Читать онлайн "Пустота, поющая её голосом"

Лето в тот год было жаркое — асфальт плавился, трава на пустыре пожелтела и колола ноги, даже сквозь кеды чувствовалось. Мы стояли на самом краю города, где дома кончаются и начинается ничейная земля. Впереди — пустырь, за ним — старая дорога, а дальше, у самого леса, торчал он.

Тот самый дом.

Я смотрел на него и думал: ну какой из него ужас? Обычная развалюха. Штукатурка облупилась, окна заколочены досками. Таких по окраинам много.

— Чего встал? — дёрнула меня за рукав Надя. — Боишься, что ли?

Я дёрнулся. Надю не любишь, когда она так говорит. Она вообще резкая, как крапива, но своя. Из детдома, поэтому вечно делает вид, что ей всё пофигу. Но я знал: если что — она первой за меня впишется. И за Вику тоже.

Вика стояла чуть поодаль, теребила подол старого сарафана. На руке у неё свежий синяк — я заметил, но спрашивать не стал. У Вики вечно синяки, мать у неё такая. Зато глаза у Вики живые, тёплые, и когда она улыбается, всё вокруг будто светлее становится. Я поэтому с ними и дружу. С пацанами у меня не шло — отца нет, материн сынок, дразнились. А эти — свои.

— Это она боится, — кивнула Надя на Вику. — Вон как побледнела.

— Не бойся, — сказал я Вике. — Мы ж просто стоим.

— Я не боюсь, — тихо ответила Вика. — Я просто... вы легенду эту слышали?

Надя закатила глаза:

— Ой, начинается.

Но Вика уже не могла остановиться. Она всегда так: если что услышит, обязательно расскажет, даже если страшно.

— Моя бабка говорила... там, в этом доме, певица жила раньше. Красивая была, голосистая. А муж её взял и бросил ради другой. Она не выдержала — пошла на чердак и повесилась.

Вика говорила тихо, и от этого становилось не по себе. Солнце ещё пекло, но мне вдруг показалось, что ветерок холодный пробежал по спине.

— И что? — Надя сложила руки на груди. — Подумаешь, бабкины сказки.

— Не сказки, — Вика нахмурилась. — Говорят, она там до сих пор... поёт по ночам. Мелодия такая, красивая-красивая. Кто услышит — тот за ней пойдёт. И всё. Пропадает человек. Навсегда.

Мы замолчали.

Слышно было, как где-то далеко стрекочет трактор, да из города доносились гудки машин. А здесь, на пустыре, было тихо. Слишком тихо.

— Туфта, — сказала Надя. Но голос у неё был уже не такой уверенный.

— А вдруг нет? — шепнула Вика.

Надя посмотрела на меня, потом на Вику, потом опять на дом. И вдруг усмехнулась — так, как она умела, когда хотела показать, что ей всё нипочём.

— А давайте проверим.

У меня внутри всё ёкнуло.

— Сейчас?

— Ну не завтра же. — Надя уже сделала шаг вперёд. — Чего бояться-то? Солнце ещё высоко, мы быстренько подойдём, заглянем — и назад. Никакая певица нас не съест.

— А если... — начала Вика.

— Если что, я первая, — отрезала Надя. — Трусы что ли?

Она посмотрела на меня. Я сглотнул.

Идти не хотелось. Ноги как будто примерзли к земле. Но смотреть в глаза Наде и говорить «я боюсь» — ещё хуже. Она же потом засмеёт. И Вика разочаруется.

— Ладно, — выдохнул я. — Пошли.

Надя сразу схватила меня за руку — пальцы у неё были цепкие, горячие — и потащила вперёд.

— Давай, давай, не отставай!

Вика догнала нас через несколько шагов. Мы шли по жёлтой траве, и дом становился всё ближе. Обычный старый дом. Ничего страшного.

Но почему-то мне хотелось обернуться и убежать обратно в город.

Я не обернулся.

Так мы впервые пошли туда. Один пацан и две девчонки — нет, просто трое друзей, которым некуда было больше идти. И мы ещё не знали, что этот дом запомнит нас.

Запомнит — и дождётся.

***

Когда мы подошли совсем близко, дом оказался не таким уж и страшным.

Ну да, старый. Облупившийся, краска со стен слезла кусками, будто кожа обветренная. Доски на окнах кое-где покосились, кое-где и вовсе выпали — зияли тёмные дыры. Крыльцо просело, ступеньки скрипели под ногами так, что казалось — сейчас провалятся.

