Читать онлайн "Эссе о друге или Шорр анн Кейн: клинки возмездия"

«Он знал, как рождаются настоящие враги — не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются» — мысли Скелы Воксуга

Казибикот — мегаполис аттракционов — жил собственной жизнью. Стоял ясный, почти безветренный день поздней весны, и огромные голограммы сияли, словно миражи, над каждым аттракционом. Они прорастали вниз из воздуха с высотных платформ, между которыми были натянуты канаты. Вниз, к поверхности, уходили гравитационные лифты.

Всё здесь дышало адреналином и искушением. Воздух дрожал от шума гравимагнитов, парящих в небе платформ, управляемые силами, неподвластными земному тяготению. Уличная кухня. Да она тут была. И её было много. Запахи свежезаваренных зерен тёмно-коричневого цвета смешивались с сильными запахами жареных морепродуктов. Торговцы протягивали готовые быстроприготовленные блюда проходящим, даже если те не смотрели на последних.

Среди пернатых, рогатых и хитиновых существ, стремглав мчался мальчик. Солнце припекало спину. По головам гулял прохладный ветерок, топорща отдельные волоски и перья у гостей города. Чёрные как ночь, взъерошенные волосы, и такие же чёрные глаза метались в поисках. Его звали Шорр — Шорр анн Кейн-Канн. Анн, потому что его потенциальный социальный ранг ещё не был подтвержден, а Кейн-Канн — фамилии родов матери и отца. Только в двадцать один год он сможет сам выбрать свою родовую фамилию и решить, к какому роду будет принадлежать. А сейчас ему всего десять, и он бежал с такой целеустремлённостью, как будто от этого зависела сама жизнь. Он нырял в проулки, подпрыгивал, вглядывался в головы и глаза разных существ — но всё не мог отыскать своего старшего друга.

«Где же он, куда он делся»… «рыжая голова»… Эван, двенадцатилетний лопоухий знаток всех безумств этого города. Шорр с надеждой вглядывался в каждого рыжего, что попадался на пути. Ему даже стало казаться, что все мальчишки немножко рыжие. И даже это девочка не совсем девочка где-то рыжая.

Мимо него, пружиня лапками, прошла Араши — девочка, наполовину человек, наполовину паучок. Она была одета в короткий бархатный жакет, почти сливавшийся с оттенком её русых волос.

Шорр метнул на неё мимолётный взгляд: «Нет, не рыжая». Напряжение поиска ушло, как будто уже нашёл искомое.

Её хитиновые лапки были аккуратно сложены, как у актрисы, готовящейся к выходу на сцену. Шесть глаз сияли ярче любого прожектора и изучали Шорра так, будто знали: вот этот парень интересный и неслучайный. И в этой уверенности было, что-то странно успокаивающе. Будто он обязательно найдёт Эвана, ведь он здесь, прямо перед ним, и нужно только посмотреть внимательно вперёд.

Шорр уже хотел идти дальше, как почувствовал, что эта самая девочка снова оказалась у него на пути.

— Высокий улыбчивый мальчик с лисьими глазами ждёт тебя возле «Канатоходца», — произнесла она тонким голоском, указывая торчащей трубочкой из сферы с уличным деликатесом.

Шорр замер. Его мозг запоминал все подробности: изгиб её пальцев, необычную чистоту кожи, как будто паучья природа только усилила человеческую красоту. Её голос не был скрипучим, как он ожидал от полупаучихи, а мягким и певучим. И она пахла каким-то диким цветком. Шорр не мог вспомнить, что это за цветок, но точно был уверен, что он маленький, нежный и цвета бело-фиолетового.

С кончика трубочки капнула не сладкая ярко фиолетовая капля сока Моллё, а ядовито зеленый смузи из деликатесного для арахнов бёджека — молотого мелкого насекомого размером не больше финика *.

— Спасибо, — сказал он растерянно, продолжая рассматривать её открытое и прекрасное лицо: ровный нос, искрящиеся глаза болотного цвета. И только потом Шорр заметил остальные детали: крошечное паучье брюшко под жакетом, крепкие хитиновые лапки, согнутые в суставах на уровне его плеч.

