Читать онлайн "Кровь демона"

Первый день в одиночестве... Что может быть лучше? Тишина, покой, ни воплей Краге, ни нудного бормотания Юрита. Просто ты, конь и дорога. Иллюзия свободы, которая, как и любая другая иллюзия в этом прогнившем мире, длилась недолго.

Я гнал коня до темноты, рассчитывая на постоялый двор, отмеченный на моей карте, которую, к слову, чертил, кажется, слепой гном, страдающий маразмом. То, что предстало моим глазам, было не постоялым двором, а чёрным дымящимся остовом чьей-то недолгой и бессмысленной жизни.

Трактир сгорел дотла. Остались лишь почерневшие кривые балки и груды обугленного камня. Ни движения, ни магии, ни даже приличного запаха. Только смерть и запустение. Уныло. Рядом, на лугу, пристроился караван — три повозки, десяток мулов, вся эта дребедень накрыта брезентом. А чуть дальше, будто для контраста с купеческой серостью, расположился отряд королевских стражников. Человек двадцать в синих плащах с лилией.

«Что ж, компания найдена, — подумал я без особого восторга. — Лучше вонять с людьми, чем в одиночку нюхать пепелище».

Я направил коня к лагерю.

Меня заметили сразу. Стражники насторожились, руки их инстинктивно легли на рукояти мечей. Привычное дело. Никто не любит чужаков, особенно тех, кто не похож на занюханного обозника.

— Добрый вечер. Я ехал с надеждой заночевать в трактире. Что с ним случилось? — спросил я, стараясь говорить как можно более... нейтрально.

Капитан стражников, мужик с красным лицом, опалённым ветрами и крепким алкоголем, оценил меня, моего добротного коня и свежепошитый плащ. Взгляд его был полон того самого недоверия, которое я так любил в людях.

— Мы тоже рассчитывали на отдых, — ответил он. — Трактир сгорел. Несколько дней назад, судя по всему. Чёрт знает что творится на дорогах.

— Разрешите присоединиться к стоянке?

Капитан кивнул. Неохотно. Атмосфера в лагере была напряжённой, как тетива арбалета. Купец и возчики шушукались, косились в сторону леса. Стражники вели себя тише воды, ниже травы, что для вояк на привале — верный признак беды. Быстро поставил палатку, приготовился к ночи. Перед сном положил рядом Вехоход и короткий меч. Уже выработалась привычка.

Проснулся среди ночи. Лежал неподвижно, слушал. И услышал. Крадущиеся шаги. Не два, не четыре. Много. Они окружали лагерь. Мягко, почти бесшумно.

Я медленно потянулся к пологу палатки, но не успел. Палатка прогнулась внутрь под огромным весом. Прочная ткань затрещала. И сквозь неё с мокрым рвущимся звуком пролезли пять длинных искривлённых когтей. Каждый — с мою ладонь. Они впились мне в плечо.

Боль была острой и огненной, будто меня приложили раскалённым железом. Рванулся в сторону. В тот же миг снаружи раздались крики — сначала один, предсмертный, потом другой, полный ужаса. Лагерь взорвался хаосом. Завыли стражники, зазвенела сталь, загорелись факелы.

Выкатился под звёздное небо в самый ад. Воздух резали крики ужаса и предсмертные хрипы. В свете факелов метались тени — огромные, покрытые бурой и чёрной шерстью, с синими точками глаз. Оборотни. Один стражник пытался поднять алебарду, но был сбит с ног, и его горло исчезло в пасти чудовища. Купец с факелом отчаянно замахнулся, но оборотень, двигающийся как живая тень, ушёл от удара и вонзил клыки ему в бедро.

Уже стоял на ногах, Вехоход в одной руке, короткий меч — в другой. Рана на плече пылала, но адреналин заглушал боль. Передо мной встал оборотень. Высокий, с серой в шрамах шерстью. Его жёлтые глаза скользнули по моей ране, по оружию. С другой стороны появились ещё двое.

«Приехали. Что ж, развлекаемся дальше», — подумал я.

Первый, самый крупный, не стал ждать приглашения. Он прыгнул, сжимая челюсти на моей левой руке. Боль была невыносимой, жгучей, но... странной. Он тут же отпрянул, заскулил, затряс головой, будто в пасть ему сунули раскалённый уголь. Моя кровь, демоническая, смешанная с божественной дрянью, что текла в моих жилах после перерождения в человека, оказалась для него ядом. Не смертельным, нет — просто отвратительным на вкус, вызывающим жжение и тошноту. Мелкое, но приятное преимущество.

Оборотень, дёргаясь, отступил. Остальные двое замерли, их синие глаза сфокусировались на моей руке, потом на мне. Они почуяли неладное.

— Что, твари? Не нравится вкус? — сплюнул я, вытирая кровь с кинжала.

Хаос вокруг не стихал. Крики, звон стали, хрипы. Стражники гибли быстро. Купцы... купцы просто орали. Отбивался, используя Вехоход как посох, а кинжал — для ближнего боя. Не был героем, был выживальщиком. И яд в моей крови давал мне небольшой шанс.

Битва превратилась в кровавый, грязный танец. Нападал, они отступали, морщась от запаха моей крови. В конце концов остался один посреди лагеря. Десятки трупов — стражников и купцов. Дым от костров застилал небо.

И тут они окружили меня. Тени выныривали из темноты, из леса, из-за повозок. Два десятка пар горящих глаз. Они держали дистанцию, рычали, но атаковать не решались. Знали теперь цену моей крови.

Из темноты медленно вышел вперёд вожак. Он был больше остальных, шерсть его была почти чёрная, глаза горели ледяным, синим огнём. Вожак шёл с достоинством хищника, уверенного в своей силе. И остановился в нескольких шагах от меня.

Оборотень смотрел на меня, а вокруг сжималось кольцо. Тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и потрескиванием догорающих повозок, наполнилась напряжением. Стоял, готовый умереть дорого.

— Ты... сделал больше, чем знаешь, демон... — прозвучало в воздухе, словно скрежет камней. Язык был ломаным, чужим, но понятным.

Не опустил оружия. «Что ж, поговорим», — подумал я, стискивая рукоять кинжала.

— Моё имя... нет. Моё имя было давно украдено, — продолжил он, игнорируя моё напряжение. — Но ты... ты вернул нам нашу волю. Более десяти лет наш клан был в ментальном рабстве. Мы не были свободны. Мы были оружием той, которую ты убил... Скверноматери из глубин пещер в проклятых горах.

Он указал лапой на мою раненую руку.

— Твоя кровь... она отравлена силой Древнего Бога, да? Та же сила, что разорвала её сущность в той битве... в древнем тоннеле. Когда ты нанёс тот удар... последний удар, ты сломал цепи, что держали нас.

