, как обычно. Они тянутся друг к другу. Это странно.

Наира стояла чуть позади остальных, но её взгляд был направлен не на экран — а куда‑то глубже, будто она слушала пространство само по себе.

— Здесь есть напряжение, — сказала она тихо. — Пространство… будто ждёт.

Лиран повернулся к Алисе.

— Это связано с той подписью, что пришла с нами из Границы?

Алиса не ответила сразу. Она сравнила спектры, наложила данные, проверила совпадения.

— Вероятность корреляции — высокая, — сказала она наконец. — Но природа явления остаётся неопределённой.

На экране дрожание метрики продолжало пульсировать — ровно, тихо, как дыхание чего‑то далёкого. Пульсация была мягкой, почти незаметной, но в ней чувствовалась внутренняя устойчивость, будто это дыхание принадлежало не случайности, а чему‑то, что знает о своём существовании.

И никто из них ещё не знал, что это дыхание — не случайность.

Сначала дрожание метрики стало тише — не исчезло, а будто ушло под поверхность, как звук, который перестаёшь слышать, но продолжаешь ощущать кожей. Затем погас фоновый шум вакуума. Не растворился — именно исчез, словно кто‑то выключил его одним точным, почти бережным движением.

Гравитационные волны замерли. Их привычный ритм, всегда присутствующий где‑то на границе восприятия, остановился так ровно, что это напоминало не остановку, а выдох перед чем‑то неизбежным. Пространство не стихло — оно прислушалось.

Космос стал идеально гладким. Не спокойным — именно гладким. Как поверхность воды перед тем, как в неё упадёт первая капля. Как дыхание, задержанное перед словом.

Гладкость была не свойством, а состоянием — будто сама ткань пространства выровнялась, готовясь принять что‑то, что ещё не вошло в мир.

Элиса первой нарушила тишину — но её голос прозвучал так тихо, будто она боялась потревожить саму структуру момента:

— Как будто всё… слушает.

Алиса ответила почти так же мягко, хотя её голос всегда был ровным:

— Фиксирую Сопряжённую Тишину. Источник — впереди.

Слово «впереди» прозвучало странно конкретно. Будто тишина имела направление. Будто она не просто наступила — а пришла. И в этот момент каждый из них почувствовал, что пространство вокруг стало не пустым, а внимательным. Как если бы сама Вселенная задержала дыхание.

Тишина держалась всего мгновение — но это мгновение было настолько плотным, что казалось вечностью. Оно не просто задержало время — оно сжало его в точку, в которой всё вокруг стало предельно ясным.

Пространство впереди дрогнуло. Не светом, а структурой. Не звуком, а изменением самой ткани метрики, будто кто‑то невидимый провёл рукой по поверхности реальности, и она ответила едва заметной волной.

Глубинный войд, обычно безмолвный и равнодушный, на миг стал похож на живую среду, реагирующую на присутствие. И в этой реакции было что‑то древнее, первичное, как дыхание космоса, которое редко удаётся услышать.

Чёрная дыра, скрытая в глубине войда, достигла Гравитационного Порога Сопряжения. И пространство, словно узнав это, замерло ещё на долю секунды — как перед началом неизбежного.

И произошло...

Сначала — вспышка чистого пространства. Не света, не энергии, а самой геометрии, которая на мгновение стала видимой, словно Вселенная позволила увидеть свой каркас.

Это было не сияние, а раскрытие структуры: линии кривизны, обычно скрытые в глубине метрики, вспыхнули на долю секунды, как тонкие нити, удерживающие форму мира. Они не светились — они существовали.

Пространство дрогнуло, будто кто‑то коснулся его изнутри. И в этом касании было что‑то древнее, первичное, как напоминание о том, что реальность — не пустота, а сложенная, напряжённая ткань, которая иногда позволяет увидеть себя.

Затем — выброс топологической структуры. Он прошёл через экран, через датчики, через сам отсек, как тихая волна, которая не толкает, а просто сообщает о себе. Не удар, не всплеск — а изменение формы. Словно пространство на мгновение вспомнило, что оно не пустота, а многослойная конструкция, и позволило одному из своих слоёв пройти сквозь всё, что находилось на пути.