Пробираясь сквозь толпу, он чувствовал на себе её наблюдающий взгляд, как у провидца, разглядывающего не только человека, но и его будущее. А когда оглянулся, чтобы удостовериться в своих ощущениях, он встретился с её спокойной улыбкой.

Её внимание ещё давило в макушку, когда знакомое касание вывело его из раздумий.

— Шорр! — рука Эвана опустилась на плечо.

Парень подпрыгнул от неожиданности: его друг, которого он искал, оказался рядом. Всё те же рыжие вихры, и рука, указывающая на ближайшую глотрансляцию: двое — мальчик и девочка шли по канату, натянутому между двумя платформами, парящими над редкими кучевыми облаками.

— Суть в том, чтобы пройти километр по канату на высоте более трёх километров. Никакой страховки, никаких парашютов. Только ты и высота. Если сорвёшься — летишь вниз навстречу земле, и только ветер в лицо. — Эван повернулся к Шорру. — Хоть внизу и включаются гравитационные ловушки для экстренного торможения, скорость падения такова, что ощущение смертельного риска остаётся полным, — рыжий улыбался, как и всегда, искренне, глазами-полумесяцами. — Классно, да?

— Ага, как те двое, — Шорр кивнул, с азартом наблюдая за девочкой и мальчиком, что, потеряв равновесие, уже падали.

На платформе «Канатоходца» высоко над городом ветер гулял между конструкциями, запахнувшись в ледяные потоки с горных вершин, видневшихся на горизонте. Он проникал под воротники и в мысли.

Девочка смеялась. Лететь вниз — это было не падение. Это был полёт. Она чувствовала, как воздух свистел в ушах, как сердце билось в ритме радости. Её тело переворачивалось в воздухе. Она нарочно не стабилизировалась. Хотелось — дико хотелось — чтобы кто-то увидел, что она не боится. Она родилась не для того, чтобы слушаться. В её жизни было слишком много голосов, командующих, что можно, а что нет. А здесь в небе, всё зависело только от неё. Никто не мог отнять у неё эти минуты свободы.

На проекции огромные фигуры: девочка, лет двенадцати с короткой рыжей стрижкой — Бад, кажется — крутилась в падении и смеялась как сумасшедшая. Её тело вертелось, то вверх ногами, то плашмя, но она не теряла контроля. Она казалась беспечным ветром, может даже, дикорастущим.

А вот мальчик вёл себя как типичный «серьёзный парень» — визжал в падении, как перепуганный кот. Постарше девочки, угловатый, с острыми чертами лица — вопил от ужаса, скукожившись, как комок тряпья. И имя у него было подходящее — Тазар, что означало враг с О-нрнанского. Его крик казался не столько страхом, сколько признанием: «Я не готов», но было уже поздно.

Смех вырвался из Шорра и Эвана — лёгкий, беззлобный и искренний. У самой земли Бад услышала этот приятный смех. Её взгляд притянулся к двум парням — высокому, с лисьими глазами, и черноволосому, пониже и плотнее первого. Что-то в этом смехе ей показалось родным и тёплым. Она решила запомнить их, а если получится — познакомиться.

Но не все смеялись. Недалеко стояли двое: мужчина — высоколобый с тяжёлыми надбровными дугами. Его глаза сверкали льдом и хитростью. Это был ненавистный ей Скела Воксуг. И Армик*, юноша, похожий на подсдувшийся шар. Он смотрел на Шорра с ненавистью. Не потому, что Шорр что-то сделал — просто за сам факт: он смеётся, жив и без страха. Армик не мог забыть, как год назад Бад, тогда ещё чужая, вытащила его из горящего флиппера, не раздумывая. С тех пор она была его стаей. И он — её. А эти двое позволили себе смеяться над его стаей, то есть над ним самим.

* Армик – враг с албанского.

Скела Воксуг наблюдал за происходящим без эмоций. Почти. Его глаза — тяжёлые, внимательные — сканировали каждый взгляд, каждый жест. Скела видел унижение Тазара, страх, который нужно будет тому выплеснуть, и желательно как можно быстрее. Скела знал это чувство. Он знал, как рождаются настоящие враги — не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются. А лучше бы не замечали.