Напряжение медленно спадало. Вокруг оборотни опускали головы, их рычание стихало. Они слушали своего вожака, а не готовились к атаке.

— Ты не враг. Ты брат по оружию. Герой, который вернул нам свободу. Мы теперь называемся кланом «Вольные Варги» и благодаря тебе теперь свободны. Уходим мы в дикие леса, на свою древнюю родину. Снова будем охотиться, чтобы жить, а не чтобы служить.

— Теперь, Мел, прими наш дар... — он впервые использовал моё имя, — мы проведём ритуал. Простой, но важный. Он закрепит твоё место среди нас и даст тебе часть нашей силы.

Он подал знак, и несколько оборотней подошли ближе, образуя круг. Вожак указал на мою рану.

— Укус оборотня не пройдёт для тебя бесследно. Ты не станешь одним из нас, твоя демоническая сущность не позволит. Но он изменит тебя. Вместе с ритуалом... это даст тебе нечто большее.

Он повернулся к одному из своих. Тот быстро принёс что-то завёрнутое в шкуру. Вожак взял свёрток.

— Это наш подарок. Символ нашего клана и знак твоего нового родства с нами.

Он развернул шкуру, и внутри оказался амулет — искусно вырезанная из кости фигурка волка, висящая на толстом кожаном шнуре.

Они начали свой ритуал — низкое, гортанное пение, которое вибрировало в груди. Вожак взял немного моей крови с раны и смешал с какой-то травой и своей слюной. Он нанёс смесь на амулет и протянул мне.

— Надень.

Я опустил оружие и надел амулет. Сразу почувствовал, как по венам разливается жар. Мой пульс участился, мир вокруг обострился. Я чувствовал запахи леса, гари, крови так сильно, что закружилась голова. Слух стал острее, я слышал шелест листьев за сотню шагов от себя.

— Теперь, — прохрипел вожак, — ты можешь призывать нашу силу. Пока только на десять секунд в день. Это мало, но достаточно, чтобы изменить исход схватки. Когда канал силы у тебя окрепнет, ты сможешь использовать умение дольше и чаще. Используй его с умом. И... прощай, брат.

Он развернулся, издав громкий призывный вой. Весь клан, казалось, растворился в ночи за считанные секунды, оставив меня одного среди трупов и дымящихся развалин. Я стоял, сжимая амулет в форме волка, ощущая новую, дикую силу, пульсирующую в моих жилах.

Лагерь молчал. Тишина была тяжёлой, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих повозок да стонами раненых. Я прошёл мимо тел стражников, мимо купцов. Смерть уравняла их всех: гордых вояк с лилиями на плащах и перепуганных торгашей.

Моя рана на плече ныла, но жар от амулета, казалось, вытягивал из неё боль. Я чувствовал, как меняется моё тело, как обостряются чувства. Запах крови был не просто запахом — это была симфония железа, соли и чего-то животного, дикого.

Я дошёл до своего коня. Он стоял привязанным, дрожащим, но живым. Я оседлал его. С собой взял только самое необходимое. Капитанский меч, что валялся рядом с его обезглавленным телом, я оставил — слишком много чести для него.

Я бросил последний взгляд на пепелище трактира и на кровавое месиво лагеря. Никто не выжил, кроме меня. И оборотней. Я хоть и был один, но теперь нёс в себе часть их дара. Десять секунд волчьей силы в день. Это мало, но достаточно, чтобы перевернуть исход схватки.

Дорога на юг, в Транцер, ждала. Я почуял зов, что гнал меня на север. Что-то сильное и тёмное. Теперь я был готов встретиться с этим. Или, по крайней мере, у меня был шанс.

Я погнал коня прочь, в темноту, оставляя за спиной мертвецов и своё прошлое. Моё новое родство с Вольными Варгами было подтверждено кровью, и я знал, что это не последняя глава в моей проклятой истории.

Следующие три дня были тусклым мазком на холсте моего путешествия. Дорога на Транцер была оживлённее, чем я ожидал. Караваны, одинокие всадники, паломники — мир продолжал крутиться, пока я ехал, отягощённый новой силой и старыми воспоминаниями о резне. Я избегал крупных городов, предпочитая придорожные таверны и ночёвки под открытым небом.

На четвёртый день я остановился в приличном, на удивление, постоялом дворе «Под Семью Звёздами». Камень, дерево, запах жареного мяса и пива. Классика. Я занял столик в углу, подальше от гомонящей толпы. Мой волчий амулет был спрятан под плащом.

Он сел напротив меня тихо, словно тень. Ни стука сапог, ни скрипа стула. Просто появился из марева таверны, из шума и людского гама.

Пёс Господень. Я узнал его по глазам — холодным, стальным, безжизненным. И по едва уловимому запаху железа и пота, что не мог скрыть даже дорогой эль. Он был одет как обычный путешественник, но под плащом я угадывал контуры доспеха.

— Мелхер, — его голос был ровным, лишённым эмоций. Он не спрашивал, он констатировал факт.

Я не двинулся. Не потянулся к мечу. Просто продолжил жевать жёсткое мясо.

— Ты ошибся дверью**,** — бросил я.

Он усмехнулся тонко, уголком рта.

— Приказ на твою голову отозван. На данный момент. Но не отменён. Он просто ждёт своего часа, лежит в ящике у Генерального Прокуратора, как заточенный нож под подушкой.

Я подавился куском. Орден не отменяет приказы.

— Мы знаем о резне в лагере, — он наклонился вперёд. Его глаза, казалось, втягивали свет из тусклого зала. — Знаем о крови простых людей и стражников. Знаем, что ты якшаешься с оборотнями, этой древней скверной. Этого достаточно, чтобы тебя четвертовали на главной площади Транцера. Медленно. В назидание.

Он положил на стол небольшой кожаный мешочек.

— Здесь деньги на дорогу. Это аванс.

— За что? — мой голос был хриплым, как шелест осенних листьев.

— За твою жизнь. Прокуратор решил дать тебе шанс искупить грехи перед Богом и Орденом. Искупление, правда, довольно грязное и смертельно опасное. Как ты любишь.

Я поднял бровь.

— Щедро.

— Это не милосердие. Это инвестиции в наше и твоё спокойное существование в этом мире.

Он развернул на столе кусок пергамента — плотной вощёной бумаги, исчерченной знаками и тремя крупными красными крестами. Карта была новой и очень детальной.

— Это твоя дорога в Транцер. Вот здесь, — он ткнул пальцем в первый крест, — место Скверны. Тебе нужно зачистить там всё. Сам разберёшься, что да как. Здесь, — второй крест, его палец переместился, — ещё одно гнездо ереси. Ну и третий... там будет посложнее.

