Читать онлайн "Костяной Сад. Книга 1. Танцующие в костях."

Тал-Морас стоит на костях. Буквально. Каждый камень мостовой, каждая стена, каждая крошка земли впитала чью-то боль. Здесь мёртвые не уходят — они ждут. Шепчут. Иногда — мстят. А иногда просто плачут, потому что забыли, как выглядят живые.

Элиран родился среди этих шёпотов. Он вырос, копая могилы и слушая тех, кого зарыл. Он думал, что хуже быть не может — пока в его жизнь не вошла женщина, чей голос заставил замолчать даже мёртвых.

Но сначала была ночь. И дождь. И очередная могила.

Дождь в Тал-Морасе никогда не заканчивается.

Он просто меняет настроение — то злой, хлещущий по лицу, как пощёчина от пьяного отца, то усталый, моросящий, въедливый. Такой пробирает до костей незаметно, но насквозь. Сидишь потом у огня час — всё равно внутри сырость, всё равно кажется, что в лёгких плесень завелась.

Элиран давно перестал замечать эту вечную влажность.

Когда ты копаешь могилы десять лет, вода становится такой же частью тела, как руки или ноги. Она пропитала одежду, кожу, мысли. Иногда ему казалось, что если его разрезать, из вен потечёт не кровь, а та самая дождевая вода — серая, холодная, с привкусом гниющих листьев.

Лопата вошла в землю с привычным хлюпающим звуком.

Элиран нажал ногой на черенок, вдавил глубже, вывернул ком грязи. Глина налипла на лезвие тяжёлым, жирным слоем. Придётся чистить. Опять.

— Давай, старик, — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к тому, кто лежал сейчас в деревянном ящике в трёх шагах от ямы. — Ещё чуть-чуть. Не задерживай меня.

Покойник, разумеется, не ответил.

Он вообще молчал — и это было странно.

Элиран остановился, опёрся на лопату, прислушался. Обычно к этому моменту — когда яма уже по пояс, когда дождь затекает за воротник, а пальцы немеют от холода — мёртвые начинали шептать. Кто-то благодарил за последний приют. Кто-то проклинал весь белый свет. Кто-то просто бормотал бессвязно, как пьяный, повторяя имена давно умерших детей или несбывшиеся мечты.

Элиран привык к этому хору. Научился отсеивать лишнее, как шелуху от семечек.

Но этот… этот молчал.

Элиран обернулся к гробу.

Обычный ящик. Сосна. Дешёвая. Для бедняков Дом Соловьёв не тратится на дуб и бронзу. Даже если покойница — их кровь, пусть и дальняя. Даже если её нашли с перерезанным горлом в собственной постели.

— Эй, — позвал Элиран негромко. — Ты как там?

Тишина.

Он подошёл ближе. Дождь барабанил по крышке гроба, стекал ручьями, смывая свежие опилки. Элиран положил ладонь на мокрое дерево. Закрыл глаза.

Ничего.

Пустота.

Такого не бывает. Даже если человек умер во сне, даже если смерть была мгновенной — что-то остаётся. Осколок чувства. Обрывок мысли. Искра, которая ещё теплится, пока тело не истлело окончательно.

А здесь — будто провал. Будто её вообще никогда не существовало.

Элиран отдёрнул руку. Холод пробежал по позвоночному столбу, и это был не тот холод, что от дождя.

— Ну и ладно, — сказал он гробу. — Не хочешь говорить — твоё право. Я своё дело сделаю.

Он вернулся к яме и продолжил копать.

Рассвет в Тал-Морасе — понятие условное.

Небо просто становится чуть светлее, переходя из чернильно-чёрного в мышино-серое. Солнца не видно никогда — его закрывает плотная пелена облаков, которая висит над городом круглый год. Говорят, раньше было иначе. Говорят, до Войны Богов здесь цвели сады и дети бегали босиком по тёплой траве.

Элиран в эти сказки не верил.

Он верил только в лопату, в настойку из коры костяного дерева (без неё голоса мёртвых сводили с ума) и в то, что рано или поздно каждый оказывается в его саду.