Скела чувствовал напряжение Армика, как будто тот был заряженным оружием, лежащим на столе без предохранителя.

Коренастый и хмурый Армик, едва сдерживал своё раздражение, буравя взглядом Шорра. Армик явно жаждал схватки, желал унизить, доказать свою силу. Ему, как и Тазару, было около четырнадцати – возраст, когда любое внимание к «своим» воспринимается как вызов.

Когда Армик сжал кулаки и шагнул вперёд, Скела положил ладонь ему на плечо и надавил.

— Не здесь и не сейчас.

Услышав эти слова Шорр повернулся.

А в это время на платформу приземлились Бад — на ноги и по инерции перекатилась и подпрыгнула. А её напарник шлёпнулся как мешок с песком.

Армик присел, сжавшись от боли, что должен был ощутить Тазар. Глаза Армика горели злобой.

— Чего лыбишься? — Армик выплюнул всю свою злобу на Шорра.

Шорр хотел ответить по-настоящему. Хотел сказать, что смеялся не над ними, что его переполняло восхищение и радость от их полёта. Но сказал только:

— Нет, нет, ничего… извини.

— Бад, ты безумная сука, — выкрикнул, поднимающийся Тазар.

— А ты, — рассмеялась Бад, — пилот не должен бояться высоты и полёта.

— Да пошла ты, — прорычал Тазар, как раненый в самое нежное место.

Шлёп!

Скела Воксуг мгновенно дал ему подзатыльник, будто вырывая непослушную мысль из головы ученика.

Бад засмеялась. И в этом смехе было всё: победа, независимость, свобода.

Шорр замер. Он не знал, кем была Бад, но понял одно: таких, как она, не забывают. Она была огонь. И он шагнул к канатоходцу. Его сердце застучало чаще, и он ускорился.

Скела следил за Шорром. Мальчишка. Смешной. Слишком уверенный в себе — и потому опасный. Эти, с лёгкой улыбкой и внутренним светом, обычно делают самую большую глупость. А иногда… побеждают.

— Пойдём? — спросил Эван, и голос у него дрожал, но глаза горели.

— Давай, — Шорр кивнул, и они побежали.

Пока лифт уносил их вверх, подальше от шума и в сторону нового приключения, Армик, что-то зло зашептал Тазару. А Тазар, с вечным прищуром, словно он что-то задумал, следил за поднимающимся лифтом. В их глазах не было дружбы. Только общее чувство: зависть, затаённая злоба… предчувствие, что этим двоим придётся заплатить.

А в стороне, в тени, полупаучиха Араши Наис уже видела, как линии судеб пересеклись. И где-то глубоко внутри она усмехнулась. Совсем чуть-чуть.

***

Когда двери разошлись, Шорра встретил пронизывающий ветер и вид, от которого захватило дух.

Шорр стоял на самом краю верхней платформы, вытянув шею, словно надеялся разглядеть саму суть Казибикота — фантастического мегаполиса. Море аттракционов кипело под ярким весенним полуденным небом; город простирался вширь на километры: сияющие аттракционы на воде слева, воздушные справа, и бесконечные ряды павильонов, сверкающих внизу, как разноцветные леденцы, разложенные с тщательностью коллекционера.

Орны, подростки из местной крылатой расы разумных летающих гуманоидов, были частью местного колорита. Они часто дразнили новичков на экстремальных аттракционах, считая это своей привилегией. Их нападения редко расследовались серьёзно, если не было тяжких последствий. Это даже читалось дополнительным уровнем сложности «канатоходца».

И хотя они с Эваном хотели исследовать всё и сразу, успели только пройтись по одной части города, рассматривая аттракционы.

На голографических экранах над каждым павильоном бесконечными звёздами мерцали анимированные рекламные проекции: шумные подземные реки, гломиры, и даже строго ограниченные сектора — для взрослых, и для пожилых. И как они с Эваном решили, точно не для них.

Шорр ощущал лёгкую дрожь в коленях от высоты, и казалось, что из живота протянулась жила туда вниз, и она тянет его шагнуть навстречу земле. И будто сам город зовёт: «Скорее, иди, я жду тебя».