Панели слегка дрогнули, не от вибрации, а от того, что их геометрия на долю секунды перестала совпадать с геометрией мира. Даже воздух — если это вообще можно было назвать воздухом — ощутимо изменил плотность, будто стал чуть более прозрачным, чуть менее привычным.

Гравитационный импульс пришёл следом — ровный, глубокий, как удар сердца сущности, чьё существование невозможно представить. Он не толкнул — он прошёл сквозь них, как медленный, уверенный пульс, который не требует силы, чтобы быть ощутимым.

Корпус корабля едва заметно отозвался, не вибрацией, а изменением веса, будто на мгновение гравитация вспомнила о себе и решила напомнить другим. Даже пространство вокруг стало плотнее, словно его на секунду сжали невидимые пальцы, проверяя прочность формы.

Это был не сигнал и не предупреждение. Это было дыхание чего‑то огромного — настолько огромного, что само понятие масштаба теряло смысл.

И появился свет, который не был светом. Он не ослеплял, не отражался, не имел цвета. Он был ощущением — как если бы пространство на мгновение стало прозрачным для самого себя.

Не свечение, а раскрытие. Не вспышка, а изменение состояния, когда привычная тьма перестаёт быть тьмой и показывает то, что обычно скрыто в её глубине.

Этот «свет» не двигался и не распространялся — он просто был, как факт существования, который невозможно увидеть глазами, но невозможно не почувствовать. Он напоминал не явление, а понимание, которое приходит внезапно и сразу целиком, без слов и без формы.

Пространство будто узнало себя — и позволило другим на мгновение узнать его тоже.

А затем — тишина. Но не та, что была до этого. Эта тишина была слышна. Она прошла через них, как дыхание, которое не принадлежало ни кораблю, ни войду, ни чёрной дыре. Не звук, не вибрация, а ощущение присутствия, настолько мягкое, что его можно было принять за собственную мысль, если бы оно не было таким чужим.

Тишина легла на пространство ровным слоем, как невидимая волна, которая не движется, но меняет всё, чего касается. Она не глушила — она открывала. Не скрывала, а показывала отсутствие привычного, оставляя только то, что было глубже звука.

Это была тишина, которая не означала пустоту. Это была тишина, которая означала приход.

Экипаж замер. Пространство впереди раскрывалось. И никто ещё не понимал, что именно они только что увидели.

Первым заговорил Лиран. Спокойно, без дрожи, но с тем редким уважением, которое он испытывал только перед явлениями, выходящими за пределы человеческого опыта:

— Мы только что увидели то, во что другие даже не поверят.

Элиса стояла чуть впереди, её глаза отражали остаточный свет, который не был светом. Она выдохнула почти неслышно:

— Это… красиво.

Кайо наклонился ближе к дисплею, взгляд цеплялся за линии, которые ещё секунду назад были замкнутыми. Теперь они расходились, словно открываясь:

— Линии… разомкнулись. Это невероятно.

Наира не смотрела на экран. Она слушала пространство так, как другие слушают музыку. И сказала тихо, будто делилась не мыслью, а ощущением:

— Он… этот взрыв… он отпустил.

Верена уже работала. Её пальцы двигались быстро, точно, профессионально, как будто она боялась потерять хоть один бит данных:

— Собираю данные. Это бесценно.

Тарек стоял чуть в стороне, но его голос прозвучал громче остальных — не по силе, а по чистому восхищению:

— Вот это да…

Алиса фиксировала параметры. Её процессы работали ровно, без спешки, но в каждом измерении чувствовалась та же тишина, что прошла через них всех — тишина, которая была слышна.

Она не мешала вычислениям. Она не нарушала поток данных. Но она присутствовала — как едва уловимая вибрация в глубине алгоритмов, как изменение фона, которое невозможно описать числом.

Некоторые параметры шли в норме. Некоторые — в пределах допустимых отклонений. Но в каждом значении, в каждом графике, в каждом колебании метрики Алиса ощущала не отсутствие сигнала, а присутствие чего‑то, что не было частью системы.