Костяной сад.

Так называли это место. Официально — Городское Кладбище Тал-Мораса, Третий сектор, для бедноты и безродных. Но люди звали его Костяным садом из-за деревьев, которые росли здесь испокон веков. Белые, как слоновая кость, с чёрными листьями, они тянули ветви к небу, словно мёртвые руки, молящие о пощаде. Их корни уходили глубоко в землю — туда, где лежали те, кто не дождался правосудия, не дождался любви, не дождался ничего, кроме червей и забвения.

Элиран сидел на крыльце сторожки и пил настойку.

Маленькая жестяная фляга всегда была при нём. Глоток — и голоса стихают, отступают на задний план, превращаются в едва слышный шум, как прибой вдалеке. Цена — ломота в костях и чёрные пятна на внутренней стороне предплечий, которые с каждым годом становились всё больше.

Велена говорила, что кора убивает его медленно.

Элиран отвечал, что без неё голоса убьют быстро.

Велена была здесь единственной, с кем он вообще разговаривал. Старая настоятельница Костяного сада, сухая, как ветка, с глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы ещё чему-то удивляться. Она жила в такой же сторожке, только с другой стороны кладбища, и выходила только по ночам — собирать кору, шептаться с деревьями, хоронить тех, у кого не осталось даже имени.

— Допивай и иди в город, — раздался её голос за спиной.

Элиран не обернулся. Он знал, что Велена умеет появляться бесшумно — дар тех, кто полжизни провёл среди мёртвых.

— Зачем?

— Дом Соловьёв прислал человека. Требуют расследования.

— Я могильщик, а не стражник.

Велена обошла его и встала напротив, закрывая обзор на серое небо. Её лицо напоминало высушенную кору тех самых деревьев — та же глубокая морщинистость, тот же оттенок старой слоновой кости.

— Элинор из Дома Соловьёв нашли мёртвой сегодня ночью. Ты её вчера закапывал.

Он поморщился. Вот почему она молчала. Не потому, что не хотела говорить — потому что не могла. Кто-то или что-то забрал её голос раньше, чем смерть.

— Убийство?

— Совет так считает. Инквизиторы уже там, но Дом Соловьёв требует независимого расследования. Странно, да?

— Всё в этом городе странно, — Элиран поднялся, затыкая флягу за пояс. — Что именно они хотят от меня?

— Ты слышишь мёртвых. Они хотят, чтобы ты спросил убитую, кто её убил.

Элиран усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой.

— Она молчит. Я пробовал.

Велена прищурилась. Её глаза, выцветшие до бледно-голубого, вдруг стали острыми, как лезвия.

— Пробовал? Когда?

— Ночью. Пока яму копал.

— И?

— Ничего. Пусто. Будто её никогда не было.

Велена молчала долго. Так долго, что Элиран уже хотел уйти, но она вдруг схватила его за запястье — пальцы у неё были холодные и цепкие, как корни.

— Иди в город, — сказала она тихо. — Узнай, что случилось на самом деле. И будь осторожен. Если мёртвая молчит — значит, убийца знает толк в тишине.

Она отпустила руку и исчезла так же бесшумно, как появилась.

Элиран постоял ещё минуту, глядя на костяные деревья. Ветер шевелил чёрные листья, и в этом шелесте ему слышалось предупреждение.

Но он всё равно пошёл в город.

Тал-Морас был построен на склоне горы, террасами спускающимися к реке. Внизу — порт и склады, там живут рыбаки, грузчики и те, кто не имеет права подниматься выше. В середине — дома ремесленников, лавки, таверны, публичные дома и храм Единого (давно заброшенный, потому что боги умерли, а новые не родились). Наверху — особняки Пяти Домов, Совет, Инквизиторий и тюрьма, где Малеус из Дома Цепей делает свою грязную работу.

Элиран ненавидел верхний город.

Там было слишком чисто. Слишком светло (насколько вообще может быть светло в Тал-Морасе). Слишком много улыбок, за которыми прятались клыки.