Сердце Шорра билось ровной дрожью, пока он ждал Эвана. Резкий порыв ледяного ветра, обжёг лицо. Эван указывал шестом в сторону скал, где над пропастью кружили сотни летающих орнов. Из ряда худощавых силуэтов отделились несколько более смелых — или безрассудных.

— На счёт три! — весело крикнул Эван, уже стиснув шест, стоя перед своим канатом.

— Раз, — отозвался Шорр, и в его голосе прозвучала та тянущая сила города, что звала вниз.

— Два, — выкрикнул Эван, чуть громче.

— Три! — и они вместе шагнули вперёд.

Они ступили на канат — натянутый нерв над бездной — и ощутили, как он ускользает из-под подошв, как мелкая рыба скользит по ладони. Лёгкость, вместе с испугом: первое чувство. Шорр шагал, почти не касаясь поверхности, и до середины всё казалось шелестом ветра.

Эван шагал уверенно, будто родился на этом канате, скользя ногами вперёд, не отрывая подошв. С каждым шагом канат качался, но не так сильно, как у Шорра. Эван шёл чуть позади. В его голове шагал кто-то другой — тот, кем он боялся стать — бесстрашным и слепым; храбрым и глупым. Он слышал, как Шорр шутит, как увлекается, как бросается на канат, как будто падение — это тоже форма полёта.

Но Эван... Эван врал себе, что не боится.

На самом деле он считал каждый шаг. Для него канат стал символом — натянутый канат между ними, идущим к цели: его друг всегда рвущийся первым на ненадежный канат, и он всегда идущий за ним, чтобы всегда поддержать, всегда быть рядом, даже за гранью. Эван всегда был тем, кто смотрел по сторонам. Тем, кто замечал, как на ступеньке зацепилась чья-то шнуровка. Тем, кто просил: «Давай помедленнее, Шорр». Как говорил его отец – ответственность, вот что толкало Эвана следом за Шорром. Но её же не хватало, чтобы остановить друга. Или он и сам хотел этого безумства?

В стороне, в синеве кружили семеро орнов — их перья переливались. Орны — высокомерные подростки с нарочито взъерошенными перьями. Они окружили, клекоча, на своём щёлкающем языке, явно что-то издевательское.

Шорр ощущал, как нарастает тревога, но вместо страха в нём вспыхнуло раздражение. Он не собирался становиться мишенью.

Один из орнов спикировал, быстро и без предупреждения. Шорр на инстинктах метнул в сторону падающего на него орна шест — попал. Из крыльев орна вырвался веер перьев, и тот, потеряв устойчивость, кувыркаясь, полетел вниз.

Канат дёрнулся, и Шорр, не удержавшись, вскрикнул.

— А-а-а-а! — полетел вниз к поверхности мальчик. Мир превратился в карусель из неба, каната и удаляющихся криков Эвана. На миг Шорр забыл, где верх, а где низ, и понял, что это не похоже на весёлый трюк.

Эван знал: рано или поздно что-то случится — и вот оно случилось. Шорр сорвался. Орны улюлюкали сверху. А он — Эван — не мог его спасти. Потому что был на другом канате. Потому что промедлил. Потому что всегда чуть-чуть сзади.

Несколько орнов стремительно полетели за падающим и клекочущим какие-то ругательства своим товарищем. А четверо более мелких, стали по очереди садиться на канат Эвана, сбивая его ритм и стараясь раскачать канат. Эван отчаянно пытался удержать равновесие — между азартом сохранить равновесие и страхом сорваться вниз.

Они были далеко, и шест был бессилен — они держались на расстоянии.

Эван не думал, прыгать за Шорром или нет. Орны не дали ему на это время. Хотя внутри на мгновение и промелькнул образ: он доходит до дальней платформы, и Шорр встречает его внизу радостными криками и поздравлениями.

— А-а-а-а! — вырвался выдох у Эвана, почувствовав, как основа уходит из-под ног. И это был скорее выдох облегчения, что не нужно делать выбор.

***

Мягкие гравитационные ловушки захватили падающих ребят и направили точно на наземную площадку прибытия упавших канатоходцев. Несколько минут свободного падения и безопасное приземление вызвало такой восторг у Шорра, что он не думая побежал снова на лифт. Эвану оставалось только последовать за другом.