Он поднял взгляд. Ни тени эмоций, только холод стали.

— Это не просьба, Мелхер. Это приказ. У тебя нет выбора. Либо ты берёшься за эту работу и остаёшься на свободе, пока выполняешь её, либо через час твои кишки будут наматывать на колесо телеги. Выбирай.

Я сжал кулаки. Мой новообретённый волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Свобода... это было хорошее слово. Жаль, что всего лишь слово.

— Ясно, — я кивнул на карту, вглядываясь в детали маршрута и отмеченные опасности. — Дорога дальняя. Передайте моё почтение Генеральному Прокуратору. Я сделаю всё, что в моих силах. Но не забывайте, что путешествия нынче не дёшевы и хорошая амуниция стоит дорого.

Пёс пристально посмотрел на меня и достал ещё один кошель, потуже.

— И помни: мы всегда рядом.

Он растворился в толпе, словно его и не было, оставив меня наедине с деньгами, проклятой картой и тяжёлым, липким чувством, что поводок у меня теперь просто длиннее, но всё ещё крепок.

Я оплатил комнату, запер дверь на засов и провалился в тяжёлый сон. Утром, собрав скудные пожитки и припрятав амулет под плащом, я оседлал коня.

Моим проводником была карта с тремя красными крестами. Она вела прямо в Транцер, а по дороге меня ждали отмеченные места Скверны. Я ехал несколько дней, держась подальше от крупных трактов, размышляя о том, что за ересь или скверна скрывается в этих местах, что даже Орден присылает наёмника, а не своих адептов. И наконец вдали показался небольшой городок, совпавший с первой отметкой на карте.

Он встретил меня распахнутыми воротами, которые казались скорее приглашением для стервятников, чем защитой для жителей. Надвратная решётка, изъеденная ржавчиной, лежала в придорожной грязи, словно сломанный зуб. Я уже собирался въехать в эту тихую пасть, когда мой взгляд уловил слабый огонёк справа от дороги. Покосившийся трактир с вывеской «Под Семью Звёздами». Одно окно на первом этаже тускло светилось, а из трубы шёл небольшой дымок. И что важнее — моё внутреннее зрение показывало не тусклое свечение умирающей воли, как впереди за городскими стенами, а яростный, живой огонь, как факел в болоте.

Я спешился у покосившегося крыльца, привязал коня к старому трухлявому столбу и толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло травами, уксусом, чем-то горьким и… чистотой. Относительной. Воздух был густым от испарений тинктур и отваров. За грубым деревянным столом, заваленным свитками, склянками и сушеными корешками, сидела женщина. Высокая, худая до костистости, с позвоночником, прямым как клинок. Волосы, чёрные как смоль, были стянуты в тугой узел, открывая лицо с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Её глаза — пронзительные, цвета зимнего неба — поднялись на меня, когда я вошёл, и в них мелькнула не просто диагностическая оценка, а настоящая искра живого, не съеденного гнилью интереса. Она смотрела на меня не со страхом, а с холодным обжигающим интересом. Смотрела так, будто я был редким, опасным и невероятно занятным экземпляром жука.

— Кто ты? — её голос был низким, хрипловатым от дыма реактивов и долгого молчания. — Как ты добрался досюда? Мимо проходят только человеческие овощи.

Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город.

— Скверна начинает влиять на умы ещё за три мили до этого места. Люди тупеют, теряют волю, забывают, зачем шли… А потом просто присоединяются к прогулке. А ты… Ты стоишь. И глаза у тебя хоть и уставшие до чёртиков, но в них есть искра. Неприятная, колючая, чужая… но искра. Закрой дверь на засов и подойди сюда. Не ближе трёх шагов. Посмотрим**,** кто ты таков.

Я выполнил оба приказа. Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Её взгляд цвета зимнего неба скользил по мне, словно скальпель, ища место для первого надреза.

— Человек. Вроде, — наконец произнесла она, слегка наклонив голову. Её ноздри чуть дрогнули, будто она улавливала запах, невидимый мне. — Но я чую что-то… тяжёлое. Кислое. Из самых глубоких пластов. Ада? Близко, но нет. И ещё что-то… дикое. Свежее. Острое, как сосновая хвоя после грозы.

Она прищурилась.

— Ты оборотень? Нет. Оборотни пахнут по-другому. Псиной, мокрой шерстью и старой кровью. У тебя… иначе. В тебе это не смешано, а скорее… наслоено. Как плохо закрашенная фреска. Ладно.

Она махнула рукой, отсекая дальнейшие догадки.

— Давай, рассказывай, незнакомец. Сначала факты. А потом, может быть, разберёмся с тем, что ты есть на самом деле. Я — Ильза Вейт. Магистр прикладной таумологии. По несчастному стечению обстоятельств — главный по этой… биомагической помойке.

Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная нить интеллекта.

— Прибыла сюда из самой Академии Арканума. Ректор меня… попросил разобраться с одной локальной проблемой. Милая такая академическая задачечка: «изучить и нейтрализовать аномалию».

Она иронично обвела рукой пространство вокруг, включая окно, за которым лежал мёртвый город.

— Приехала сюда полторы недели назад. А «аномалия», между тем, оказалась живой, голодной и очень, очень креативной. — Она указала подбородком на полки со склянками. — Всё, что я успела сделать — это понять, как она убивает. Как нейтрализовать… ещё нет. Каждый новый образец ведёт себя иначе. Это как пытаться поймать дым голыми руками. — Она уставилась на меня, и в её глазах читалась не злоба, а жгучее почти отчаянное любопытство. — А ты… ты первый, кто не превратился в овощ по дороге сюда. Кто ты и, главное, что ты такое? И не ври. Я умею распознавать ложь.

Я рассказал. Не всё, но достаточно. Об Ордене. О карте с тремя кровавыми крестами. О себе — туманно, обрывками, но она ловила каждое слово, как голодный зверь. Я видел, как в её ледяных глазах загорается не просто интерес, а тот самый азарт учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки.

— Орден… «Псы Господни», — произнесла она задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Значит, ситуация вышла за рамки «академической проблемки», если они начали нанимать… таких, как ты.

Она не стала уточнять, кого имела в виду под «такими». Её взгляд уже прилип к карте, которую я развернул на столе, отодвинув склянки. Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул во второй крест.

— Сизые болота. Логично. Там вечно творится какая-то биомантическая мерзость. Болотная гниль, мутировавшие твари… Орден мог заметить всплеск активности. — Палец скользнул к третьему, самому удалённому кресту. Её брови поползли вверх. — А вот это… интереснее. Графство Тронт. Это уже не глушь. Если скверна добралась туда…

Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на меня.