Он шёл по мостовой, и прохожие шарахались от него, как от прокажённого. В его одежде — вечно мокрой, пропахшей землёй и разложением — не узнать могильщика было невозможно. Дети тыкали пальцами, матери оттаскивали их за руки, стража косилась, но не трогала — все знали, что Костяной сад неприкосновенен, а его служителей нельзя бить и сажать в тюрьму. Иначе мёртвые обидятся.

Элирану было плевать на их реакцию. Он давно привык быть невидимкой для живых и слишком заметным для мёртвых.

Особняк Дома Соловьёв стоял на самой верхней террасе, почти упираясь в скалу. Трёхэтажное здание из светлого камня с узкими окнами-бойницами — не столько красоты ради, сколько для защиты. Старые Дома никогда не забывали, что за красивой улыбкой может прятаться кинжал.

У ворот стояли двое стражников в синих плащах — цвет Дома Соловьёв. При виде Элирана они переглянулись, но пропустили без слов. Видимо, приказ уже получен.

Внутри особняк оказался именно таким, как Элиран ожидал: дорого, безвкусно и неуютно. Ковры, заглушающие шаги. Картины в тяжёлых рамах, изображающие предков с одинаково надменными лицами. Вазы с засушенными цветами (живые здесь не росли — климат не позволял). И запах. Тяжёлый, сладковатый запах благовоний, которыми пытались заглушить запах страха.

Слуга — такой же надменный, как предки на портретах — провёл его в малую гостиную и велел ждать.

Элиран ждать не любил. Он подошёл к окну, выглянул на улицу. Внизу, в пропасти тумана, угадывался город — крыши, шпили, кое-где огоньки. Где-то там, в Костяном саду, осталась его сторожка, его лопата, его мёртвые. Единственное место, где он чувствовал себя дома.

Дверь открылась.

Элиран обернулся — и замер.

Она вошла не как хозяйка, а как заключённая, которую выводят на прогулку: спина прямая, подбородок вздёрнут, но в глазах — усталость приговорённого.

Элиран видел много красивых женщин. В Тал-Морасе даже нищенки иногда рождались с лицами, достойными кисти художника. Но эта была другой.

Не красота — нет. Что-то неуловимое. То, как она держала руки — сцепленными перед собой, словно боялась, что они сделают что-то непозволительное. То, как смотрела — прямо, но при этом словно сквозь него, куда-то в пустоту. То, как молчала — будто подбирала слова, но не могла найти ни одного, достойного произнесения.

На ней было тёмно-синее платье, закрытое до самого горла, с длинными рукавами, из-под которых не выглядывало ни кусочка кожи. Волосы убраны в строгую причёску, ни одной выбившейся пряди. Ни украшений, кроме тонкого серебряного обруча на голове — знак того, что она незамужняя наследница Дома.

Элиран вдруг остро ощутил, как неуместно он здесь смотрится: грязный, мокрый, пропахший землёй, с чёрными пятнами на руках, которые не отмываются ничем.

— Вы тот, кто копает могилы? — спросила она.

Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый. Такой голос бывает у людей, которые много молчат или много плачут.

— Я тот, кто разговаривает с мёртвыми, — ответил Элиран. — Копать приходится заодно.

Она не улыбнулась. Даже бровью не повела. Только посмотрела на него внимательнее — и в этом взгляде не было презрения, которое он ожидал. Было что-то другое. Изучение. Оценка.

— Меня зовут Сирена, — сказала она. — Элинор была моей кузиной.

— Соболезную.

— Не надо. Мы не были близки. Но она была единственной, кто... — Сирена запнулась, отвела взгляд. — Неважно. Вы можете узнать, кто это сделал?

— Уже пробовал. Она молчит.

Впервые за время разговора в её глазах мелькнуло что-то живое. Не страх — удивление.

— Молчит? Мёртвые разве могут молчать?

— Обычно нет. Обычно они только и делают, что болтают. Жалуются. Просят. Проклинают. — Элиран помолчал. — Ваша кузина — пустота. Будто кто-то стёр её целиком. Я такого раньше не видел.