Лифт раскрылся мягко. Светящаяся дорожка бегущих огней указывала путь, словно линия настоящей жизни, среди мерно шагавших по своим обычным путям других существ. Шорр и Эван выскочили, переходя из состояния полёта вверх в лифте на стремительный бег к канатам.

Шорр рванулся вперёд, увлечённый, как всегда, — весь в энергии, как искра, которая ещё не осознала, что способна поджечь всё вокруг. Эван знал его давно. Он знал это выражение лица — азартное, вызывающее.

— Видел, как я того пернатого? — воскликнул Шорр, как будто произошедшее ранее было не падением, а весёлым трюком.

— Да, — сморщился Эван, подбегая к стойке с шестами. — Теперь смотри под ноги, иначе собьёшь кого-нибудь, - сказал Эван выбирая новый шест.

Шорр фыркнул, из стойки для канатоходцев, выхватил шест и бросился вперёд, проскочил мимо рыжей девочки — той самой, что падала раньше, чуть задел её случайно, не успев увернуться.

Она не крикнула, не ахнула. Просто внимательно смотрела на него — глаза неотрывные, полные какого-то тихого и твёрдого внимания, будто она в нём, что-то разглядела.

— Извини, — бросил он через плечо и исчез среди тех, кто поднимался на новую высоту.

Тазар, долговязый, и Армик, сорвались с места, словно натянутые пружины.

Армик, как обычно, рванул за Тазаром. Его гнев — вспышка. Его движения — резкие. Он не разбирался, кто виноват, но, если Тазар дерётся, значит, надо прикрывать. Это было их правило.

Сердце Бад кольнуло: её парни уже рванули вперёд.

Сзади бежал Эван, а рыжая девочка остановилась, вглядываясь в бегущих. Её взгляд задержался на Эване. В этом взгляде было тихое наблюдение, спокойное, почти исследовательское.

Шорр продолжал бежать, не замечая преследователей. Он забежал на платформу уровнем выше, в открывающуюся дверь, где начинались канатные маршруты.

В следующее мгновение неожиданный удар опрокинул его вперёд. Он покатился по полу, задев грузного мужчину и женщину, что стояли, уже готовясь шагнуть на канаты. Все на платформе замерли, следя, как Шорр остановился у самого края. Встал, обернулся, отдышался и побежал обратно к двери.

Тазар ощущал своё раздражение как внутреннюю суть. Его ярость обжигала. Он не хотел позволить какому-то выскочке задевать его Бад. Да, он мог притворяться, что не волнуется, но вся его злость на тех, кто смеялся над ним заполнила его полностью. Он видел, как этот лезущий вперёд, мальчишка задел Бад, и даже не остановился, для извинений. А когда он толкнул дверь и Шорр покатился по полу, это было больше, чем акт мести — это была попытка восстановить порядок, в котором он - Тазар, что-то значил.

Армик — маленький, шарообразный и неугомонный, никогда не хотел драться по-настоящему. Он делал это, чтобы быть рядом. Быть частью. Тазар для него был, как старший брат. И Бад — не просто подруга, она та, кто заметила его первым, когда остальные видели только его объем и вспыльчивость.

Вернувшись на площадку за дверью, Шорр застал Эвана, дерущегося с двумя парнями. Он собрался было кинуться Эвану на подмогу, но в этот момент его снова толкнули в спину. Дверь.

— Похоже, там драка, — послышался противный тонкий мужской голос из-за двери.

— Этих мажоров и подонков нужно прогнать из Казибикоты пожизненно, — визжала женщина.

— Давайте посмотрим, на этих «Ваша Милость», — из-за двери послышался противный мужской голос, с издевательскими нотками в последних двух словах.

— Я с радостью посмотрю, как варносты повяжут этих мажорчиков. — послышался другой мужской голос из-за двери.

Бад поднималась по лестнице неторопливо. Девочка слышала удары, ругань, понимала, что Тазар и Армик опять не удержались. И всё же... в этот раз что-то было иначе. Это не была очередная драка. Сейчас был импульс в животе, спокойно и размеренно тянущий её вперёд. И вот — она вышла и увидела их. Звуки показались ей глухими, как будто она слышала всё через толщу воды.