Но внутри было... просто пусто.

Мы зашли через дверь, которая висела на одной петле и даже не закрывалась толком. Внутри пахло пылью, старой древесиной и чем-то ещё — то ли травой, то ли временем. Солнце пробивалось сквозь щели в досках, и в воздухе танцевали пылинки. Тысячи маленьких точек в золотых полосах света.

— Ух ты, — выдохнула Вика.

Она уже не вжимала голову в плечи — стояла и крутилась по сторонам, разглядывала стены. Надя сразу рванула вперёд, её шаги гулко разносились по пустым комнатам.

— Ау! — заорала она. — Призраки! Выходите, пряники есть!

— Тише ты! — шикнул я.

Мы пошли за ней.

Комнат было много. Коридор уходил куда-то в темноту, но мы пока туда не совались — светло было только там, где солнце пробивало стены. В одной комнате стоял старый диван, продавленный, с вылезшими пружинами. В другой — пустой шкаф, дверцы которого жалобно скрипели, когда Надя их открывала.

— А здесь кто-то жил, — сказала она, заглядывая в шкаф. — Видите? Вешалки остались.

— Может, та самая певица? — поддел я.

Надя фыркнула:

— Ага, и платья свои тут развесила. Для призраков.

Вика тихонько хихикнула.

Мы облазили почти весь первый этаж. Нашли старую кухню с ржавой плитой, нашли комнату с разбитым зеркалом (Надя сразу показала язык своему отражению), нашли даже какие-то банки в углу — пустые, с облезлыми этикетками.

Никаких призраков.

Никакого пения.

Только тишина, скрип половиц под ногами и наши голоса, которые звучали гулко и странно, будто дом их повторял.

Когда начало темнеть, мы забрались в самую большую комнату. Наверное, раньше здесь была гостиная — окна выходили на пустырь, и через щели в досках уже пробивался оранжевый свет заката.

Надя достала из кармана коробок спичек.

— Ты чего? — насторожилась Вика.

— Щас чиркну, посмотрим, как тут всё выглядит.

Она зажгла спичку. Огонёк осветил её лицо — острое, с прищуренными глазами, нос в веснушках. Надя поводила спичкой в воздухе, будто колдунья какая, но та быстро догорела и обожгла ей пальцы.

— Ай! — Надя сунула палец в рот. — Ну и ладно.

Вика уже сидела на полу, поджав ноги. Она раскрыла пакет, который принесла с собой.

— Пряники будете?

— А то! — Надя плюхнулась рядом.

Я сел напротив. Мы жевали пряники — обычные, с корицей, мама такие иногда покупала — и смотрели, как последний свет уходит из комнаты. Темнота заползала в углы, но нам не было страшно. Мы были здесь, и дом стоял вокруг нас тихо и мирно, как старый пёс, который уже не лает, только греет кости на солнце.

— Слышь, — сказала вдруг Надя с набитым ртом. — А легенда-то — туфта.

Вика пожала плечами:

— Ну... может, бабка придумала. Чтобы мы не лазали.

— Ага, — кивнул я. — Чтоб дети боялись.

— А мы не боимся, — усмехнулась Надя. И вдруг встала, отряхнула штаны, раскинула руки в стороны и заунывно завыла: — У-у-у-у-у... Я призра-а-а-ак...

— Дура! — засмеялась Вика и запустила в неё огрызком пряника.

Надя увернулась и завыла ещё громче. Я тоже засмеялся. И Вика смеялась, и даже сам дом, кажется, гудел вместе с нами, разнося эхо по пустым комнатам.

Когда отсмеялись, Надя снова села на пол и сказала:

— Знаете что? Сами мы теперь призраки этого дома.

— Это как? — не понял я.

— Ну, мы тут теперь будем. Наше место. — Она обвела рукой комнату. — Сюда никто не ходит, нас никто не найдёт. Если чё — мы всегда сюда можем сбежать. Поняли?

Я посмотрел на Вику. Та кивнула, и в глазах у неё зажглась та самая живая искорка.

— Поняли, — сказал я.

И это было правдой. Мы правда тогда поняли. Не головой, а чем-то другим. У нас появилось место, где мы были собой. Где не было ни детдомовских воспиталок, ни Викиной пьяной матери, ни двора, где дразнят «маменькиным сынком».