Сирена подошла ближе. Теперь их разделяло всего несколько шагов. Элиран почувствовал запах — не те тяжёлые благовония, которыми пропах весь дом, а что-то другое. Чистое. Свежее. Мокрые камни после дождя.

— Что это значит? — спросила она.

— Не знаю. Но узнаю.

— Почему вы согласились помочь? Вы же не стражник, не сыщик. Просто...

— Просто могильщик? — закончил за неё Элиран. Она не смутилась.

— Просто человек, который хоронит чужих мертвецов. Какое вам дело до моей кузины?

Хороший вопрос. Элиран и сам не знал на него ответа. Может, дело было в том молчании. В той пустоте, которую он ощутил, прикоснувшись к гробу. Может, ему просто надоело копать и хотелось чего-то другого. А может — эта женщина с усталыми глазами и голосом, от которого внутри что-то дрогнуло.

— Потому что она заслуживает, чтобы её услышали, — сказал он наконец. — Даже если она молчит.

Сирена смотрела на него долго. Очень долго. Так, что Элирану захотелось отвести взгляд — но он не отвёл. Он вообще редко отводил взгляд первым.

— Хорошо, — сказала она. — Что вам нужно?

— Доступ в её комнату. Вещи. Всё, что может рассказать о ней. И чтобы никто не мешал.

— Я провожу.

Она направилась к двери. Элиран пошёл следом. У самого выхода она остановилась, обернулась через плечо. В этом движении было что-то почти театральное, но глаза оставались серьёзными.

— Вы знаете, кто я? — спросила она.

— Наследница Дома Соловьёв. Сирена.

— А вы знаете, что мой Дом умеет делать?

Элиран кивнул. Все знали. Кровавая Песнь. Управление эмоциями через голос. Говорили, что женщины Дома Соловьёв могут заставить врага полюбить себя, а друга — возненавидеть. Просто спев нужную мелодию.

— И вы не боитесь оставаться со мной наедине?

Он усмехнулся. Впервые за долгое время — искренне.

— Леди, я каждую ночь слушаю хор мертвецов. Ваша магия меня вряд ли удивит.

Она не улыбнулась в ответ, но что-то в её лице изменилось. Чуть-чуть. Самую малость. Будто трещина прошла по ледяной корке.

— Идёмте, — сказала Сирена и открыла дверь.

Комната Элинор находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, увешанного портретами. Сирена шла впереди, и Элиран смотрел на её спину — прямую, как струна, на то, как платье колышется при каждом шаге, на тонкую шею, открытую замысловатой причёской.

Он поймал себя на том, что думает о ней, и тут же одёрнул. Не для того он здесь. Не затем.

В комнате Элинор уже побывали стражники — это чувствовалось по сбитой постели, по открытым ящикам комода, по беспорядку, который оставляют после себя люди в форме. Но было здесь и что-то ещё. Что-то, от чего у Элирана защипало в носу, а голоса мёртвых, которые он глушил настойкой, вдруг зашевелились, заворочались на задворках сознания.

— Здесь было... — начал он.

— ...что-то не так? — закончила Сирена. — Да. Я тоже чувствую.

Она подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. Свет — серый, водянистый — залил комнату. Стало видно пыль на подоконнике, пятна на обоях, выцветший ковёр.

Элиран медленно обошёл комнату. Прикасался к вещам кончиками пальцев, но не брал в руки — не хотел погружаться в чужие воспоминания без подготовки. Слишком рискованно. Слишком больно.

— Расскажите о ней, — попросил он. — Всё, что знаете.

Сирена отошла от окна, прислонилась спиной к стене. В этой позе — руки скрещены на груди, взгляд в пол — она казалась не наследницей великого Дома, а просто уставшей девушкой, которую никто не спрашивает, чего она хочет.

— Элинор была младшей дочерью моего дяди. Её мать умерла при родах, отец спился и утонул в реке год назад. Она жила здесь из милости. Все считали её... ну, не совсем полноценной.

— Почему?