На площадке дрались трое: Тазар, Армик и этот высокий улыбчивый парень; последний черноглазый держал дверь, в которую уже долбились ненужные никому свидетели.

«Нельзя, чтобы их драку увидели», — промелькнула мысль и Шорр опёрся, не позволяя двери открыться — ведь ещё секунда и все они окажутся в беде. С той стороны колотили, требуя пустить их. И в этот момент он заметил рыжую девчонку, которая поднялась на площадку. Он стоял, удерживая дверь.

В момент, когда взгляды Шорра и Бад встретились, её охватило чувство странного узнавания. Как будто она уже знала этого черноволосого парня. Не по имени, а по выражению глаз. Там, в этих глазах, было то, чего не хватало многим: смелость без корысти.

«Молодец, что не пускает наблюдателей», — подумала Бад.

Армик был удивлён: парень, который защитил придурка, что толкнул их Бад, не бил в ответ. Он не падал. Он не злился. Он стоял. Принял удар — и сдержался. Это сбило Армика с толку. Парень, с которым он дрался, дышал, как раненый зверь — но глаза были тихими. Упрямыми. И почему-то честными.

Увидев драку, Бад будто проснулась ото сна.

— Прекратите, придурки! — голос был неожиданно твёрдым.

Тазар отшатнулся. Орны разлетелись бы от такой команды, если бы не улетели раньше. Армик — упал. Бад открыла другую дверь.

— Надо валить, пока не пришли варносты, — она мотнула головой в сторону двери — Сматываемся.

И только теперь Шорр заметил, что у всех троих на нагрудных официальных областях невозможно было ничего увидеть ни через мыслеком*, ни глазами в реальности.

* Мыслеком – система дополненной реальности, формирующаяся в мыслепространстве, при помощи гаджета (для детей) или наночастиц покрывающих мозг (взрослый). Позволяет изучить мыслеобразный язык, для мгновенного мысленного общения (в пределах всей галактики) и не только.

Эван оглянулся на Шорра, не злясь, не требуя, а как бы спрашивая: «Ты рядом?»

«Чёрноглазый не из тех, кто предаёт. А этот с лисьими глазами … он тот, кто остаётся, даже когда глупо», — пронеслись мысли у Бад.

— Беги на канат. Я здесь сам справлюсь, — прохрипел Шорр Эвану.

— Ни за что, — Эван согнулся, опершись руками на колени, успокаивая дыхание. — Никогда Кингсли своих не оставляют одних.

Эван не боялся боли — он боялся, что Шорра схватят. Боялся, что он снова опоздает, но на этот раз он был доволен собой. Он справился — он успел — он защитил Шорра.

— Мы ещё встретимся, — зло прошипел долговязый Тазар, пробегая мимо Шорра.

Шорр наблюдал в открытую дверь, как круглый Армик рыбкой прыгнул вниз с платформы, как Тазар замер у края, и как рыжеволосая Бад подтолкнула застывшего долговязого. Перед тем как прыгнуть, она обернулась и посмотрела на них.

Бад смотрела на эту парочку. Она вспомнила — это они смеялись, когда она приземлилась с Тазаром. Ей ещё понравился их смех — такой чистый и искренний. Что-то в ней дёрнулось. Не восхищение. И не жалость, что их схватят варносты — нет, в животе у неё что-то дёрнулось — как будто проснулось.

От лестницы донёсся звук шагов. В спину Шорру с силой ударила дверь.

Бад прыгнула, и её рыжий силуэт растворился в пёстрой толпе внизу.

На опустевшей площадке внезапно стало тихо и темно — туча, закрыла солнце. В этот момент тишины с лестницы послышались шаги. На площадку поднялись трое мощных андроидов — варностов. Высокие. Тяжёлые. Крылья за спиной. Светящиеся глаза. На площадке стало еще более неуютно.

Один шагнул к Эвану. Второй к Шорру, третий встал посредине платформы, сканируя всё вокруг — ища возможные следы преступления.

