Читать онлайн "Кровь демона"

Первый день в одиночестве... Что может быть лучше? Тишина, покой, ни воплей Краге, ни нудного бормотания Юрита. Просто ты, конь и дорога. Иллюзия свободы, которая, как и любая другая иллюзия в этом прогнившем мире, длилась недолго.

Я гнал коня до темноты, рассчитывая на постоялый двор, отмеченный на моей карте, которую, к слову, чертил, кажется, слепой гном, страдающий маразмом. То, что предстало моим глазам, было не постоялым двором, а чёрным, дымящимся остовом чьей-то недолгой и бессмысленной жизни.

Трактир сгорел дотла. Остались лишь почерневшие, кривые балки и груды обугленного камня. Ни движения, ни магии, ни даже приличного запаха. Только смерть и запустение. Уныло. Рядом, на лугу, пристроился караван — три повозки, десяток мулов, вся эта дребедень накрыта брезентом. А чуть дальше, будто для контраста с купеческой серостью, расположился отряд королевских стражников. Человек двадцать в синих плащах с лилией.

«Что ж, компания найдена, — подумал я без особого восторга. — Лучше вонять с людьми, чем в одиночку нюхать пепелище». Я направил коня к лагерю.

Меня заметили сразу. Стражники насторожились, руки их инстинктивно легли на рукояти мечей. Привычное дело. Никто не любит чужаков, особенно тех, кто не похож на занюханного обозника.

— Добрый вечер. Я ехал с надеждой заночевать в трактире. Что с ним случилось? — спросил я, стараясь говорить как можно более... нейтрально.

Капитан стражников, мужик с красным лицом, опаленным ветрами и крепким алкоголем, оценил меня, моего добротного коня и свежепошитый плащ. Взгляд его был полон того самого недоверия, которое я так любил в людях.

— Мы тоже рассчитывали на отдых. Трактир сгорел. Несколько дней назад, судя по всему. Чёрт знает что творится на дорогах.

— Разрешите присоединиться к стоянке?

Капитан кивнул. Неохотно. Атмосфера в лагере была напряжённой, как тетива арбалета. Купец и возчики шушукались, косились в сторону леса. Стражники вели себя тише воды, ниже травы, что для вояк на привале — верный признак беды. Я быстро поставил свою палатку, приготовился к ночи. Перед сном положил рядом Вехоход и короткий меч. Уже выработалась привычка.

Проснулся среди ночи. Лежал неподвижно, слушал. И услышал. Крадущиеся шаги. Не два, не четыре. Много. Они окружали лагерь. Мягко, почти бесшумно.

Я медленно потянулся к пологу палатки, но не успел. Палатка прогнулась внутрь под огромным весом. Прочная ткань затрещала. И сквозь неё, с мокрым, рвущимся звуком, пролезли пять длинных, искривлённых когтей. Каждый — с мою ладонь. Они впились мне в плечо.

Боль была острой и огненной, будто меня приложили раскаленным железом. Я рванулся в сторону. В тот же миг снаружи раздались крики — сначала один, предсмертный, потом другой, полный ужаса. Лагерь взорвался хаосом. Завыли стражники, зазвенела сталь, загорелись факелы.

Я выкатился под звёздное небо в самый ад. Воздух резали крики ужаса и предсмертные хрипы. В свете факелов метались тени — огромные, покрытые бурой и чёрной шерстью, с синими точками глаз. Оборотни. Один стражник пытался поднять алебарду, но был сбит с ног, и его горло исчезло в пасти чудовища. Купец с факелом отчаянно замахнулся, но оборотень, двигающийся как живая тень, ушёл от удара и вонзил клыки ему в бедро.

Я уже стоял на ногах, Вехоход в одной руке, короткий меч — в другой. Рана на плече пылала, но адреналин заглушал боль. Передо мной встал оборотень. Высокий, с серой, в шрамах шерстью. Его жёлтые глаза скользнули по моей ране, по оружию. С другой стороны появились ещё двое.

Приехали. Что ж, развлекаемся дальше.

Первый, самый крупный, не стал ждать приглашения. Он прыгнул, сжимая челюсти на моей левой руке. Боль была невыносимой, жгучей, но... странной. Он тут же отпрянул, заскулил, затряс головой, будто в пасть ему сунули раскаленный уголь. Моя кровь, демоническая смешанная с божественной дрянью, что текла в моих жилах после перерождения в человека, оказалась для него ядом. Не смертельным, нет — просто отвратительным на вкус, вызывающим жжение и тошноту. Мелкое, но приятное преимущество.

Оборотень, дергаясь, отступил. Остальные двое замерли, их синие глаза сфокусировались на моей руке, потом на мне. Они почуяли неладное.

— Что, твари? Не нравится вкус? — сплюнул я, вытирая кровь с кинжала.

Хаос вокруг не стихал. Крики, звон стали, хрипы. Стражники гибли быстро. Купцы... купцы просто орали. Я отбивался, используя Вехоход как посох, а кинжал — для ближнего боя. Я не был героем, я был выживальщиком. И яд в моей крови давал мне небольшой шанс.

Битва превратилась в кровавый, грязный танец. Я нападал, они отступали, морщась от запаха моей крови. В конце концов, я остался один посреди лагеря. Десятки трупов — стражников и купцов. Дым от костров застилал небо.

И тут они окружили меня. Тени выныривали из темноты, из леса, из-за повозок. Два десятка пар горящих глаз. Они держали дистанцию, рычали, но атаковать не решались. Знали теперь цену моей крови.

Из темноты, медленно, вышел вперед вожак. Он был больше остальных, шерсть его была почти черная, глаза горели ледяным синим огнем. Вожак шел с достоинством хищника, уверенного в своей силе. И остановился в нескольких шагах от меня.

Оборотень смотрел на меня а, вокруг меня сжималось кольцо. Тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и потрескиванием догорающих повозок, наполнилась напряжением. Я стоял, готовый умереть дорого.

— Ты... сделал больше, чем знаешь, демон... — прозвучало в воздухе, словно скрежет камней. Язык был ломаным, чужим, но понятным.

Я не опустил оружия. «Что ж, поговорим», — подумал я, стискивая рукоять кинжала.

— Мое имя... нет. Мое имя было давно украдено, — продолжил он, игнорируя мое напряжение. — Но ты... ты вернул нам нашу волю. Более десяти лет наш клан был в ментальном рабстве. Мы не были свободны. Мы были оружием той, которую ты убил... Скверноматери из глубин пещер в проклятых горах.

Он указал лапой на мою раненую руку.

— Твоя кровь... она отравлена силой Древнего Бога, да? Та же сила, что разорвала ее сущность в той битве... в древнем тоннеле. Когда ты нанес тот удар... последний удар, ты сломал цепи, что держали нас.

