Читать онлайн "Седьмой страшный взвод имени товарища Франкенштейна"

Седьмой стрелковый

Страшный взвод

Теперь моя семья...

Седьмой страшный взвод имени товарища Франкенштейна

В тот год осень пришла рано, и земля застыла, как недопечённый хлеб. Взвод стоял на краю деревни в полуразрушенной конюшне — там раньше хранили сено, теперь хранили патроны и сны.

Нас, бойцов, было семеро.

Митька-Безголовый — голова у него сидела на шее, как пришитая наспех, глаза смотрели в разные стороны, но из любой дыры он видел смерть раньше, чем та успевала понюхать воздух.

Федя-Шёпот — ранен в горло, слова вылетали из него, как пули из глушителя: беззвучно и точно в цель.

Санька-Живой-Труп — после газовой атаки перестал стареть. Лицо синее, глаза стеклянные. Носил с собой трофейные часы на цепочке и никому не давал на них смотреть.

Костя-Железный — внутри него что-то звенело при каждом шаге: осколки, пули, обломки чужой смерти. Когда он ложился на снег, тот под ним не скрипел, а пел.

Ванька-Без-Весточки — контузия выскребла из него всё, кроме имени. Мать получила похоронку на него ещё весной, но он стоял в строю, потому что некуда было возвращаться. Смотрел на мир, как на чужую фотографию.

Петька-Тень — худой до прозрачности. Говорили, однажды он прошёл сквозь стену, но назад не вернулся. Вернулся через полчаса с той стороны, где стены не нужны.

Седьмой — я, Лёха Безликий. У меня всё было, как у людей: руки, ноги, голова. Только тени не было. Её холодной петроградской осенью я поменял на полфунта кокаина и пулемёт «Гочкис». Сослуживцы звали меня Безликим — потому что без тени лицо становилось плоским, как у святого на иконе, и никто не мог запомнить, как я выгляжу. Даже я сам, если честно, уже забывал.

А над нами стоял командир взвода, товарищ Чубарь. Человек невысокого роста, но с длинными руками, которые свисали почти до колен. Он не считался в «семёрке». Он был тем, кто нас собрал.

Он сидел на ящике из-под снарядов и чистил пулемёт.

— Товарищ Чубарь, — спросил я, — почему наш взвод называется «Седьмой страшный имени товарища Франкенштейна»?

Он перестал чистить, посмотрел на меня, потом на остальных, потом снова на меня.

— Потому что нас собрали по кускам. Из того, что валялось под ногами.

Мы молчали.

— А зачем нас собрали? — прошептал Федя-Шёпот. Я наклонился к самым его губам — слова упали в ухо горячими дробинками.

— Чтобы нас забыли, — сказал Чубарь.

Мы взяли винтовки. Выходили по одному. Конюшня осталась позади — деревянный скелет в тумане.

Бой начался не с выстрела.

Сначала пришла тишина. Густая, как смола. Даже ветер перестал шевелить обгоревшие берёзы на опушке. Митька-Безголовый упал на землю, прижал ухо к промёрзшей грязи. Левый глаз закрылся, правый уставился в небо.

— Батальон… — прошипел он. — Пешие. Развёрнутым строем.

— Не верят, — сказал Чубарь. — Думают, в конце никого нет.

Они вышли из тумана ровными рядами. Серые шинели, сверкающие шлемы — кайзеровские «тарелки», которые так удобно цеплять пулей на излёте. Шли не спеша, с «маузерами» наперевес. Их было много. Слишком много для семерых.

— Братцы… — Петька-Тень стал ещё тоньше, почти исчез. — Да они же живые.

Чубарь щёлкнул затвором:

— Пока да.

Первый залп разорвал туман. Сверкающий шлем взлетел вместе с тем, что было под ним, и описал в воздухе долгую красивую дугу.

Ванька-Без-Весточки вдруг посмотрел на свои руки, потом на меня, потом туда, где за туманом лежала его деревня, которой у него больше не было. Он шагнул вперёд, и пуля вошла ему точно между глаз. Он упал тихо, как вещь, которую больше никто не ищет.

Митька-Безголовый стрелял не целясь — его руки знали дорогу сами. С каждым выстрелом падал один шлем. Потом его накрыло очередью, и он остался лежать, раскинув руки, которые больше ничего не искали.

Костя-Железный пошёл вперёд, и внутри него звенело всё громче, будто кто-то бил в церковный колокол, расколотый надвое. Немцы стреляли в него, но пули входили и оставались там, добавляя новые ноты в этот звон.

А потом Чубарь встал во весь рост.

Его длинные руки раскачивались, как маятники, будто он собирался обнять весь этот туман, всех этих серых солдат в сверкающих шлемах, всю эту мёрзлую землю. Пули прошивали его насквозь, но он не падал. Только смеялся. Из дырок в гимнастёрке сыпался чёрный порох.

— Ложись! — заорал я.

Но Санька-Живой-Труп уже стоял рядом, держа перед собой часы. Стрелки крутились бешено, и воздух вокруг начал струиться, как над раскалённой сковородой.

Немцы замедлились. Один из них застыл с открытым ртом — пуля зависла в сантиметре от его сверкающего шлема. Они всё ещё шли развёрнутым строем, но теперь каждый шаг занимал у них вечность.

— Бежим, — прошептал Федя-Шёпот.

Мы поползли назад, к оврагу. Петька-Тень остался стоять — он стал совсем плоским, и пули пролетали сквозь него, как сквозь дым. Одна из них задела край его профиля, и он улыбнулся: теперь у него была зазубрина.

За оврагом нас ждала одна винтовка, три гранаты и ведро картофельных очистков.

— Где Чубарь? — спросил Костя-Железный, вытряхивая из рукава немецкую пулю.

Я посмотрел назад.

Над полем боя висело облако — похожее на человека с неестественно длинными руками. Оно медленно распадалось на мелкие чёрные хлопья, и те падали на снег, не оставляя следов. А внизу, среди тел, всё ещё сверкали шлемы — десятки шлемов, которые больше некому было мерить.

— Он теперь везде, — сказал Санька-Живой-Труп и щёлкнул крышкой часов.

Мы молча доели очистки. Где-то далеко, в своём времени, всё ещё гремел тот бой.

На рассвете пришёл приказ. Написанный химическим карандашом на клочке серой бумаги.

«Седьмому страшному — держать участок до подкрепления».

Мы сидели в овраге, пересчитывали патроны. Костя-Железный нашёл в кармане ржавый гвоздь и зарядил его в винтовку.

Федя-Шёпот написал на земле пальцем: «Будет подкрепление?»

Я посмотрел на туман. Там, где вчера стоял Чубарь, теперь висела пустота.

— Нет, — сказал я. — Не будет.

Петька-Тень улыбнулся и стал ещё тоньше. На секунду я увидел сквозь него противоположный склон оврага.

Санька-Живой-Труп снова завёл часы — на этот раз вперёд.

Туман медленно поднимался. Сверкающие шлемы на поле больше не сверкали — только тускло отражали серое небо.

Мы остались впятером. Седьмой страшный. Имени товарища Франкенштейна.