Только мы и старый дом.

Он нас принял.

На обратной дороге уже стемнело. Мы шли по пустырю, и позади оставался чёрный силуэт с тёмными провалами окон. Но он уже не казался чужим.

— В субботу опять придём? — спросила Надя.

— Придём, — ответил я.

И мы пришли. И ещё много раз после.

Никакой певицы мы так и не услышали. Никакой мелодии. Только тишина и мы.

Так продолжалось четыре года.

***

Четыре года пролетели как один день.

Мы всё так же тусовались втроём, всё так же ходили на заброшку — она стала нашим штабом, местом, где можно было спрятаться от всего. От детдомовских воспиталок, от Викиной матери, от двора, где меня до сих пор иногда дразнили.

А потом Надя пропала.

Это случилось не вдруг. Сначала она просто перестала отвечать в сообщениях. День, два, три. Я писал: «Надя, ты где?», «Надя, чё молчишь?». Ноль. Вика тоже писала — тишина.

Мы встретились во дворе моего дома. Сидели на лавочке у подъезда, жевали семечки, но они были безвкусные. Вика крутила в руках телефон, хотя экран давно погас.

— Я в детдом звонила, — сказала она тихо. — Спросила про Надю.

— И что?

— Сказали — удочерили. Уехала, мол, в другой город, к новой семье. Счастливый билет вытянула.

Я выдохнул. Вроде даже обрадовался сначала:

— Ну... это же хорошо, да? Новая семья, всё такое...

Вика подняла на меня глаза. Они были тёмные, без той живой искорки.

— Там одна девчонка, я с ней иногда пересекалась, — Вика понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Она мне по секрету сказала. Надя не хотела, чтобы её удочеряли. Она хотела сбежать.

— Сбежать? Куда?

— Не знаю. Просто сбежать. Из детдома вообще. Потому что там... — Вика запнулась. — Там плохо, Артём. Правда плохо. Кормят баландой, за провинности бьют, воспиталки орут, а если жалуешься — ещё хуже делают. Надя говорила, что лучше на улице жить, чем там.

Я молчал.

Внутри что-то сжалось в тугой комок.

Я вспомнил тот вечер. Надя пришла к нам домой, сидела на кухне, пила чай с мамиными пирожками. Мама её жалела, всегда подкармливала, когда Надя забегала. И в тот вечер Надя вдруг сказала:

— Теть Наташ, а возьмите меня к себе?

Мама замерла с чайником в руке.

— Надя, милая... Я б с радостью. Но ты ж понимаешь, я одна, денег еле-еле на нас с Артёмкой хватает. А если б работа хорошая была — в момент бы тебя забрала. Ты ж золотая девочка.

Надя кивнула, улыбнулась даже. Сказала: «Да я пошутила». И больше никогда об этом не заикалась.

А я сидел рядом и молчал. И сейчас молчу.

— Артём? — Вика тронула меня за руку. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Просто... вспомнил.

Мы сидели и молчали. Семечки кончились, стало холодать, но расходиться не хотелось.

— Может, она правда в другой город уехала? — предположил я. — Ну, удочерили по-настоящему. И телефон просто потеряла или сломала.

— Может, — кивнула Вика. Но в голосе не было уверенности.

Она посмотрела куда-то в сторону. Я проследил за её взглядом.

Там, за домами, за пустырём, за жёлтой травой, темнел на горизонте силуэт.

Заброшка.

Она всегда была там. Мы столько раз туда ходили, что перестали её замечать. Но сейчас, в этом свете — сером, вечернем, — дом выглядел иначе. Чужим. Тёмным.

— А если... — шепнула Вика.

Я не хотел слышать, что она скажет. Но услышал.

— Если та легенда не туфта? Если она пошла туда и не вернулась?

Воздух вдруг стал холодным. Хотя ветра не было.

Я смотрел на дом. Там, внутри, мы столько раз сидели, ели пряники, смеялись. Там было наше место. Наше.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Чушь это. Мы там сто раз были. Никакой певицы нет. Никакого пения.

— Но если она пошла ночью? — Вика говорила еле слышно. — Если ночью оно появляется?

Я молчал.

Встал, отряхнул штаны.

— Пошли домой. Холодно.

Вика посмотрела на меня. Потом опять на дом. Потом встала.