Напряжение медленно спадало. Вокруг меня оборотни опускали головы, их рычание стихало. Они слушали своего вожака, а не готовились к атаке.

— Ты не враг. Ты брат по оружию. Герой, который вернул нам свободу. Мы теперь называемся кланом «Вольные Варги» и благодаря тебе теперь свободны. Уходим мы в дикие леса, на свою древнюю родину. Снова будем охотиться, чтобы жить, а не чтобы служить.

— Теперь, Мэл прими наш дар... — он впервые использовал мое имя, — мы проведем ритуал. Простой, но важный. Он закрепит твое место среди нас и даст тебе часть нашей силы.

Он подал знак, и несколько оборотней подошли ближе, образуя круг. Вожак указал на мою рану.

— Укус оборотня не пройдет для тебя бесследно. Ты не станешь одним из нас, твоя демоническая сущность не позволит. Но он изменит тебя. Вместе с ритуалом... это даст тебе нечто большее.

Он повернулся к одному из своих. Тот быстро принес что-то завернутое в шкуру. Вожак взял сверток.

— Это наш подарок. Символ нашего клана и знак твоего нового родства с нами.

Он развернул шкуру, и внутри оказался амулет — искусно вырезанная из кости фигурка волка, висящая на толстом кожаном шнуре.

Они начали свой ритуал — низкое, гортанное пение, которое вибрировало в груди. Вожак взял немного моей крови с раны и смешал с какой-то травой и своей слюной. Он нанес смесь на амулет и протянул мне.

— Надень.

Я опустил оружие и надел амулет. Сразу почувствовал, как по венам разливается жар. Мой пульс участился, мир вокруг обострился. Я чувствовал запахи леса, гари, крови так сильно, что закружилась голова. Слух стал острее, я слышал шелест листьев за сотню шагов от себя.

— Теперь, — прохрипел вожак, — ты можешь призывать нашу силу. Пока лишь только на десять секунд в день. Это мало, но достаточно, чтобы изменить исход схватки. Когда канал силы у тебя окрепнет ты сможешь использовать умение дольше и чаще. Используй его с умом. И... прощай, брат.

Он развернулся, издав громкий, призывный вой. Весь клан, казалось, растворился в ночи за считанные секунды, оставив меня одного среди трупов и дымящихся развалин. Я стоял, сжимая амулет в форме волка, ощущая новую, дикую силу, пульсирующую в моих жилах.

Лагерь молчал. Тишина была тяжелой, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих повозок да стонами раненых. Я прошел мимо тел стражников, мимо купцов. Смерть уравняла их всех: гордых вояк с лилиями на плащах и перепуганных торгашей.

Моя рана на плече ныла, но жар от амулета, казалось, вытягивал из нее боль. Я чувствовал, как меняется мое тело, как обостряются чувства. Запах крови был не просто запахом — это была симфония железа, соли и чего-то животного, дикого.

Я дошел до своего коня. Он стоял привязанным, дрожащим, но живым. Я оседлал его. С собой взял только самое необходимое. Капитанский меч, что валялся рядом с его обезглавленным телом, я оставил — слишком много чести для него.

Я бросил последний взгляд на пепелище трактира и на кровавое месиво лагеря. Никто не выжил, кроме меня. И оборотней. Я хоть и был один, но теперь я нес в себе часть их дара. Десять секунд волчьей силы в день. Это мало, но достаточно, чтобы перевернуть исход схватки.

Дорога на юг, в Транцер, ждала. Я почуял зов, что гнал меня на север. Что-то сильное и темное. Теперь я был готов встретиться с этим. Или по крайней мере, у меня был шанс.

Я погнал коня прочь, в темноту, оставляя за спиной мертвецов и свое прошлое. Мое новое родство с Вольными Варгами было подтверждено кровью, и я знал, что это не последняя глава в моей проклятой истории.

Следующие три дня были тусклым мазком на холсте моего путешествия. Дорога на Транцер была оживленнее, чем я ожидал. Караваны, одинокие всадники, паломники — мир продолжал крутиться, пока я ехал, отягощенный новой силой и старыми воспоминаниями о резне. Я избегал крупных городов, предпочитая придорожные таверны и ночевки под открытым небом.

На четвертый день я остановился в приличном, на удивление, постоялом дворе «Под Семью Звездами». Камень, дерево, запах жареного мяса и пива. Классика. Я занял столик в углу, подальше от гомонящей толпы. Мой волчий амулет был спрятан под плащом.

Он сел напротив меня тихо, словно тень. Ни стука сапог, ни скрипа стула. Просто появился из марева таверны, из шума и людского гама.

Пёс Господень. Я узнал его по глазам — холодным, стальным, безжизненным. И по едва уловимому запаху железа и пота, что не мог скрыть даже дорогой эль. Он был одет как обычный путешественник, но под плащом я угадывал контуры доспеха.

— Мэлхер, — его голос был ровным, лишенным эмоций. Он не спрашивал, он констатировал факт.

Я не двинулся. Не потянулся к мечу. Просто продолжил жевать жесткое мясо. — Ты ошибся дверью.

Он усмехнулся, тонко, уголком рта. — Приказ на твою голову отозван. На данный момент. Но не отменен. Он просто ждет своего часа, лежит в ящике у Генерального Прокуратора, как заточенный нож под подушкой.

Я подавился куском. Орден не отменяет приказы.

— Мы знаем о резне в лагере, — он наклонился вперед. Его глаза, казалось, втягивали свет из тусклого зала. — Знаем о крови простых людей и стражников. Знаем, что ты якшаешься с оборотнями, этой древней скверной. Этого достаточно, чтобы тебя четвертовали на главной площади Транцера. Медленно. В назидание.

Он положил на стол небольшой кожаный мешочек. — Здесь деньги на дорогу. — Это аванс.

— За что? — мой голос был хриплым, как шелест осенних листьев.

— За твою жизнь. Прокуратор решил дать тебе шанс искупить грехи перед Богом и Орденом. Искупление, правда, довольно грязное и смертельно опасное. Как ты любишь.

Я поднял бровь. — Щедро.

— Это не милосердие. Это инвестиции в наше и твое спокойное существование в этом мире.

Он развернул на столе кусок пергамента, плотной вощеной бумаги, исчерченной знаками и тремя крупными красными крестами. Карта была новой и очень детальной.

— Это твоя дорога в Транцер. Вот здесь, — он ткнул пальцем в первый крест, — место Скверны. Тебе нужно зачистить там все. Сам разберешься что да как. Здесь, — второй крест, его палец переместился, — еще одно гнездо ереси. Ну и третий... там будет посложнее.

Он поднял взгляд. Ни тени эмоций, только холод стали.

— Это не просьба, Мэлхер. Это приказ. У тебя нет выбора. Либо ты берешься за эту работу и остаешься на свободе, пока выполняешь ее, либо через час твои кишки будут наматывать на колесо телеги. Выбирай.