— И твой милый Орден либо не понимает масштаба, либо не хочет пугать публику, отправляя на уборку лишь одного… специалиста по грязной работе.

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной биомагической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю**, что это.** Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

— Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный ещё до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскалённой сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идёшь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе всё, что в моих силах. Настоящие свитки и эликсиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те, которые реально работают.

Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво, как кортеж призрака, тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись, я увидел, как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем она молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт, что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

Я стоял в дверях, сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова.

— Мои деньги и имущество, — пробормотал я в пустоту.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она, садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, об интригах, о том, как о её исследовании некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают.

В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте. И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдёрнула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору — свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы — низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию. Спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню.

— Не спится? — пробормотал я.

Этот несчастный в синем плаще прошёл мимо, не задев меня даже краем одежды. В его мире я был просто ещё одним неподвижным объектом. Я двинулся дальше, стараясь не наступать на чёрные пятна гнили, что расползались по камням мостовой. Чем ближе я подходил к окраине, тем плотнее становился воздух. Он словно сопротивлялся моему движению, давил на плечи, шептал что-то неразборчивое прямо в уши.

Храм показался из-за поворота внезапно. Огромное здание из серого камня, когда-то величественное, теперь выглядело как разлагающийся труп великана. Стены поросли густым слоем чёрного мха, который медленно шевелился, словно дышал. Ворота храма были сорваны с петель и лежали рядом, наполовину поглощённые землёй.

Я остановился в двадцати шагах от входа. Мой амулет под одеждой раскалился до предела. Внутреннее чутьё орало об опасности: передо мной был не просто храм, а жерло вулкана, извергающего чистую, концентрированную пустоту.

Вокруг входа на ступенях сидели люди. Десятки. Они просто сидели, уставившись в пустоту дверного проёма. Некоторые были ещё свежими, другие превратились в обтянутые кожей скелеты. Я видел, как от каждого из них к дверям храма тянется тонкая, едва заметная сизая нить. Энергия жизни уходила туда, внутрь, подпитывая нечто, затаившееся в глубине.

Я сделал шаг вперёд. Моя воля ударилась о невидимую преграду. Это было похоже на прыжок в ледяную воду — дыхание перехватило, сердце на мгновение замерло. В голове вспыхнули образы: моё прошлое, демоническое пламя, божественная дрянь в крови. Всё это закружилось в безумном вихре, пытаясь вытянуть меня из реальности.

— Не сегодня, — прохрипел я, сжимая рукоять Вехохода.

Я активировал свою силу. На те самые десять секунд, что подарил мне вожак варгов. Мир вокруг окрасился в кровавые тона, запахи стали невыносимо острыми, а давление на разум на мгновение ослабло. Я рванулся вперёд, перепрыгивая через тела сидящих на ступенях, и влетел в прохладную темноту храма.

Холодный пот выступил на спине — не от страха, а от осознания масштаба этой чумы. Я поправил Вехоход за спиной, проверил, как лежит в руке короткий меч, убедился, что ножны надёжно закреплены. Мой волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Я был готов.

Я направился к окраине города, где находился старый заброшенный храм — источник всей этой скверны. Я шёл медленно, активируя своё внутреннее чутьё, наблюдая, как чёрные маслянистые щупальца магии опутывают город. Наконец вдали показалось полуразрушенное здание.

Прямо на полуразрушенном крыльце храма, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение.

Тут был и мой конь. Он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.

Я подошёл, рассёк ножом подпруги, сбросил седло и потник на землю. Вынул из седельных сумок свои немногочисленные пожитки и кошель. Конь даже не дрогнул. Его шерсть была влажной от утренней росы и липкой на ощупь.

Я толкнул тяжёлые, прогнившие двери старого храма, и они отворились с хриплым, умирающим скрипом, словно последний вздох этого проклятого места. Воздух внутри был густым, тёплым, влажным, как парная, и пах грибницей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Каждый мой шаг глох — пол был покрыт толстым слоем упругого влажного мицелия, той самой чёрной гнили, что я видел снаружи на стенах города. Стены храма тоже были затянуты этой живой, пульсирующей сеткой, словно храм был сердцем огромного, больного организма.

И тут я увидел их. Муравьи. Но не те мелкие твари, что копошатся в земле. Они были размером с крысу. Их хитиновые панцири покрывала та же чёрная, бархатистая плесень. Двигались они жутко синхронно, без суеты, абсолютно тихо — ни единого шороха лапок по мицелию. Они не бросились на меня; они просто игнорировали чужака, занятые своей жуткой работой. Они тащили куски чего-то: обглоданные кости, клочья одежды, куски древесины. И несли это всё в центр зала, к разрушенному алтарю, где тьма была особенно густой и осязаемой.

Я вытащил Вехоход, чувствуя, как амулет волка под плащом наливается жаром. Вопрос был не в том, что здесь происходит, а в том, как эту заразу уничтожить. Это не зло. Не в том смысле, в каком злы демоны, жаждущие крови, или люди, алчущие власти. Это природа. Чистая, безжалостная, лишённая всякой морали биологическая и магическая машина. Она нашла новую, чудовищно эффективную форму существования и теперь просто следует своей логике. Город для неё — не крепость, не дом. Он — всего лишь питательный субстрат, как для обычного гриба, трухлявый пень. Люди — богатая органикой биомасса, которую нужно расщепить, переработать и превратить в большее количество улья. Их апатия — это не симптом болезни, а начало пищеварительного процесса. Предварительное переваривание психики, методичное разложение воли, надежды, страха — на простые составляющие, которые легче усвоить и встроить в свою сеть.

Проще говоря, перед мной стояла живая, дышащая фабрика по производству отчаяния. Её продукт — не яды и не когти, а невидимые споры, тихо превращающие разумных существ в покорное, немыслящее сырьё. Её цель — не завоевание, а рост. Поглотить всё. Расползтись. Стать единственной, доминирующей формой «жизни» в этом краю. Это была экологическая катастрофа, обретшая плоть и волю. Плод какого-то идиотского эксперимента, сорвавшегося с цепи, или древнего ритуала, оставленного без присмотра. Не злодейский умысел, а обычная халатность — магический разлив, мутировавший в нечто самодостаточное и голодное. Теперь эта ошибка пожирала всё вокруг, чтобы расти, просто потому, что могла. И мой меч против неё был так же бесполезен, как палка против наводнения.