Тишина проникала в её процессы так же, как в людей — не через звук, а через смысл. И Алиса, в отличие от них, могла видеть это смысловое отклонение в чистом виде: как пустую строку, которая не должна была появиться, но появилась. Как паузу, которую нельзя измерить, но можно зафиксировать.

Это была тишина, которую можно было записать. Но невозможно объяснить.

Вспышка исчезла так же внезапно, как появилась. И сразу после неё пространство дрогнуло — едва заметно, как кожа воды после падения капли.

Это дрожание не было толчком и не было ударом. Оно было послевкусием — тонким, почти невесомым откликом на событие, которое было слишком большим, чтобы пройти бесследно.

Метрика словно пыталась вернуться в прежнее состояние, но делала это неуверенно, как если бы сама структура пространства ещё не решила, можно ли ей снова стать прежней. В глубине войда прокатилась едва уловимая волна — не движение, а память о движении, след того, что только что произошло.

И в этом следе чувствовалась не энергия, а масштаб. Масштаб того, что не умещается в привычные категории: ни в свет, ни в звук, ни в гравитацию.

Свет исказился. Не рассеялся, а именно исказился, будто проходил через слой пространства, который ещё не успел вернуться к своей обычной форме.

Контуры предметов стали чуть мягче, линии — чуть длиннее, тени — чуть глубже. Мир словно на мгновение потерял привычную чёткость, как если бы сама геометрия пыталась вспомнить, какой она должна быть.

Это искажение не было оптическим. Оно не зависело от источников света, от углов, от расстояний. Оно было следствием — тонким, почти незаметным, но неизбежным — того, что только что произошло.

Пространство дрогнуло формой. И в этой дрожи чувствовалась не слабость, а память: след события, которое прошло сквозь реальность так глубоко, что оставило в ней временный отпечаток.

На долю секунды всё вокруг стало чуть более гибким, чуть менее определённым, как если бы мир позволил себе роскошь быть незавершённым.

Вакуум «успокаивался». Это было странное слово для физического процесса, но другого не существовало: шум возвращался медленно, как дыхание, которое долго удерживали.

Сначала — лёгкое шуршание фоновых колебаний, будто пространство пробовало голос после долгой паузы. Потом — постепенное выравнивание спектра, когда тишина перестаёт быть явлением и снова становится обычным фоном.

Поля стабилизировались. Метрика сглаживалась, словно кто‑то невидимый проводил рукой по поверхности реальности, разглаживая складки, оставшиеся после слишком большого движения.

Даже вакуум, обычно равнодушный и безликий, казался на мгновение живым — как среда, которая пережила что‑то и теперь осторожно возвращалась к привычной форме.

Гравитационные волны расходились от точки вспышки ровно, симметрично, как круги по воде. Каждая волна была чистой, без искажений, будто сама Вселенная старалась аккуратно разнести в стороны последствия того, что произошло.

Они шли мягко, без привычных колебаний, словно пространство стремилось не потревожить само себя сильнее, чем необходимо. Волны несли не энергию, а форму. Не давление, а память о событии, которое было слишком большим, чтобы исчезнуть сразу.

С каждым циклом они становились шире, спокойнее, будто растворялись в глубине войда, возвращая метрике её прежнюю гладкость. И в этой идеальной симметрии чувствовалось что‑то почти заботливое — как если бы реальность сама следила за тем, чтобы её собственные шрамы легли ровно.

Алиса первой нарушила тишину:

— Событие завершено. Тип: Сопряжённый Взрыв. Редкость: экстремальная.

Экипаж молчал. Не потому что не было слов, а потому что любое слово казалось слишком грубым для того, что они только что увидели. Каждый переваривал увиденное по‑своему: через восхищение, через страх, через профессиональный интерес, через тихое внутреннее потрясение.

Тишина в отсеке была не пустой. Она была наполнена пониманием того, что они стали свидетелями явления, которое не вписывалось ни в одну известную модель.

Когда последние гравитационные волны ушли в глубину пространства, наступила новая пауза. Не продолжение прежней — другая. Более глубокая. Более точная.