Я сжал кулаки. Мой новообретенный волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Свобода... это было хорошее слово. Жаль, что всего лишь слово.

— Ясно, — я кивнул на карту, вглядываясь в детали маршрута и отмеченные опасности. — Дорога дальняя. Передайте мое почтение Генеральному Прокуратору. Я сделаю все что в моих силах. Но не забывайте что путешествия нынче не дешевы и хорошая амуниция стоит дорого.

Пес пристально посмотрел на меня и достал еще один кошель, потуже.

— И помни: мы всегда рядом.

Он растворился в толпе, словно его и не было, оставив меня наедине с деньгами, проклятой картой и тяжелым, липким чувством, что поводок у меня теперь просто длиннее, но все еще крепок.

Я оплатил комнату, запер дверь на засов и провалился в тяжелый сон. Утром, собрав скудные пожитки и припрятав амулет под плащом, я оседлал коня.

Моим проводником была карта с тремя красными крестами. Она вела прямо в Транцер, а по дороге меня ждали отмеченные места Скверны. Я ехал несколько дней, держась подальше от крупных трактов, размышляя о том, что за ересь или скверна скрывается в этих местах, что даже Орден присылает наемника, а не своих адептов. И наконец вдали показался небольшой городок совпавший с первой отметкой на карте.

Он встретил меня распахнутыми воротами, которые казались скорее приглашением для стервятников, чем защитой для жителей. Надвратная решетка, изъеденная ржавчиной, лежала в придорожной грязи, словно сломанный зуб. Я уже собирался въехать в эту тихую пасть, когда мой взгляд уловил слабый огонёк справа от дороги. Покосившийся трактир с вывеской «Под Семью Звездами». Одно окно на первом этаже тускло светилось, а из трубы шел небольшой дымок. И что важнее — моё внутреннее зрение показывало не тусклое свечение умирающей воли, как впереди за городскими стенами, а яростный, живой огонь как факел в болоте.

Я спешился у покосившегося крыльца, привязал коня к старому, трухлявому столбу и толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло травами, уксусом, чем-то горьким и… чистотой. Относительной. Воздух был густым от испарений тинктур и отваров. За грубым деревянным столом, заваленным свитками, склянками и сушеными корешками, сидела женщина. Высокая, худая до костистости, с позвоночником, прямым, как клинок. Волосы, черные, как смоль, были стянуты в тугой узел, открывая лицо с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Ее глаза — пронзительные, цвета зимнего неба — поднялись на меня, когда я вошел, и в них мелькнула не просто диагностическая оценка, а настоящая искра живого, не съеденного гнилью интереса. Она смотрела на меня не со страхом, а с холодным, обжигающим интересом. Смотрела так, будто я был редким, опасным и невероятно занятным экземпляром жука.

— Кто ты? — её голос был низким, хрипловатым от дыма реактивов и долгого молчания. — Как ты добрался досюда? Мимо проходят только человеческие овощи. — Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город. — Скверна начинает влиять на умы ещё за три мили до этого места. Люди тупеют, теряют волю, забывают, зачем шли… А потом просто присоединяются к прогулке. А ты… Ты стоишь. И глаза у тебя хоть и уставшие до чёртиков, но в них есть искра. Неприятная, колючая, чужая… но искра. Закрой дверь на засов и подойди сюда. Не ближе трёх шагов. Посмотрим кто ты таков.

Я выполнил оба приказа. Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Её взгляд, цвета зимнего неба, скользил по мне, словно скальпель, ища место для первого надреза.

— Человек. Вроде, — наконец произнесла она, слегка наклонив голову. Её ноздри чуть дрогнули, будто она улавливала запах, невидимый мне. — Но я чую что-то… тяжёлое. Кислое. Из самых глубоких пластов. Ада? Близко, но нет. И ещё что-то… дикое. Свежее. Острое, как сосновая хвоя после грозы. — Она прищурилась. — Ты оборотень? Нет. Оборотни пахнут по-другому. Псиной, мокрой шерстью и старой кровью. У тебя… иначе. В тебе это не смешано, а скорее… наслоено. Как плохо закрашенная фреска. Ладно. — Она махнула рукой, отсекая дальнейшие догадки. — Давай, рассказывай, незнакомец. Сначала факты. А потом, может быть, разберёмся с тем, что ты есть на самом деле.

—Я Ильза Вейт. Магистр прикладной таумологии. По несчастному стечению обстоятельств — главный по этой… биомагической помойке. Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная нить интеллекта.

— Прибыла сюда из самой Академии Арканума. Ректор меня… попросил разобраться с одной локальной проблемой. Милая такая академическая задачечка: «изучить и нейтрализовать аномалию». — Она иронично обвела рукой пространство вокруг, включая окно, за которым лежал мёртвый город. — Приехала сюда полторы недели назад. А «аномалия», между тем, оказалась живой, голодной и очень, очень креативной. — Она указала подбородком на полки со склянками. — Всё, что я успела сделать — это понять, как она убивает. Как нейтрализовать… ещё нет. Каждый новый образец ведёт себя иначе. Это как пытаться поймать дым голыми руками. — Она уставилась на меня, и в её глазах читалась не злоба, а жгучее, почти отчаянное любопытство. — А ты… ты первый, кто не превратился в овощ по дороге сюда. Кто ты и, главное, что ты такое? И не ври. Я умею распознавать ложь.

Я рассказал. Не всё, но достаточно. Об Ордене. О карте с тремя кровавыми крестами. О себе – туманно, обрывками, но она ловила каждое слово, как голодный зверь. Я видел, как в её ледяных глазах загорается не просто интерес, а тот самый азарт учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки.

— Орден… «Псы Господни», — произнесла она задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Значит, ситуация вышла за рамки «академической проблемки», если они начали нанимать… таких, как ты. — Она не стала уточнять, кого она имела в виду под «такими». Её взгляд уже прилип к карте, которую я развернул на столе, отодвинув склянки. Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул во второй крест.

— Сизые болота. Логично. Там вечно творится какая-то биомантическая мерзость. Болотная гниль, мутировавшие твари… Орден мог заметить всплеск активности. — Палец скользнул к третьему, самому удалённому кресту. Её брови поползли вверх. — А вот это… интереснее. Графство Тронт. Это уже не глушь. Если скверна добралась туда… — Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на меня. И твой милый Орден либо не понимает масштаба, либо не хочет пугать публику, отправляя на уборку лишь одного… специалиста по грязной работе.

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной био-магической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю что это. Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт. — Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

—Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный еще до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскаленной сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идешь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе все что в моих силах. Настоящие свитки и элексиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те которые реально работают. Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво, как кортеж призрака, тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись увидел как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

Я стоял в дверях сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова.