Я медленно опустил Вехоход. Амулет под плащом пылал, зверь внутри чуял угрозу и рвался в бой. Но что он мог сделать? Разорвать десяток муравьёв? Пока я буду сражаться с солдатами, сама королева, пульсирующая в алтаре, породит сотни новых. Нужно было не рубить щупальца, а выжигать самое сердце.

Я отступил. Шаг за шагом, пятясь к выходу, не сводя глаз с тёмного алтаря и бесконечного, упорядоченного потока муравьёв. Они по-прежнему игнорировали меня. Я был для них не угрозой, а нерелевантным элементом среды, вроде каменной колонны. Это было унизительнее любой ярости.

Я выскользнул обратно в серый, мёртвый свет дня, и тяжёлые двери снова захлопнулись за моей спиной с тихим стуком. Тишина снаружи казалась теперь оглушительной. Я стоял, глядя на груды «овощей» на ступенях, мою бывшую лошадь и понимал, что только что заглянул в грядущее всего этого мира, если эта зараза вырвется за пределы городских стен.

Дорога назад в трактир пролетела в молчаливом оцепенении. Я вошёл внутрь, и запах трав и химикатов ударил в нос, резкий и живой после кладбищенской атмосферы храма.

Ильза подняла на меня взгляд от свитков. Она прочла всё на моём лице.

— Ну? — только и спросила она.

Я вывалил ей всё, что видел, как есть. Муравьёв размером с крысу. Алтарь, пульсирующий тьмой. Жуткую, бездушную эффективность всей этой системы.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, в её глазах не было ужаса. Там горел холодный, ясный огонь понимания.

— Колония насекомых, — прошептала она, словно ставя окончательный диагноз. — Централизованный разум. Грибница — не просто зараза, это их нервная система. Обычный огонь бесполезен. Им хватит секунд, чтобы увести ядро глубже в руины. Нужно выжечь всё и сразу. Пирогенное зелье контролируемого горения.

Она уже вставала, её пальцы летали над полками.

— Три дня. Мне нужно три дня, чтобы его изготовить.

— Я не буду сидеть здесь, — сказал я. — Обследую окрестности. Узнаю, насколько далеко она дотянулась.

Она лишь кивнула, уже погружаясь в мир формул и пропорций.

Я пошёл в сторону леса, окаймлявшего город с севера. Воздух здесь, всего в полумиле от стен, был уже другим — чистым, холодным, пахшим хвоей и гниющими листьями, а не отчаянием. Но я шёл сюда не ради воздуха.

Я искал границу. Ту самую невидимую черту, где кончалось влияние храма. Где вороны начинали каркать, а белки — шуршать в ветвях. Я обходил город широкой дугой, то и дело включая своё зрение и прикладывая ладонь к земле, к коре деревьев, вслушиваясь внутренним чутьём. Чёрные щупальца скверны действительно простирались далеко, образуя почти идеальный круг радиусом в три мили. Всё, что было внутри, — молчало. Всё, что снаружи, — жило своей обычной, дикой и безразличной жизнью.

Я подстрелил из лука молодую косулю и к вечеру притащил её в трактир. В главном зале, в большом каменном очаге, я развёл огонь. Пламя оживило потускневшее от пыли помещение, отбросило на стены пляшущие тени. Разделанное мясо насадил на вертел и установил его над огнём. Жир зашипел, капая на угли, и запах жареной дичи медленно наполнил трактир, вытесняя запахи трав и химикатов.

В погребе, среди запасов прежнего хозяина, я нашёл вино. Выбрал два самых пыльных кувшина с вином — густым, цвета старой крови, с пробками, въевшимися в горлышко.

Ильза готовила своё зелье в дальнем углу, за ширмой из грубого холста. Оттуда доносилось бормотание, звон стекла, шипение чего-то едкого. Но когда мясо начало покрываться румяной корочкой, она вышла, принеся две оловянные кружки. Мы ужинали, и сразу после первого глотка терпкого, выдержанного вина она заговорила.

Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Рассказывала не о магии, а о жизни. О первом зелье, что взорвалось и опалило ей пол-лица, оставив тот самый шрам у брови. О старом профессоре трансмутации, который пытался приручить фамильяра-броненосца, и тот вечно рыл подкопы под фундамент библиотеки. О том, как впервые увидела море и разочаровалась — оно оказалось слишком шумным, слишком большим и пахло не тайной, а просто рыбой и солью.

Она говорила, а я слушал, доедал сочное мясо, подливал ей вина. Её голос, обычно отточенный и резкий, смягчился, стал глубже. В нём звучала невысказанная тоска по миру, где неудачи смешны, а не смертельны, где самые большие разочарования — в размерах океана.

Мы просидели так до тех пор, пока угли не начали тухнуть, а бутылка не опустела.

В наступившей тишине она пристально смотрела на меня через стол. Потом встала, шатаясь от усталости и вина, подошла и села ко мне на колени, грубо и без приглашения, как садится на стул. Её руки обвили мою шею. Она пахла дымом, травами и вином.

— Интересно, — хрипло прошептала она прямо в губы. — А у тебя там внутри всё устроено так же, как у людей?

Её поцелуй был не вопросом, а проверкой. Грубым, жадным, лишённым всякой нежности. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. И это было правильно. Это было знакомо. В этом была ясность.

Я ответил тем же. Не лаской, а захватом. Рука вцепилась в её собранные в пучок волосы, откидывая голову назад. Она вскрикнула — не от страха, а от одобрения, и впилась ногтями мне в плечо, сквозь ткань рубахи. Никаких намёков, никаких игр. Была только ярость живых против окружающей смерти, нужда в том, чтобы что-то, хоть что-то, чувствовалось остро, больно, по-настоящему.

Она сорвалась с моих коленей, едва не опрокинув стул, и потянула меня за собой наверх, не отпуская захвата на моей руке. Её комната была захламлена, как лаборатория. Мы не добрались до кровати. Прижались к стене, срывая друг с друга одежду больше как препятствие, чем как соблазн.

Для демона нет «нежности». Есть инстинкт, иерархия, грубая сила. То, что произошло, было всем этим — и одновременно полным его отрицанием. Это была битва без победителя, союз без доверия, близость без понимания. Её тело было хрупким под моими ладонями, и эта хрупкость не вызывала желания защищать, а лишь подстёгивала дикий, чуждый мне импульс — быть осторожнее. И этот внутренний конфликт был пьянее любого вина.

Потом мы лежали на грубо сколоченной кровати. Никаких слов. Никаких взглядов. Просто два существа, нашедших на краю гибели самый примитивный и безотказный способ доказать, что они ещё живы.