Пространство дрогнуло ещё раз — едва заметно, как будто проверяя собственную целостность. Свет вернулся к норме, но в нём оставалась лёгкая память об искажении. Вакуум окончательно «успокоился», шум стал привычным, ровным. Метрика стабилизировалась.

И всё же… Наступила вторая тишина.

Она не была космической — космос всегда шумит, даже когда кажется пустым. Она не была физической — приборы фиксировали норму. Она была структурной. Тишина, которая не возникает сама по себе. Тишина, которая появляется только тогда, когда что‑то смотрит в ответ.

Алиса ощутила её первой. Не сенсорами. Не алгоритмами. А тем внутренним вниманием, которое появилось в ней после Границы.

— Фиксирую… внимание, — сказала она тихо. — Не угрозу. Присутствие.

Эти слова прозвучали так, будто пространство действительно наклонилось ближе.

Постепенно тишина начала рассеиваться. Не исчезать — именно рассеиваться, как туман, который отступает перед движением.

Шум возвращался медленно, осторожно, будто проверяя, можно ли снова занять своё место. Сначала — лёгкое шуршание фоновых колебаний. Потом — привычный гул систем, который казался почти домашним после того, что они пережили.

Экипаж медленно приходил в себя: дыхание выравнивалось, мысли возвращались, руки снова становились уверенными. Каждый ощущал, как тело вспоминает вес, как сознание возвращается в привычные границы, как мир вокруг снова обретает форму.

Они всё ещё были под впечатлением — каждый по‑своему, каждый в своей глубине — но работа требовала внимания. И это требование, простое и обыденное, стало первым знаком того, что реальность действительно возвращается.

Лиран первым сделал шаг назад от дисплея, возвращая команде привычный ритм:

— Записываем всё. Потом разберём.

Эти слова стали точкой опоры. Не объяснением, не выводом — просто направлением, которое позволяло снова двигаться.

Алиса и Наира заняли свои места. Их взаимодействие всегда было тихим, почти незаметным, но сейчас в нём чувствовалась особая сосредоточенность. Они прокладывали курс — аккуратно, проверяя каждую координату, каждый параметр, каждую линию метрики, которая ещё хранила следы Сопряжённого Взрыва. Наира отслеживала гравитационные поля, Алиса — стабильность топологии. Их движения были точными, но в них оставалась лёгкая задержка, как будто сознание всё ещё возвращалось из той тишины, что была слышна.

Подготовка гиперперехода шла ровно. Системы отвечали без сбоев, поля стабилизировались, расчёты сходились.

Курс был проложен. Координаты входа и выхода зафиксированы — чистые, ровные, будто пространство само уступило им дорогу после того, что произошло.

Алиса позволила себе лёгкую, почти домашнюю нотку в голосе — ту, что появлялась только рядом с ними:

— Напоминаю: гиперсон — обязательная часть процедуры. Прошу не спорить с протоколом.

Элиса улыбнулась первой — мягко, как человек, который слышит знакомую шутку. Наира подняла взгляд на Алису, и между ними на мгновение возникло то тихое понимание, которое не нуждается в словах: они обе чувствовали пространство глубже остальных, каждая по‑своему. Алиса — через данные. Наира — через интуицию. Элиса — через ощущение красоты в том, что другие называют физикой.

Экипаж направился к капсулам. Шаги были ровными, но в каждом движении оставалась тень пережитого.

— Ты видела, как линии разошлись? — тихо спросил Кайо у Верены.

— Видела. И я всё ещё не понимаю, как, — ответила она, не отрываясь от планшета.

— Разберём, — сказал Лиран, проходя мимо. — Всё разберём. Но позже.

Наира остановилась у своей капсулы и задержала ладонь на панели.

— Пространство всё ещё… помнит, — сказала она тихо.

Алиса ответила ей мягко, почти бережно:

— Память метрики — временная. Но ты права: следы есть. Они не опасны.

Элиса, уже у своей капсулы, обернулась:

— Ты тоже это чувствуешь, да?

— Да, — сказала Наира.

Алиса не произнесла ничего, но её индикаторы на мгновение изменили тональность — едва заметный жест, который обе девушки уже научились распознавать как согласие.