— Мои деньги и имущетво, — пробормотал я в пустоту.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, о интригах, о том, как её исследование некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают. В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте.

И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдернула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих пальцев. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы, низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию.

Я спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню.

— Не спится? — пробормотал я.

— Я этой ночью почти не спала. Тревожно на душе. Я живых людей уже вторую неделю не видела.

— Будь пожалуйста внимательным. И не пытайся быть героем. Герои здесь просто удобряют почву.

Я кивнул, хотя она этого не видела. Позавтракали тем же, что было на ужин — густой похлёбкой.

— Увидишь что-то новое — запомни. Детали. Это важно.

— Постараюсь.

Выйдя на центральную улицу, я окунулся в атмосферу, где жизнь и смерть смешались в единую, липкую субстанцию. Дома стояли серые и покосившиеся, окна их походили на слепые глазницы, не отражающие ни солнца, ни надежды. Стены были влажными от постоянной сырости и покрыты черными, как обугленное дерево, пятнами «магической гнили».

Вонь стояла невыносимая — смесь гниющей соломы, застарелого пота и того специфического, кислого запаха безнадеги, который ни с чем не спутаешь. Люди сидели на корточках у стен, пустые, словно из них вынули все внутренности, оставив одну оболочку. Глаза их были синими точками без жизни, а по коже расползалась та самая гниль. Никто не кричал, не плакал, не смеялся — они потеряли волю к жизни, самое главное, что отличает человека от трупа.

Я остановился в тени высокого здания, наблюдая за этим парадом мертвых при жизни. Сконцентрировал свой взгляд, активируя свое внутреннее чутье, дар Древнего Бога, что смешался с моей демонической кровью. Мир вокруг на мгновение исказился, став отчетливее, линии магии проступили, словно вены на коже.

В обычных людях я видел тусклые, мерцающие огоньки жизненной силы. Но здесь... здесь эти огоньки были похожи на оплывшие свечи на ветру. Магическая гниль выглядела как черные, маслянистые щупальца, обвивающие их тонкие сущности, медленно, с методичной жестокостью высасывающие из них волю и дух. Чем чернее были пятна на коже, тем тусклее был огонек жизни.

Я видел, как эта скверна тянется тонкими нитями в сторону окраины города, к старому заброшенному храму. Источник фонил грязной, неестественной энергией, которая искажала само пространство, делая его похожим на раскаленный воздух над костром.

Посередине улицы, по которой я шел, медленно переставлял ноги человек в рваном, когда-то синем плаще. Он двигался как живая тень, без цели, без направления, просто переходил из одной стороны улицы в другую. В его груди я увидел лишь тлеющий уголек, окруженный особенно густым клубком черной магии.

Этот человек был воплощением всего, что здесь происходило: его шаги были мягкими, почти бесшумными, а лицо — маской безразличия. Он не смотрел на меня, не реагировал, его мир сузился до переставления одной ноги перед другой.

Холодный пот выступил на спине, не от страха, а от осознания масштаба этой чумы. Я поправил Вехоход за спиной, проверил, как лежит в руке короткий меч, убедился, что ножны надежно закреплены. Мой волчий амулет под плащом горел жаром, будто чувствовал грядущую кровь. Я был готов.

Я направился к окраине города, где, находился старый заброшенный храм — источник всей этой скверны. Я шел медленно, активируя свое внутреннее чутье, наблюдая, как черные, маслянистые щупальца магии опутывают город. Наконец, вдали показалось полуразрушенное здание.

Прямо на полуразрушенном крыльце храма, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение. Тут был и мой конь, он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.

Я подошёл, рассек ножом подпруги, сбросил седло и потник на землю. Вынул из седельных сумок свои немногочисленные пожитки и кошель. Конь даже не дрогнул. Его шерсть была влажной от утренней росы и липкой на ощупь.

Я толкнул тяжелые, прогнившие двери старого храма, и они отворились с хриплым, умирающим скрипом, словно последний вздох этого проклятого места. Воздух внутри был густым, теплым, влажным, как парная, и пах грибницей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Каждый мой шаг глох — пол был покрыт толстым слоем упругого, влажного мицелия, той самой черной гнили, что я видел снаружи на стенах города. Стены храма тоже были затянуты этой живой, пульсирующей сеткой, словно храм был сердцем огромного, больного организма.

И тут я увидел их. Муравьи. Но не те мелкие твари, что копошатся в земле.

Они были размером с крысу. Их хитиновые панцири покрывала та же черная, бархатистая плесень. Двигались они жутко синхронно, без суеты, абсолютно тихо — ни единого шороха лапок по мицелию. Они не бросились на меня; они просто игнорировали чужака, занятые своей жуткой работой. Они тащили куски чего-то: обглоданные кости, клочья одежды, куски древесины. И несли это всё в центр зала, к разрушенному алтарю, где тьма была особенно густой и осязаемой.

Я вытащил Вехоход, чувствуя, как амулет волка под плащом наливается жаром. Вопрос был не в том, что здесь происходит, а в том, как эту заразу уничтожить. Это не зло. Не в том смысле, в каком злы демоны, жаждущие крови, или люди, алчущие власти. Это природа. Чистая, безжалостная, лишённая всякой морали биологическая и магическая машина. Она нашла новую, чудовищно эффективную форму существования и теперь просто следует своей логике. Город для неё — не крепость, не дом. Он — всего лишь питательный субстрат, как для обычного гриба трухлявый пень. Люди — богатая органикой биомасса, которую нужно расщепить, переработать и превратить в большее количество улья. Их апатия — это не симптом болезни, а начало пищеварительного процесса. Предварительное переваривание психики, методичное разложение воли, надежды, страха — на простые составляющие, которые легче усвоить и встроить в свою сеть.

Проще говоря: перед мной стояла живая, дышащая фабрика по производству отчаяния. Её продукт — не яды и не когти, а невидимые споры, тихо превращающие разумных существ в покорное, немыслящее сырьё. Её цель — не завоевание, а рост. Поглотить всё. Расползтись. Стать единственной, доминирующей формой «жизни» в этом краю. Это была экологическая катастрофа, обретшая плоть и волю. Плод какого-то идиотского эксперимента, сорвавшегося с цепи, или древнего ритуала, оставленного без присмотра. Не злодейский умысел, а обычная халатность — магический разлив, мутировавший в нечто самодостаточное и голодное. Теперь эта ошибка пожирала всё вокруг, чтобы расти, просто потому что могла. И мой меч против неё был так же бесполезен, как палка против наводнения.

Я медленно опустил Вехоход. Амулет под плащом пылал, зверь внутри чуял угрозу и рвался в бой. Но что он мог сделать? Разорвать десяток муравьёв? Пока я буду сражаться с солдатами, сама королева, пульсирующая в алтаре, породит сотни новых. Нужно было не рубить щупальца, а выжигать самое сердце.