Три дня я обходил окрестности, а Ильза варила зелье. Ночью она забывала про зелья и склянки. В ней просыпалась жадность, простая и неудержимая. Она не просила — брала, и ей нравилось. Очень. В её движениях, в сдавленных возгласах, в том, как она потом лежала, тяжело дыша и глядя в потолок, читалось нечто большее, чем просто утоление голода. Это была ярость жизни, бунт против окружающей смерти, и в нём мы были на одной стороне.

На четвёртое утро она вышла ко мне с холодным свинцовым шаром в руках.

— Готово, — сказала она просто, протягивая его мне. — «Солнечное семя». Правила просты: брось в эпицентр, в алтарь. У тебя будет десять секунд, чтобы оказаться как минимум за дверью. После этого... будет жарко.

Шар лежал на ладони, обманчиво лёгкий для своей плотности. Он не излучал тепла, не вибрировал — просто был. Совершенный, бездушный инструмент смерти. Я сунул его в прочный кожаный мешок у пояса, проверил крепление.

Ильза смотрела на меня. В её глазах не было ни тревоги, ни напутствий. Только та же ледяная ясность, что и в первый день.

Город встретил меня той же гнетущей тишиной. Я шёл уже не улицами, а прячась в переулках и задворках, стараясь не смотреть на неподвижные фигуры у стен. Цель была одна — холм с храмом.

Я вышел на ту самую улицу, ведущую прямо к нему. Воздух здесь был гуще, сладковато-прелый. Давление нарастало, пытаясь просочиться в мысли, как вода в трюм тонущего корабля. Я не боролся с ним. Я просто шёл, отмеряя шаги, чувствуя вес Вехохода за спиной.

И вот он — холм. И на его склоне, у самого подножия, стоял мой конь. Такой же неподвижный, как и раньше. Я развязал мешок, взял «Солнечное семя» в правую руку. Левой потянулся к эфесу короткого меча — по привычке. Сделал последний глубокий вдох. И шагнул внутрь.

Тепло и смрад обрушились на меня, как физический удар. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, им невозможно было надышаться. Мицелий под ногами пружинил, поглощая звук шагов. И тот самый мерзкий, бесконечный шелест тысячи хитиновых лапок, скребущих по каменному полу и друг по другу. Они не бросились на меня. Они продолжали свою работу, таская куски тлена к алтарю, игнорируя чужака, как игнорируют погоду.

Я двинулся вперёд, к сгустку тьмы в центре зала. Давление нарастало с каждым шагом. Оно уже не давило на уши — оно давило изнутри черепа. Тихий, настойчивый шёпот, лишённый слов, полз в сознание: «Зачем?.. Проще остановиться... Проще стать частью... Так спокойно...» Это была атака — наступило умиротворение. Мой разум начал предавать меня. Мысли стали вязкими, как патока. Нога замедлила шаг. Рука с «Семенем» опустилась. Алтарь с пульсирующей чёрной массой был так близко и так бесконечно далеко.

Я проигрывал. Скверна не собиралась меня убивать. Она собиралась меня растворить. Сделать ещё одним безвольным слугой, который принесёт ей новую пищу. Отчаяние, густое и липкое, поползло по жилам.

И тогда в груди вспыхнул огонь. Не метафорический. Резкая, жгучая боль, будто раскалённую монету прижали к коже. Волчий амулет. Он горел. И вместе с болью пришла ясность — простая, дикая, звериная. Не «зачем», а «надо». Не «проще», а «беги или умри». Не мысли, а чистый инстинкт выживания.

Десять секунд. Их уже почти не осталось.

Я не стал бороться с давлением. Я превратился в него. Всё, что было во мне — демонское упрямство, человеческая ярость, волчья ясность — сжалось в один стальной пружинный механизм. Мышцы налились силой, которой у меня не было секунду назад. Мир замедлился. Шелест муравьёв растянулся в монотонный гул.

Я рванул с места. Не бежал — летел, отталкиваясь от скользкого пола так, что мицелий рвался под сапогами. Муравьи, наконец, среагировали. Их бесшумная синхронность дала сбой. Они кинулись под ноги, пытаясь образовать живую кашу, чтобы остановить. Я не сворачивал. Я давил их, хруст хитина отдавался в ногах короткими, хлёсткими ударами.

Алтарь. Чёрная, дышащая плоть. Пульсация, выбивающаяся из такта с моим бешеным сердцем.

Я не целился. Я выбросил вперёд руку, разжал пальцы и швырнул свинцовый шар прямо в самое сердце пульсирующей массы. Не удостоив это чудовище даже взглядом, я уже разворачивался.

Ноги, налитые волчьей силой, вынесли меня из зала в проход. Первая секунда. Вторая. Муравьи, обезумев, начали сваливаться с потолка, со стен. Третья. Я влетел в узкий коридор, снося плечом полуистлевшие двери. Четвёртая. В спину ударила волна невыносимого жара. Не физического — магического. Оно проснулось.

Пятая. Шестая.

Я не бежал к выходу. Я выстрелил себя вперёд, как стрелу из арбалета. Седьмая. Входная дверь, чёрный прямоугольник света, была в пяти шагах.

Свет позади сменился на ослепительно-белый. Воздух загудел.

Восьмая.

Я прыгнул.

Девятая.

Я пролетел через дверной проём, кувыркнулся по каменным ступеням, впиваясь пальцами в скользкий мох.

Десятая.

Я услышал звук. Не грохот. Не взрыв. Щелчок. Сухой, чёткий, как ломающаяся кость мироздания. А потом мир стал белым, горячим и абсолютно беззвучным.

Я лежал, прижавшись лицом к холодному камню, в двух десятках шагов от храма. Воздух выл. Не ветер — сам воздух, разорванный чем-то невыразимо жарким и ярким. Белая вспышка прожигала веки, даже когда я зажмурился. Потом пришёл звук — не удар, а протяжный, низкий рёв, будто земля под храмом вздохнула и не смогла остановиться. Каменная крошка, пыль, щепки били в спину, в голову, забивались под одежду.

Я не поднимался. Я полз. Полз прочь от этого рёва и жара, впиваясь пальцами в щели между плитами, уползая вниз по холму. Запахло палёной шерстью и кожей — моей собственной. Амулет на груди был раскалён докрасна и шипел, соприкасаясь с потом.

Рёв сменился гулом, а гул — тихим, мощным шипением, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Только масштаб был иной. Я рискнул поднять голову.