Шорр шагнул вперёд. Дверь распахнулась, и в неё вывалились двое: толстяк лет сорока пяти и полная баба лет тридцати.

— Вот он, — завизжал толстяк, указывая на Шорра, — я видел, это он начал драку.

— Да, да, он всё начал! — поддакнула полная баба, — Мы всё видели.

— Господа, проследуйте за мной, — ледяным голосом приказал тот варност, что стоял по центру.

Шорр с Эваном переглянулись и, опустив плечи, двинули за варностом.

— Вы тоже, — холодно добавил варност противным мужику и бабе. Лица которых вытянулись.

— Но, это ведь они дрались, не мы, — завизжала толстуха та.

Ребята улыбнулись, — хоть такая, но справедливость у варностов есть.

***

Не прошло и часа.

Зал приговоров в Казибикоте был тёмный, гулкий, пахнущий отработанным машинным маслом. Здесь не было окон, и ни один намёк на уличный ветер или солнечный луч не проникал внутрь. Он давил с первого взгляда, с первого вдоха. На стенах — прямоугольные панели, от пола до середины стены, того же цвета отработанного масла — каждая как будто могила для тех, кого сюда приводят. Резкий свет, как медицинский скальпель, — делал лица выцветшими, а тени длинными и подозрительными.

Эван молчал. В груди у него было так сжато, что даже мыслекомом пользоваться приходилось осторожно, чтобы не сорваться на крик: «Не справедливо! Не мы начали драку! Эти жирдяи все наврали».

Эван сидел с прямой спиной. Он научился этому у отца: когда не можешь ничего изменить, нужно хотя бы выглядеть достойно.

Рядом Шорр почти прятался на стуле, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Он дрожал не физически, а внутренне — будто стержень внутри него вибрировал от стыда перед тётей Лагуной и дядей Каибиганом. «Они взяли его с собой, а он их подвёл».

— Я уговаривал маму целый месяц, чтобы она отпустила меня. А теперь… — Шорр шептал себе.

— Тише, — Эван вынырнул из мыслекома и повернул голову на тяжёлую дверь с почти незаметным щитом с диафрагмой глаза из которого спускался меч - герба варностов, справа от трибуны. — Выходят.

Из двери вышли трое.

Первым вышел огромный варност, без крыльев, как все остальные, с тёмной стальной кожей.

За ним шёл Каибиган — в молодости он смеялся, так что смеялся весь дом. Теперь же взгляд его был ровным, как каменное русло, по которому давно не текла вода. Даже в гражданской одежде он выглядел как военный: всё в нём — от выправки до резких движений — кричало о дисциплине.

Последней вышла Лагуна — мать Эвана — губернатор и дипломат — женщина с острыми плечами и упрямым подбородком. Но сейчас, рядом с мужем и с массивным варностом, она казалась хрупкой, почти девочкой. Только во взгляде, в лёгком дрожании губ читался вулкан, готовый в любой момент взорваться. Но всё же она шла твёрдо, как будто ноги у неё были из стали.

Варност без остановки подошёл к трибуне. Его голос разнёсся по залу, будто произносил приговор не людям, а судьбе. Ни одного лишнего вздоха, ни одного лишнего звука. Каждое слово точное и самодостаточное.

— Ваши милости: Каибиган бер Кингсли — Амик, губернатор Лагуна бер Амик-Кингсли, Шорр анн Кейн-Кан, гражданин Кейна Эван анн Кингсли-Амик.

Варност обвёл их взглядом, как будто зафиксировал всех четверых.

— За нарушение общественного порядка на территории независимого Казибикота, вы лишаетесь права входа в любой из городов мегаполиса сроком на один год. Решение вступает в силу немедленно. Обжалованию не подлежит, — голос варноста звучал как скрежет механизмов, лишённый интонации. Его глаза-сенсоры даже не фокусировались на лицах — он просто считывал данные.

Слова обрушились на Шорра, как нож, что точно срезает шкурку с фрукта. Он сглотнул.

Рядом Эван чуть опустил голову. Его скулы напряглись.

Лагуна шагнула вперёд — хотела, казалось, возразить, сказать, что это наглость, что это варварство, но сдержалась. Она знала, что публичный спор с Верховным Судом варностов бесполезен и может лишь усугубить положение. Вся её ярость ушла в кулаки.