Я отступил. Шаг за шагом, пятясь к выходу, не сводя глаз с тёмного алтаря и бесконечного, упорядоченного потока муравьёв. Они по-прежнему игнорировали меня. Я был для них не угрозой, а нерелевантным элементом среды, вроде каменной колонны. Это было унизительнее любой ярости.

Я выскользнул обратно в серый, мёртвый свет дня, и тяжелые двери снова захлопнулись за моей спиной с тихим стуком. Тишина снаружи казалась теперь оглушительной. Я стоял, глядя на груды «овощей» на ступенях, мою бывшую лошадь и понимал, что только что заглянул в грядущее всего этого мира, если эта зараза вырвется за пределы городских стен.

Дорога назад в трактир пролетела в молчаливом оцепенении. Я вошёл внутрь, и запах трав и химикатов ударил в нос, резкий и живой после кладбищенской атмосферы храма.

Ильза подняла на меня взгляд от свитков. Она прочла всё на моём лице.

— Ну? — только и спросила она.

Я вывалил ей всё, что видел, как есть. Муравьёв размером с крысу. Алтарь, пульсирующий тьмой. Жуткую, бездушную эффективность всей этой системы.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, в её глазах не было ужаса. Там горел холодный, ясный огонь понимания.

— Колония насекомых, — прошептала она, словно ставя окончательный диагноз. — Централизованный разум. Грибница — не просто зараза, это их нервная система. Обычный огонь бесполезен. Им хватит секунд, чтобы увести ядро глубже в руины. Нужно выжечь всё и сразу. Пирогенное зелье контролируемого горения. — Она уже вставала, её пальцы летали над полками. — Три дня. Мне нужно три дня чтобы его изготовить.

— Я не буду сидеть здесь, — сказал я. — Обследую окрестности. Узнаю, насколько далеко она дотянулась.

Она лишь кивнула, уже погружаясь в мир формул и пропорций.

Я пошел в сторону леса, окаймлявшего город с севера. Воздух здесь, всего в полумиле от стен, был уже другим — чистым, холодным, пахшим хвоей и гниющими листьями, а не отчаянием. Но я шел сюдак не ради воздуха.

Я искал границу. Ту самую невидимую черту, где кончалось влияние храма. Где вороны начинали каркать, а белки — шуршать в ветвях. Я обходил город широкой дугой, то и дело включая свое зрение и прикладывая ладонь к земле, к коре деревьев, вслушиваясь внутренним чутьем. Чёрные щупальца скверны действительно простирались далеко, образуя почти идеальный круг радиусом в три мили. Всё, что было внутри, — молчало. Всё, что снаружи, — жило своей обычной, дикой и безразличной жизнью. Я подстрелил из лука молодую косулю и к вечеру притащил ее в трактир. В главном зале, в большом каменном очаге я развёл огонь. Пламя оживило потускневшее от пыли помещение, отбросило на стены пляшущие тени. Разделанное мясо насадил на вертел и установил его над огнем. Жир зашипел, капая на угли, и запах жареной дичи медленно наполнил трактир, вытесняя запахи трав и химикатов.

В погребе, среди запасов прежнего хозяина, я нашёл вино. Выбрал два самых пыльных кувшина с вином — густым, цвета старой крови, с пробками, въевшимися в горлышко.

Ильза готовила своё зелье в дальнем углу, за ширмой из грубого холста. Оттуда доносилось бормотание, звон стекла, шипение чего-то едкого. Но когда мясо начало покрываться румяной корочкой, она вышла, принеся две оловянные кружки. Мы ужинали и сразу после первого глотка терпкого, выдержанного вина она заговорила.

Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Рассказывала не о магии, а о жизни. О первом зелье, что взорвалось и опалило ей пол-лица, оставив тот самый шрам у брови. О старом профессоре трансмутации, который пытался приручить фамильяра-броненосца, и тот вечно рыл подкопы под фундамент библиотеки. О том, как впервые увидела море и разочаровалась — оно оказалось слишком шумным, слишком большим и пахло не тайной, а просто рыбой и солью.

Она говорила, а я слушал, доедал сочное мясо, подливал ей вина. Её голос, обычно отточенный и резкий, смягчился, стал глубже. В нём звучала невысказанная тоска по миру, где неудачи смешны, а не смертельны, где самые большие разочарования — в размерах океана.

Мы просидели так до тех пор, пока угли не начали тухнуть, а бутылка не опустела.

В наступившей тишине она пристально смотрела на меня через стол. Потом встала, шатаясь от усталости и вина, подошла и села ко мне на колени, грубо и без приглашения, как садится на стул. Её руки обвили мою шею. Она пахла дымом, травами и вином.

— Интересно, — хрипло прошептала она прямо в губы. — А у тебя там внутри всё устроено так же, как у людей?

Её поцелуй был не вопросом, а проверкой. Грубым, жадным, лишённым всякой нежности. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. И это было правильно. Это было знакомо. В этом была ясность.

Я ответил тем же. Не лаской, а захватом. Рука вцепилась в её собранные в пучок волосы, откидывая голову назад. Она вскрикнула — не от страха, а от одобрения, и впилась ногтями мне в плечо, сквозь ткань рубахи. Никаких намёков, никаких игр. Была только ярость живых против окружающей смерти, нужда в том, чтобы что-то, хоть что-то, чувствовалось остро, больно, по-настоящему.

Она сорвалась с моих коленей, едва не опрокинув стул, и потянула меня за собой наверх, не отпуская захвата на моей руке. Её комната была захламлена, как лаборатория. Мы не добрались до кровати. Прижались к стене, срывая друг с друга одежду больше как препятствие, чем как соблазн.

Для демона нет «нежности». Есть инстинкт, иерархия, грубая сила. То, что произошло, было всем этим — и одновременно полным его отрицанием. Это была битва без победителя, союз без доверия, близость без понимания. Её тело было хрупким под моими ладонями, и эта хрупкость не вызывала желания защищать, а лишь подстёгивала дикий, чуждый мне импульс — быть осторожнее. И этот внутренний конфликт был пьянее любого вина.

Потом мы лежали на грубосколоченной кровати. Никаких слов. Никаких взглядов. Просто два существа, нашедших на краю гибели самый примитивный и безотказный способ доказать, что они ещё живы.

Три дня я обходил окрестности, а Ильза варила зелье. Ночью она забывала про зелья и склянки. В ней просыпалась жадность, простая и неудержимая. Она не просила — брала, и ей нравилось. Очень. В её движениях, в сдавленных возгласах, в том, как она потом лежала, тяжело дыша и глядя в потолок, читалось нечто большее, чем просто утоление голода. Это была ярость жизни, бунт против окружающей смерти, и в нём мы были на одной стороне.

На четвертое утро она вышла ко мне с холодным свинцовым шаром в руках.