Храм не горел. Он… плавился. Каменные стены текли, как воск, чернея и покрываясь пузырями. Из проломов и окон лился не огонь, а ослепительное, белое сияние, от которого слезились глаза. Ничего живого там не осталось и в помине. Муравьи, мицелий, та чёрная сердцевина — всё это испарилось в первые доли секунды. «Солнечное семя» работало. Оно не жгло — оно создавало в центре зала крошечную, яростную звезду, которая пожирала всё вокруг себя. Я поднялся на ноги и побежал.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Жар спадал. Ноги подкосились. Волчий дар отступил, оставив после себя пустоту и ломоту во всех мышцах. Десять секунд сверхчеловеческой скорости и силы обошлись дорого. Я прислонился к проёму городских ворот, отдышался и, шатаясь, побрёл по направлению к трактиру.

Я не оглядывался. Мне было всё равно. Задание было выполнено. Первый крест на карте можно было вычёркивать.

По дороге меня начало трясти. Сначала мелкой дрожью в руках, потом всё сильнее. Адреналин сходил на нет, обнажая пустоту и холод глубоко внутри. Я шёл, стиснув зубы, глядя под ноги, и думал только об одном: добраться до стен трактира, до её лаборатории, до того места, где можно было, наконец, упасть и отключиться. Я не помню, как дошёл. Помню распахнутую дверь трактира, силуэт в проёме и хриплый голос: «Вот чёрт…». Потом — провал.

Очнулся уже к обеду. Я лежал на лавке в главном зале, укрытый простым одеялом. В горле стоял вкус трав и мёда. Ильза сидела рядом на табурете, перебирая какие-то блестящие обломки, похожие на оплавленное стекло. Увидев, что я открыл глаза, она отложила их.

— Ожил. Хорошо. Можешь встать?

Я сел. Голова была тяжёлой, но пустой, тело — чужим, но послушным.

— Что случилось?

— Ты дошёл до порога и отключился. Я тебя втащила и влила тонизирующий состав. — Она встала. — Теперь одевайся. Нужно проверить город.

Мы вышли. Город был мёртв. По-настоящему. Те люди, что сидели у стен, лежали неподвижно, их пустые глаза смотрели в небо. Жизнь, которую из них медленно высасывали, ушла вместе с источником. На месте храма зияла огромная, оплавленная по краям воронка. Камень сплавился в чёрное, гладкое стекло. Ни мицелия, ни муравьёв, ни намёка на скверну.

— Магический фон в норме. Очаг ликвидирован полностью, — отчеканила она больше для протокола, чем для меня. Потом повернулась. — Есть ещё новости. В десяти милях к востоку, на съезде с Большого тракта, стоит отряд заграждения. Мы поддерживали контакт с их магом через амулет. — Она достала из-под плаща плоский, поблёскивающий камень. — Я доложила об успешной ликвидации источника и… о твоём участии. К утру они будут здесь. С тобой хочет переговорить кто-то из высокого духовенства. Лично.

Она повела меня в глубь города к уцелевшей каменной постройке с вывеской, изображавшей раскрытый фолиант. Книжная лавка. Полки были завалены пыльными томами, многие попорчены сыростью. Ильза прошла вдоль стеллажей, её пальцы скользили по корешкам с привычной уверенностью. Наконец она вытащила толстенный, потрёпанный том в простом кожаном переплёте и швырнула его мне.

— Держи. «Основы магических плетений для тупиц». Не смейся. Это лучший учебник для тех, у кого сила есть, а понятий нет. Тебе нужно научиться скрывать то, что в тебе.

Я взял книгу. Она была тяжёлой.

— А что во мне?

Она вдруг ткнула пальцем мне в грудь, чуть ниже сердца.

— Здесь... Ты — ходячее кладбище для чего-то очень сильного. Ты поглотил сильную сущность или несколько. Ты пышешь этой энергией, даже не замечая.

Она отступила, дав мне переварить сказанное.

— Эта книга — для самоучек. Для таких, как ты. Там описаны первые шаги. Как почувствовать потоки в себе. Как не расплескать их. Как собрать хоть какую-то защиту. Ты не станешь магом по ней. Но ты перестанешь быть полным профаном. Это повысит твои шансы остаться живым подольше. Читай в дороге. Пробуй. Лучше с этой книгой, чем совсем вслепую.

Она повернулась к выходу.

— Теперь идём назад. Нужно приготовить отчёт и решить, стоит ли тебе встречаться со священником или исчезнуть в ближайших лесах. У тебя есть время подумать до утра.

Мы вернулись в трактир. Ильза погрузилась в бумаги, я сидел у пылающего очага, листая подаренную книгу. Решение было принято. Встречи не будет. Спустя несколько часов она потушила лампу, но вместо того чтобы идти наверх, подошла ко мне. Её пальцы впились в мои волосы, губы нашли мои без слов. В этой лаконичности не было страсти — была жадность. Мы поднялись наверх. Прямо там мы и нашли друг друга — быстро, почти беззвучно, с тем самым отчаянием, которому не нужны были слова. Потом она, тяжело дыша, прижалась лбом к моему плечу и почти сразу заснула. Я осторожно высвободился, накрыл её своим плащом, собрал свои немногочисленные вещи и бесшумно вышел в ночь.

Перед трактиром на камнях сидели трое в серых плащах. Псы Господни. Я замер. Старший поднял голову, капюшон скрывал лицо.

— Не шуми, — сказал он тихо. — Бабе своей не навредишь. Мы по делу.

Я ждал подвоха.

— Работу в городе тебе засчитали. Чисто сработал. — Он кивнул в сторону, где был храм. — Священник из отряда придёт утром. У него для тебя бумаги, припасы, лошадь и деньги на дорогу. Будешь вольным охотником по контракту от святой инквизиции. Никто трогать не станет.

Он выдержал паузу, давая понять.

— Второй крест на твоей карте — Сизые болота. Там своя заморочка. Барон местный не любит церковь**,** и мы думаем, что проблемы на болотах создаёт он. Агенты доложили, что люди исчезают. Местные говорят о вампирах. Твоё появление может создать проблемы. Будь осторожен. Наши возможности там ограничены. Понял?

Я кивнул. Пёс поднялся.

— Утром встретишься со священником, возьмёшь всё, что даст, и едешь.

Он и его двое теней растворились в ночи. Я стоял один. Выбора не было. Я вернулся в трактир, поднялся наверх и лёг рядом со спящей Ильзой. Утром будет встреча. А потом — дорога. Снаряжённая, оплаченная и смертельно опасная.

Сон разбился вдребезги о металлический грохот за стеной. Лязг, скрежет, чёткие рубленые команды — их было много. И топот копыт. Непрерывный, глухой, будто в соседнем переулке молотили цепями по мокрой говядине.