— Она слышала то, чего нет. Видела то, чего нет. Говорила, что с ней разговаривают тени. Дар у неё был слабый, почти незаметный, но она всё равно сходила с ума. Как часто бывает со слабыми.

Элиран кивнул. Он знал это явление. Магия без контроля — верная дорога к Тенетной Болезни. Сначала шёпот, потом видения, потом — полное растворение в мире мёртвых.

— Кому могло понадобиться её убивать?

— Никому. Она была безобидной. Ни на что не претендовала, никому не мешала. Просто тихая сумасшедшая девушка, которую терпели из жалости.

— Значит, дело не в ней самой. А в том, что она знала или видела.

Сирена подняла глаза.

— Думаете, она что-то видела?

— Она видела тени. Говорила, что с ней разговаривают. Может, она увидела то, что не предназначалось для живых.

Элиран подошёл к кровати. Присел на корточки, заглянул под неё. Пыль. Старый башмак. И что-то ещё — маленькое, тёмное, забившееся в угол.

Он достал это. Кусок ткани. Чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью — но нить была старая, потускневшая, а ткань — истлевшая по краям. Символ. Древний, почти стёршийся.

— Знаете это? — спросил он, протягивая находку Сирене.

Она взяла ткань, поднесла к свету. И побледнела. Так сильно, что Элиран испугался — не упадёт ли в обморок.

— Откуда это у неё? — прошептала Сирена.

— Что это?

— Герб Дома Туманов. Они... их уничтожили двести лет назад. Всех до единого. Стебли из истории, из памяти, из мира. Их не существует.

— И всё же ваша кузина нашла этот герб.

Сирена сжала ткань в кулаке. Её глаза — только что пустые и усталые — теперь горели. Страхом? Интересом? И тем, и другим сразу.

— Если Дом Туманов вернулся... — начала она.

— То убийство вашей кузины — только начало, — закончил Элиран.

Они посмотрели друг на друга. В комнате стало тихо — так тихо, что Элиран услышал, как стучит сердце у него в груди. Или это было её сердце? Он не знал.

— Я пойду с вами, — сказала Сирена.

— Куда?

— Расследовать. Искать. Вы не справитесь без меня.

— Я всегда справляюсь один.

— Не в этот раз. Если это Дом Туманов — вам понадобится кто-то, кто знает историю Домов. Кто-то с кровью, которую они хотят получить.

— Вы предлагаете себя в качестве приманки?

— Я предлагаю себя в качестве союзника. Вы умеете слушать мёртвых. Я умею слушать живых. Вместе мы узнаем больше.

Элиран хотел отказать. Хотел сказать, что она будет только мешать, что её место здесь — в золотой клетке, среди ковров и благовоний. Но слова застряли в горле.

Потому что он видел её глаза. В них горело то же, что и в нём самом. Жажда выбраться. Сбежать. Доказать, что ты не просто функция, не просто винтик в механизме.

— Хорошо, — сказал он. — Но делайте, что я говорю. И держитесь близко. Очень близко. Если там опасно — я должен успеть вас вытащить.

Она кивнула. И впервые за весь разговор — улыбнулась.

Слабо. Чуть заметно. Но улыбка изменила её лицо до неузнаваемости. Оно стало живым.

— Договорились, — сказала Сирена.

Они не видели, что за ними следят.

В дальнем конце коридора, в нише, скрытой тяжёлой портьерой, стоял человек в тёмном плаще. Он не двигался, не дышал почти — только смотрел.

На Элирана. На Сирену. На кусок чёрной ткани в её руке.

Когда они скрылись за поворотом лестницы, человек бесшумно вышел из укрытия. Он подошёл к комнате Элинор, постоял на пороге, втянул носом воздух.

— Могильщик, — прошептал он. — Интересно.

Он улыбнулся — медленно, хищно. На его плаще, у самого ворота, тускло блеснула вышивка: древний символ, почти стёршийся.

Дом Туманов.

Человек развернулся и исчез в темноте коридора, оставив после себя только запах сырой земли и чего-то ещё. Чего-то, от чего у живых стынет кровь.

Запах могилы.