— Готово, — сказала она просто, протягивая его мне. — «Солнечное семя». Правила просты: брось в эпицентр, в алтарь. У тебя будет десять секунд, чтобы оказаться как минимум за дверью. После этого... будет жарко. Шар лежал на ладони, обманчиво лёгкий для своей плотности. Он не излучал тепла, не вибрировал — просто был. Совершенный, бездушный инструмент смерти. Я сунул его в прочный кожаный мешок у пояса, проверил крепление.

Ильза смотрела на меня. В её глазах не было ни тревоги, ни напутствий. Только та же ледяная ясность, что и в первый день.

Город встретил меня той же гнетущей тишиной. Я шёл уже не улицами, а прячась в переулках и задворках, стараясь не смотреть на неподвижные фигуры у стен. Цель была одна — холм с храмом.

Я вышел на ту самую улицу, ведущую прямо к нему. Воздух здесь был гуще, сладковато-прелый. Давление нарастало, пытаясь просочиться в мысли, как вода в трюм тонущего корабля. Я не боролся с ним. Я просто шёл, отмеряя шаги, чувствуя вес Вехохода за спиной.

И вот он — холм. И на его склоне, у самого подножия, стоял мой конь. Такой же неподвижный как и раньше. Я развязал мешок, взял «Солнечное семя» в правую руку. Левой потянулся к эфесу короткого меча — по привычке. Сделал последний, глубокий вдох. И шагнул внутрь.

Тепло и смрад обрушились на меня, как физический удар. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, им невозможно было надышаться. Мицелий под ногами пружинил, поглощая звук шагов. И шелест. Тот самый, мерзкий, бесконечный шелест тысячи хитиновых лапок, скребущих по каменному полу и друг по другу. Они не бросились на меня. Они продолжали свою работу, таская куски тлена к алтарю, игнорируя чужака, как игнорируют погоду.

Я двинулся вперёд, к сгустку тьмы в центре зала. Давление нарастало с каждым шагом. Оно уже не давило на уши — оно давило изнутри черепа. Тихий, настойчивый шёпот, лишённый слов, полз в сознание: «Зачем?.. Проще остановиться... Проще стать частью... Так спокойно...» Это была атака, наступило умиротворение. Мой разум начал предавать меня. Мысли стали вязкими, как патока. Нога замедлила шаг. Рука с «Семенем» опустилась. Алтарь с пульсирующей чёрной массой был так близко, и так бесконечно далеко.

Я проигрывал. Скверна не собиралась меня убивать. Она собиралась меня растворить. Сделать ещё одним безвольным слугой, который принесёт ей новую пищу. Отчаяние, густое и липкое, поползло по жилам.

И тогда в груди вспыхнул огонь. Не метафорический. Резкая, жгучая боль, будто раскалённую монету прижали к коже. Волчий амулет. Он горел. И вместе с болью пришла ясность — простая, дикая, звериная. Не «зачем», а «надо». Не «проще», а «беги или умри». Не мысли, а чистый инстинкт выживания.

Десять секунд. Их уже почти не осталось.

Я не стал бороться с давлением. Я превратился в него. Всё, что было во мне — демонское упрямство, человеческая ярость, волчья ясность — сжалось в один стальной пружинный механизм. Мышцы налились силой, которой у меня не было секунду назад. Мир замедлился. Шелест муравьёв растянулся в монотонный гул.

Я рванул с места. Не бежал — летел, отталкиваясь от скользкого пола так, что мицелий рвался под сапогами. Муравьи, наконец, среагировали. Их бесшумная синхронность дала сбой. Они кинулись под ноги, пытаясь образовать живую кашу, чтобы остановить. Я не сворачивал. Я давил их, хруст хитина отдавался в ногах короткими, хлёсткими ударами.

Алтарь. Чёрная, дышащая плоть. Пульсация, выбивающаяся из такта с моим бешеным сердцем.

Я не целился. Я выбросил вперёд руку, разжал пальцы и швырнул свинцовый шар прямо в самое сердце пульсирующей массы. Не удостоив это чудовище даже взглядом, я уже разворачивался.

Ноги, налитые волчьей силой, вынесли меня из зала в проход. Первая секунда. Вторая. Муравьи, обезумев, начали сваливаться с потолка, со стен. Третья. Я влетел в узкий коридор, снося плечом полуистлевшие двери. Четвёртая. В спину ударила волна невыносимого жара. Не физического — магического. Оно проснулось.

Пятая. Шестая.

Я не бежал к выходу. Я выстрелил себя вперёд, как стрелу из арбалета. Седьмая. Входная дверь, чёрный прямоугольник света, был в пяти шагах.

Свет позади сменился на ослепительно-белый. Воздух загудел.

Восьмая.

Я прыгнул.

Девятая.

Я пролетел через дверной проём, кувыркнулся по каменным ступеням, впиваясь пальцами в скользкий мох.

Десятая.

Я услышал звук. Не грохот. Не взрыв. Щелчок. Сухой, чёткий, как ломающаяся кость мироздания.

А потом мир стал белым, горячим и абсолютно беззвучным.

Я лежал, прижавшись лицом к холодному камню, в двух десятках шагов от храма. Воздух выл. Не ветер — сам воздух, разорванный чем-то невыразимо жарким и ярким. Белая вспышка прожигала веки, даже когда я зажмурился. Потом пришёл звук — не удар, а протяжный, низкий рёв, будто земля под храмом вздохнула и не смогла остановиться. Каменная крошка, пыль, щепки били в спину, в голову, забивались под одежду.

Я не поднимался. Я полз. Полз прочь от этого рёва и жара, впиваясь пальцами в щели между плитами, уползая вниз по холму. Запахло палёной шерстью и кожей — моей собственной. Амулет на груди был раскалён докрасна и шипел, соприкасаясь с потом.

Рёв сменился гулом, а гул — тихим, мощным шипением, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Только масштаб был иной. Я рискнул поднять голову.

Храм не горел. Он… плавился. Каменные стены текли, как воск, чернея и покрываясь пузырями. Из проломов и окон лился не огонь, а ослепительное, белое сияние, от которого слезились глаза. Ничего живого там не осталось и в помине. Муравьи, мицелий, та чёрная сердцевина — всё это испарилось в первые доли секунды. «Солнечное семя» работало. Оно не жгло — оно создавало в центре зала крошечную, яростную звезду, которая пожирала всё вокруг себя. Я поднялся на ноги и побежал.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Жар спадал. Ноги подкосились. Волчий дар отступил, оставив после себя пустоту и ломоту во всех мышцах. Десять секунд сверхчеловеческой скорости и силы обошлись дорого. Я прислонился к проему городских ворот, отдышался и, шатаясь, побрёл по направлению к трактиру.

Я не оглядывался. Мне было всё равно. Задание было выполнено. Первый крест на карте можно было вычёркивать.