Я сорвался с лежанки, рука сама потянулась к клинку у изголовья. Подбежал к грязному оконцу. Улица кишела солдатами. Гвардейцы в синих суконных плащах, с арбалетами за спиной. Они уже выстроили периметр и стояли по двое, спина к спине, глаза всматривались в туман. Их капитан — мужчина с лицом, обветренным до состояния старой кожи на барабане, — разговаривал на крыльце с Ильзой. Её губы шевелились, а капитан лишь кивал, задумчиво потирая пальцами рукоять меча.

Я одевался и, спускаясь по скрипучей лестнице, услышал, как капитан спросил, не повышая голоса:
— ...и где он сейчас?
— В трактире, — отчеканил голос Ильзы без единой нотки чего-то, кроме факта. — Спит. Ранение даёт о себе знать. Жар.

Я вышел на крыльцо, и солдаты повернули головы — не все сразу, а один за другим, как марионетки на тугих нитях. Капитан прервался, его взгляд, тяжёлый и липкий, как дёготь, пополз по мне с ног до головы, задерживаясь на потёртой рукояти кинжала, на складках грязного плаща. Ильза сделала едва заметный шаг вбок, к стене трактира, отрезав себя от разговора, от меня, от всего этого действа. Её лицо было каменной маской.

И в этот момент со стороны тракта выползли новые всадники. Чёрные рясы на чёрных, как смоль, лошадях. Впереди — старик. Лицо, изъеденное оспой и временем, напоминало старую, затоптанную в грязь пергаментную карту. Инквизитор. Он ехал не спеша, одна рука в чёрной перчатке лежала на луке седла, пальцы постукивали по дереву мерным, неторопливым ритмом. Его глаза были будто две чёрные пуговицы, пришитые к старой кожаной кукле. Взгляд медленно прополз по площади, по гвардейцам, по Ильзе... впился в меня и замер.

Он не сказал ни слова. Просто поднял руку в чёрной перчатке. Единственный резкий жест, отсекающий всё лишнее. Его свита — семь безликих теней — замерла, превратившись в каменные изваяния. Замолчали и гвардейцы.

Тишина навалилась, густая, тяжёлая, вязкая, как вата, пропитанная ледяной водой. Слышно было, как где-то за домами, над полем, одиноко и зловеще каркает ворона. Один раз. Два.

Потом инквизитор кивнул. Один-единственный кивок, почти неощутимый. В сторону пустого, утоптанного пространства между мордой его жеребца и нижней ступенькой крыльца.

Никаких слов не требовалось. Приказ висел в воздухе, и я спустился со ступеней. Сапоги глухо ухнули по утрамбованной земле, оставляя тёмные отпечатки. Прошёл мимо Ильзы. Она смотрела куда-то в сторону, в упор разглядывая глубокую трещину на стене сарая, будто в ней был записан ответ на все вопросы мироздания.

Я принял поводья. Конь был под стать свите инквизитора — мощный вороной мерин с холодным глазом и крепкими ногами. В седельных сумках уже что-то глухо позвякивало, напоминая о запасах на дорогу.

Инквизитор всё так же не проронил ни слова. Он просто смотрел на меня, будто читал надпись на могильной плите, которую сам же и установил. Его помощник аккуратно закрыл ларец, убрал его в сумку и кивнул гвардейцам.

Внутри на бархатной подкладке лежали документы. Но теперь они были моими. Я сунул кошель в сумку, пристегнул ножны поудобнее и легко взлетел в седло. Высота дала ложное чувство превосходства, которое тут же испарилось под ледяным взглядом старика.

— В дорогу, — сухо бросил помощник.

Они развернулись синхронно, как по команде. Чёрные рясы взметнулись, копыта коней ударили по утоптанной земле. Отряд инквизиции двинулся прочь из города, не оглядываясь. Гвардейцы в синих плащах начали сворачивать оцепление, их капитан что-то негромко приказывал своим людям, игнорируя моё присутствие.

Я посмотрел на крыльцо. Ильза всё ещё стояла там. Она не шевелилась, её взгляд был прикован к пустой улице, по которой уезжали всадники. Между нами было всего несколько шагов, но теперь нас разделяла не только Скверна, но и этот проклятый контракт с красной печатью.

Я потянул поводья, разворачивая коня к выезду.

— Мелхер, — позвала она тихо.

Я замер, но не обернулся.

— Не читай ту книгу на привалах, где тебя могут увидеть, — её голос дрогнул, но тут же снова стал ровным. — И не вздумай сдохнуть в этих болотах. Мне всё ещё нужны данные по твоей... живучести.

Я пришпорил коня, ничего не ответив. Смысла в словах больше не было. Город с его мёртвыми жителями, оплавленным храмом и женщиной, которая знала о моей крови слишком много, оставался позади. Впереди лежали Сизые Топи — место, где люди исчезали бесследно, и где мне предстояло стать законным хозяином чужой смерти.

Инквизитор так и не произнёс ни слова. Он лишь ещё раз кивнул. На этот раз — в сторону, прочь, на дорогу. Приказ был ясен: забирай своё и исчезай.

Я взял ларец, кошелёк и свиток. Оглядел серого мерина. На нём было простое седло, перемётные сумы, туго набитые. Я быстро проверил содержимое: сухари, вяленое мясо, соль, овёс для коня, кресало, нож, запасная тетива для лука, который уже был пристёгнут к седлу. Всё добротное, без излишеств. Работа инквизиции была всегда качественной.

Я уложил документы в суму, прикрепил её к седлу, уже собираясь вставить ногу в стремя, как почувствовал взгляд. Со спины.

Ильза.

Она всё ещё стояла на крыльце трактира, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Она смотрела на меня как на интересный и ещё не завершённый эксперимент. Экземпляр, который вот-вот покинет лабораторию без её разрешения.

Я отпустил стремя и медленно подошёл к ней. Солдаты и чёрные инквизиторы сделали вид, что не замечают этого маленького театра на краю площади.

— Ну что, охотник, — её голос был тихим, ровным, без интонаций. — Получил свой патент на очередное убийство?

— Получил поместье с призраками и дорогу в болото, — парировал я.

Уголок её рта дёрнулся.

— Книгу не забудь. — Она кивнула на суму, куда я запихнул том «Основ магических плетений». — Если выживешь… и если надумаешь увидеть знакомую магессу Ильзу, приезжай в академию. Место для тебя как для ученика всегда найдётся.

— Спасибо, я подумаю над этим, — сказал я.

Она фыркнула, развернулась и ушла в трактир, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Прощание было закончено.

Я вскочил на коня, не оглядываясь на трактир, на чёрные рясы, на синие плащи. Лошадь тронулась с места уверенной размашистой рысью, привыкшей к долгой дороге. Вскоре я выехал на тракт, оставив за спиной мёртвый город, пепелище храма и женщину, которая пахла травами и знала цену всему живому.