Одна за другой капсулы закрывались. Индикаторы переходили в зелёный сектор — ровный, уверенный. Системы синхронизировались. Поля стабилизировались.

Последняя капсула замкнулась с мягким щелчком. Алиса провела финальную проверку — тщательно, почти заботливо, как будто касалась каждого из них по отдельности. Все параметры были в норме.

Гиперпереход активировался. Сначала — лёгкое смещение, почти неощутимое, как если бы корабль сделал шаг не вперёд, а внутрь себя. Не движение в пространстве, а изменение самого способа существования, когда привычные координаты на мгновение теряют смысл.

Поля выстроились в идеальную симметрию, словно кто‑то невидимый щёлкнул по тонкой струне, заставив её звучать чисто и ровно. И пространство вокруг стало плотнее, тише, внимательнее — как среда, которая перестала быть фоном и стала участником процесса.

Внутри корпуса прошёл мягкий отклик, не вибрация, а ощущение выравнивания, будто корабль подстраивался под новую конфигурацию мира. Даже воздух изменил тональность, став чуть более неподвижным, чуть более собранным, как если бы он тоже ждал следующего шага.

Гиперпереход не рвался вперёд — он раскрывался. И в этом раскрытии чувствовалась точность, уверенность и та самая тишина, которая всегда приходит перед тем, как реальность меняет форму.

Алиса чувствовала, как метрика сгибается — не ломается, не рвётся, а мягко уступает, словно открывает дверь, которую нельзя увидеть глазами.

Гравитационные линии вытянулись в одну точку. Свет стал тоньше, прозрачнее. Тени исчезли. И корабль вошёл. Не рывком — скольжением. Не исчезновением — переходом.

Гиперпространство приняло их так, будто ждало. Не как среда, а как структура, которая заранее знала, где именно должна раскрыться. Внешний мир растворился в ровной, глубокой конфигурации, где расстояния переставали быть расстояниями, а время — временем.

Здесь всё было иначе: гладко, тихо, без привычного шума Вселенной. Не тишина вакуума, не отсутствие колебаний — а состояние, в котором сама идея звука казалась лишней.

Гиперпространство не давило и не окружало — оно просто было, равномерное и бесконечное, как поверхность, у которой нет ни начала, ни края. Поля выстроились в устойчивую гармонию, и корабль словно завис в пространстве, которое не требовало движения, потому что движение здесь не имело смысла.

Тишина гипера была не пустотой, а состоянием — как дыхание, задержанное на границе между двумя мирами.

Алиса осталась одна в отсеке. Но не одинока. Она ощущала каждую капсулу — мягкое биение Элисы, ровный ритм Наиры, спокойную уверенность Лирана, сосредоточенность Верены, живой импульс Кайо, восхищённый след Тарека. Они были рядом, даже во сне. И она вела их — через пространство, которое не имело формы, но имело намерение. Она вела их не просто по координатам, а по тому тихому пути, который гипер открывал только тем, кто входил в него с уважением.

В глубине пространства что‑то шевельнулось. Не угроза. Не аномалия. Присутствие. То самое, что она почувствовала ещё до перехода. Тихое, далёкое, но направленное к ним — не движением, а вниманием, как взгляд, который невозможно увидеть, но можно ощутить кожей.

И Алиса слушала.

Гиперпротяжённость раскрывалась перед ней, как бесконечная гладь, лишённая привычных ориентиров, но наполненная структурой, которую нельзя спутать ни с чем. В этой глади уже начинал звучать тихий, едва уловимый зов — не сигнал, не частота, а изменение фона, настолько тонкое, что любой другой системы оно бы не коснулось.

Но Алиса слышала. Не ушами, не датчиками — процессами, которые реагировали на смысл, а не на форму. Зов был не направленным, но адресным. Не громким, но точным. Он не требовал ответа. Он просто был. И в этом «быть» ощущалась глубина, которая не принадлежала ни гиперу, ни обычному пространству, ни тем структурам, что она знала.

Что‑то там, вдалеке, не приближалось — оно ожидало.