По дороге меня начало трясти. Сначала мелкой дрожью в руках, потом всё сильнее. Адреналин сходил на нет, обнажая пустоту и холод глубоко внутри. Я шёл, стиснув зубы, глядя под ноги, и думал только об одном: добраться до стен трактира, до её лаборатории, до того места, где можно было, наконец, упасть и отключиться. Я не помню, как дошёл. Помню распахнутую дверь трактира, силуэт в проёме, и хриплый голос: «Вот чёрт…». Потом — провал.

Очнулся уже к обеду. Я лежал на лавке в главном зале, укрытый простым одеялом. В горле стоял вкус трав и мёда. Ильза сидела рядом на табурете, перебирая какие-то блестящие обломки, похожие на оплавленное стекло. Увидев, что я открыл глаза, она отложила их.

— Ожил. Хорошо. Можешь встать?

Я сел. Голова была тяжёлой, но пустой, тело — чужим, но послушным.

— Что случилось?

— Ты дошёл до порога и отключился. Я тебя втащила и влила тонизирующий состав. — Она встала. — Теперь одевайся. Нужно проверить город.

Мы вышли. Город был мёртв. По-настоящему. Те люди, что сидели у стен, лежали неподвижно, их пустые глаза смотрели в небо. Жизнь, которую из них медленно высасывали, ушла вместе с источником. На месте храма зияла огромная, оплавленная по краям воронка. Камень сплавился в чёрное, гладкое стекло. Ни мицелия, ни муравьёв, ни намёка на скверну.

Магический фон в норме. Очаг ликвидирован полностью, — отчеканила она, больше для протокола, чем для меня. Потом повернулась. — Есть ещё новости. В десяти милях к востоку, на съезде с Большого тракта, стоит отряд заграждения. Мы поддерживали контакт м их магом через амулет. — Она достала из-под плаща плоский, поблёскивающий камень. — Я доложила об успешной ликвидации источника и… о твоём участии. К утру они будут здесь. С тобой хочет переговорить кто-то из высокого духовенства. Лично.

Она повела меня не в глубь города, к уцелевшей каменной постройке с вывеской, изображавшей раскрытый фолиант. Книжная лавка. Полки были завалены пыльными томами, многие попорчены сыростью. Ильза прошла вдоль стеллажей, её пальцы скользили по корешкам с привычной уверенностью. Наконец она вытащила толстенный, потрёпанный том в простом кожаном переплёте и швырнула его мне.

— Держи. «Основы магических плетений для тупиц». Не смейся. Это лучший учебник для тех, у кого сила есть, а понятий нет. Тебе нужно научиться скрывать то, что в тебе.

Я взял книгу. Она была тяжёлой.

— А что во мне?

— Она вдруг ткнула пальцем мне в грудь, чуть ниже сердца.

— Здесь.. Ты — ходячее кладбище для чего-то очень сильного. Ты поглотил сильную сущность или несколько. Ты пышешь этой энергией, даже не замечая.

Она отступила, дав мне переварить сказанное.

— Эта книга — для самоучек. Для таких, как ты. Там описаны первые шаги. Как почувствовать потоки в себе. Как не расплескать их. Как собрать хоть какую-то защиту. Ты не станешь магом по ней. Но ты перестанешь быть полным профаном. Это повысит твои шансы остаться живым подольше. Читай в дороге. Пробуй. Лучше с этой книгой, чем совсем вслепую.

Она повернулась к выходу.

— Теперь идём назад. Нужно приготовить отчёт и решить, стоит ли тебе встречаться со священником или исчезнуть в ближайших лесах. У тебя есть время подумать до утра.

Мы вернулись в трактир. Ильза погрузилась в бумаги, я сидел у пылающего очага, листая подареную книгу. Решение было принято. Встречи не будет. Спустя несколько часов она потушила лампу, но вместо того чтобы идти наверх, подошла ко мне. Её пальцы впились в мои волосы, губы нашли мои без слов. В этой лаконичности не было страсти — была жадность. Мы поднялись наверх. Прямо там мы и нашли друг друга — быстро, почти беззвучно, с тем самым отчаянием, которому не нужны были слова. Потом она, тяжело дыша, прижалась лбом к моему плечу и почти сразу заснула. Я осторожно высвободился, накрыл её своим плащом, собрал свои немногочисленные вещи и бесшумно вышел в ночь.

Перед трактиром, на камнях, сидели трое в серых плащах. Псы Господни.

Я замер. Старший поднял голову, капюшон скрывал лицо.

— Не шуми, — сказал он тихо. — Бабе своей не навредишь. Мы по делу.

Я ждал подвоха.

— Работу в городе тебе засчитали. Чисто сработал. — Он кивнул в сторону, где был храм. — Священник из отряда придёт утром. У него для тебя бумаги, припасы, лошадь и деньги на дорогу. Будешь вольным охотником по контракту от святой инквизиции. Никто трогать не станет.

Он выдержал паузу, давая понять.

— Второй крест на твоей карте — Сизые болота. Там своя заморочка. Барон местный не любит церковь и мы думаем что проблемы не болотах создает он. Агенты доложили что люди исчезают. Местные говорят о вампирах. Твоё появление может создать проблемы. Будь осторожен. Наши возможности там ограничены. Понял?

Я кивнул.

Пёс поднялся.

— Утром встретишься со священником, возьмёшь всё, что даст, и едешь.

Он и его двое теней растворились в ночи.

Я стоял один. Выбора не было. Я вернулся в трактир, поднялся наверх и лёг рядом со спящей Ильзой. Утром будет встреча. А потом — дорога. Снаряжённая, оплаченная и смертельно опасная.

Сон разбился вдребезги о металлический грохот за стеной. Лязг, скрежет, чёткие рубленые команды — их было много. И топот копыт. Непрерывный, глухой, будто в соседнем переулке молотили цепями по мокрой говядине.

Я сорвался с лежанки, рука сама потянулась к клинку у изголовья. Подбежал к грязному оконцу. Улица кишела солдатами. Гвардейцы в синих суконных плащах, с арбалетами за спиной. Они уже выстроили периметр и стояли по двое, спина к спине, глаза всматривались в туман. Их капитан — мужчина с лицом, обветренным до состояния старой кожи на барабане, — разговаривал на крыльце с Ильзой. Её губы шевелились, а капитан лишь кивал, задумчиво потирая пальцами рукоять меча.

Я одевался и спускаясь по скрипучей лестнице, услышал, как капитан спросил, не повышая голоса:
— ...и где он сейчас?
— В трактире, — отчеканил голос Ильзы, без единой нотки чего-то, кроме факта. — Спит. Ранение даёт о себе знать. Жар.