«Да как они могли наказывать моего Эвана и Шорра, ведь только что они с варностом просмотрели запись. На записи ясно и, без сомнений, видно: их дети защищались; эти двое хамов начали драку и как они потом сбежали», — думала она. Только пальцы губернатора сжались на руке мужа.

Каибиган молчал. «Варност вынес приговор формально. Факт драки есть, участники имеются, приговор ясен». — Глаза адмирала оставались спокойными.

Но когда он заметил, ярость в глазах супруги, уголки его губ чуть дрогнули. Это была, радость от чистого чувства любви: — Моя огненная Лагуна. Он любил её за это — за огонь, за взрывной характер, за то, что она всегда была живой и бурлящей — именно такой, как при их знакомстве.

Варност оглядел всех по очереди, будто запоминая, затем нейтрально спросил:

— Всё ли вам ясно? Ваша Милость губернатор Лагуна Амик-Кингсли?

Лагуна ответила:

— Более чем, — голос её был сильным и грозным.

— Я вас более не задерживаю, — варност кивнул охране на дверях.

Двери распахнулись. Крылатые варносты у дверей раздвинулись, как автоматические шторы.

Чета Кингсли - Амик прошла сквозь них не оглядываясь. Шорр и Эван — следом, словно тени, стараясь, чтобы их никто не остановил и не обратил на них внимание.

«Но ведь тех троих никто так и не поймал. Почему приговор вынесен только нам? Неужели их система настолько слепа?» — думал Шорр, следуя за семейством Кингсли, не понимая судебную систему Казибикота.

***

Из холодного зала суда их проводили в ещё более холодное, хотя и роскошное, заточение.

Док для очень важных персон. Роскошный флиппер — длинный, с мягкими изгибами корпуса — стоял на своей площадке, освещённый направленным светом прожекторов, как сцена в театре, на которой пусто.

Внутри было стерильно и тихо. Всё в нём блестело, всё пело о статусе, но Шорру казалось, что они заключённые, которых перевозят в отдельной капсуле, чтобы не позориться перед остальными.

Пилот даже не поздоровался. Знал, кто заходит. Знал, что говорить не нужно.

Эван первым зашёл в трюм. Шорр — следом.

Он чувствовал себя ненужным, как пятно на мундире.

Отец Эвана и его мать остались у трапа, что-то спокойно обсуждали через мыслеком.

Дети сели. Шорр — сгорбившись. Эван — прямо, но руки дрожали. Он чувствовал, как в нём копилась злость. На всё.

— Те двое толстых хотели пожизненное. Для нас. Для родителей. Всех. Я слышал. Папа включил мыслеком. Хотел, чтоб я видел.

— Ого, — ответил Шорр и затих, ещё более сжавшись. – Чего это так сурово?

По трапу поднялся адмирал с женой.

Каибиган остановился. Посмотрел. Как будто хотел что-то сказать. Но нет — ушёл.

Лагуна шагнула к ним, задержалась на миг.

— В дальнейшем… — сказала она, не глядя, почти шепча, — …будьте осмотрительнее. Зависть очень страшна, особенно когда неграждане чувствуют минимальную власть.

Шорр опустил голову:

— Простите, тётя Лагуна. Я всё понял. Правда.

Она коротко кивнула. Затем повернулась и ушла в кабину пилота следом за мужем.

Они остались вдвоём. Внутри трюма было тихо, стерильно. Совсем не так, как снаружи. Шорр прижался лбом к холодному глоэкрану-иллюминатору, по которому поползли первые жирные капли дождя.

За бортом флиппера медленно проплывали башни Казибикота словно прощались. Город погружался в вечерние сумерки, и его огни, зажигаясь один за другим, казались такими же недоступными, как далёкие звёзды. Он гас навсегда — на год, на жизнь, на что-то большее, чем просто запрет.

Шорр старался запечатлеть в памяти последние огни города аттракционов, который он едва успел узнать. Он вспомнил, как представлял этот день: смех, победы, восторг. Вместо этого — тихий трюм и холод стекла. Город аттракционов манил огнями.