Я вышел на крыльцо и солдаты повернули головы — не все сразу, а один за другим, как марионетки на тугих нитях. Капитан прервался, его взгляд, тяжёлый и липкий, как дёготь, пополз по мне с ног до головы, задерживаясь на потёртой рукояти кинжала, на складках грязного плаща. Ильза сделала едва заметный шаг вбок, к стене трактира, отрезав себя от разговора, от меня, от всего этого действа. Её лицо было каменной маской.

И в этот момент со стороны тракта выползли новые всадники. Чёрные рясы на чёрных, как смоль, лошадях. Впереди — старик. Лицо, изъеденное оспой и временем, напоминало старую, затоптанную в грязь пергаментную карту. Инквизитор. Он ехал не спеша, одна рука в чёрной перчатке лежала на луке седла, пальцы постукивали по дереву мерным, неторопливым ритмом. Его глаза были будто две чёрные пуговицы, пришитые к старой кожанной кукле. Взгляд медленно прополз по площади, по гвардейцам, по Ильзе... впился в меня и замер.

Он не сказал ни слова. Просто поднял руку в чёрной перчатке. Единственный резкий жест, отсекающий всё лишнее. Его свита — семь безликих теней — замерла, превратившись в каменные изваяния. Замолчали и гвардейцы.

Тишина навалилась, густая, тяжёлая, вязкая, как вата, пропитанная ледяной водой. Слышно было, как где-то за домами, над полем, одиноко и зловеще каркает ворона. Один раз. Два.

Потом инквизитор кивнул. Один-единственный кивок, почти неощутимый. В сторону пустого, утоптанного пространства между мордой его жеребца и нижней ступенькой крыльца.

Никаких слов не требовалось. Приказ висел в воздухе и я спустился со ступеней. Сапоги глухо ухнули по утрамбованной земле, оставляя тёмные отпечатки. Прошёл мимо Ильзы. Она смотрела куда-то в сторону, в упор разглядывая глубокую трещину на стене сарая, будто в ней был записан ответ на все вопросы мироздания.

Остановился в трёх шагах от коня. Жеребец фыркнул, выпустив из ноздрей клубы пара, которые тут же растворились в сером утреннем воздухе. Инквизитор смотрел сверху вниз. Молчал. Ждал. Просто ждал, когда я подниму взгляд и посмотрю в эти две чёрные пуговицы, за которыми, казалось, скрывалась лишь пустота ледяной вечности.

Глоток. Воздух обжог горло. Я поднял взгляд.

Инквизитор смотрел. Где-то за спиной у кого-то из гвардейцев нервно заржала лошадь. Потом старик повернул голову к одному из своих людей. Тот тут же шагнул вперёд. В руках у него уже был плоский ларец из тёмного дерева и кожаная сумка.

Помощник раскрыл ларец, не подходя ближе, будто боялся замараться об меня. Внутри, на бархатной подкладке, лежали документы. Пергамент, печати, аккуратные строчки.

— Во-первых, — голос помощника был сухим и безжизненным, как шелест мёртвых листьев, — контракт найма как вольного охотника Святейшей Инквизицией. Даёт право на вершение правосудия, дознание и обыск. Так-же требование содействия от светских властей и неприкосновенность.

Он положил контракт поверх ларца и взял следующий лист. Жёсткий, плотный, с гербовой печатью из тёмно-красного сургуча.

— Во-вторых. Право собственности и обязанности по управлению поместьем «Граничная Застава», что в баронстве Сизых Топей. Поместье малое: усадьба, село с крестьянами на полсотни дворов, пятьсот акров лесистой земли и тысяча — пашни. Бывший владелец, отставной капитан Мартин Вейс, его жена, двое детей и вся прислуга… исчезли. Полгода назад. Местный барон, Хельмут фон Грик, доложил о бегстве владельца от долгов. Однако… — Помощник сделал едва заметную паузу, его глаза на мгновение встретились с моими, — в столице у капитана Вейса есть двоюродный брат. Служит в канцелярии Верховного Судьи. Он проявил настойчивый интерес. Считает, что его родственник не мог просто так исчезнуть. Поместье граничит с владениями барона фон Грика и упирается в окраины Сизых Болот. Твоя задача — вступить во владение. Осмотреться. Аккуратно. Если найдёшь факты, указывающие на неслучайность исчезновения… или на связь с аномалиями в болотах… ты ликвидируешь любую ересь и скверну. Если собственных сил не хватает, предоставишь факты в аббатство Святой Агаты, что у границы баронства. Там постоянно находится отряд инквизиции, готовый выдвинуться по нашему слову. Барон церковь не любит и на его земли просто так не войти. Ты же теперь законный землевладелец. У тебя есть причина быть там. Владелец ты временный, только на время миссии, но об этом никто не должен знать.

Он положил и этот документ поверх контракта. Затем взял из сумки увесистый кошель.

— Аванс. Золотые марки, пятьдесят штук. Еще один помощник епископа подвел за узцы лошадь и передал мне поводья.

Инквизитор так и не произнёс ни слова. Он лишь ещё раз кивнул. На этот раз — в сторону, прочь, на дорогу. Приказ был ясен: забирай своё и исчезай.

Я взял ларец, кошелёк и свиток. Оглядел серого мерина.

На нём было простое седло, перемётные сумы, туго набитые. Я быстро проверил содержимое: сухари, вяленое мясо, соль, овёс для коня, кресало, нож, запасная тетива для лука, который уже был пристёгнут к седлу. Всё добротное, без излишеств. Работа инквизиции была всегда качественной.

Я уложил документы в суму, прикрепил к седлу, уже собираясь вставить ногу в стремя, как почувствовал взгляд. Со спины.

Ильза.

Она всё ещё стояла на крыльце трактира, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Она смотрела на меня как на интересный и еще не завершённый эксперимент. Экземпляр, который вот-вот покинет лабораторию без ее разрешения.

Я отпустил стремя и медленно подошёл к ней. Солдаты и чёрные инквизиторы сделали вид, что не замечают этого маленького театра на краю площади.

— Ну что, охотник, — её голос был тихим, ровным, без интонаций. — Получил свой патент на очередное убийство?

— Получил поместье с призраками и дорогу в болото, — парировал я.

Уголок её рта дёрнулся.

— Книгу не забудь. — Она кивнула на суму, куда я запихнул том «Основ магических плетений».

— Если выживешь… и если надумаешь увидеть знакомую магессу Ильзу, приезжай в академию. Место для тебя как ученика всегда найдется.

— Спасибо я подумаю над этим, — сказал я.

Она фыркнула, развернулась и ушла в трактир, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Прощание было закончено.

Я вскочил на коня, не оглядываясь на трактир, на чёрные рясы, на синие плащи. Лошадь тронулась с места уверенной, размашистой рысью, привыкшей к долгой дороге. Вскоре я выехал на тракт, оставив за спиной мёртвый город, пепелище храма и женщину, которая пахла травами и знала цену всему живому.