Мы разошлись молча.

Никто не сказал: «Давай сходим проверим». Никто не сказал: «Надо узнать правду».

Мы просто сделали вид, что ничего не было. Что Надя правда уехала в другой город, к хорошим людям, и у неё всё отлично.

Мы выбрали не знать.

Потому что если бы пошли и ничего не нашли — стало бы только хуже. А если бы нашли...

Я не хотел думать, что бы мы могли найти.

Мы больше никогда не ходили на заброшку. Ни разу. Следующие два года.

***

После того как Надя исчезла, Вика стала приходить к нам чаще.

Сначала просто забегала после школы, сидела на кухне, пила чай. Мама всегда покупала ей пирожков — с картошкой, с капустой, а если повезёт, то и с повидлом. Вика ела жадно, будто боялась, что сейчас отнимут. Иногда смотрела на маму такими глазами, что у меня сердце сжималось.

— Ты ешь, ешь, дорогуша, — говорила мама и пододвигала тарелку ближе. — Вон ты худая какая, кожа да кости.

Вика улыбалась — робко, благодарно — и утыкалась в чашку.

Потом она начала оставаться на подольше. Мы делали уроки за одним столом — я по математике, она по русскому. Иногда я ловил себя на том, что смотрю не в тетрадь, а на неё. Как она хмурится, вырисовывая буквы. Как кусает губу, если что-то не получается. Как поправляет волосы, упавшие на лицо.

Однажды она уснула на диване.

Мы смотрели какой-то старый фильм по телеку, Вика сидела, поджав ноги, а потом голова у неё упала на подушку, и она отключилась. Я сидел рядом и боялся дышать. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь, как ресницы чуть подрагивают во сне.

Мама зашла в комнату, глянула на Вику, покачала головой.

— Бедная девочка, — шепнула она. — У неё же там дома — ад. Отец пьёт, мать сама не своя. Ты смотри, Артём, не обижай её.

— Мам, ну ты чего, — я аж покраснел.

Но мама уже ушла на кухню, а я встал, достал с кресла плед — тот самый, клетчатый, колючий немного — и накрыл Вику. Она во сне улыбнулась и свернулась калачиком.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то щемит. Тёплое, непривычное, немного страшное.

Время шло.

Мы стали старше. Вика уже не спрашивала у родителей разрешения, чтобы уйти. Моя мама разрешала — знала, что дома у Вики всё равно никто не ждёт, только пьяные крики и запах перегара.

Да и сам отец Вики, Сергей Кузьмич, отшучивался, что я с ней как брат с сестрой. Что было бы неплохо если бы Вика жила со мной. Впрочем, шутил ли он?

Помню, мы даже сидели в моей комнате, слушали музыку через один наушник на двоих. Я положил голову ей на плечо. И в такие моменты в самом деле представлял, словно она моя сестра.

— Артём, — сказала она однажды. — А ты когда-нибудь уедешь отсюда?

— Не знаю. А ты?

— Я хочу. В другой город. В колледж поступлю, буду медсестрой или воспитателем, как твоя мама. Чтобы с детьми. Чтобы ни от кого не зависеть.

Она говорила это, и глаза у неё горели. Та самая живая искорка, которая всегда была, даже в самые плохие дни.

— Я с тобой, — сказал я.

Она повернулась, посмотрела на меня. В комнате было темно, только свет от монитора падал на её лицо.

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась. И поцеловала меня.

Первый поцелуй — неловкий, с стуком зубов, с замиранием сердца. Самый лучший в жизни.

Потом были ещё вечера. Мы целовались тайком, когда мама уходила в магазин. Держались за руки под столом, делая вид, что учим билеты по истории. Вика стала чаще смеяться, реже вздрагивать от резких звуков.

Иногда я ловил её взгляд — она смотрела в окно. Туда, где за домами, за пустырём, темнел на горизонте старый силуэт.

Я тоже смотрел.

Никто не говорил ни слова.

Надя осталась в прошлом. Мы похоронили её в своих головах, закопали глубоко-глубоко, туда, где не больно. Иногда мне казалось, что если мы не говорим о ней — её как будто и не было. Но она была. И дом стоял. И легенда...

Мы не ходили туда. Два года не ходили.

Но иногда по ночам мне снилась мелодия.

Я просыпался в холодном поту, смотрел в потолок и слушал тишину. Рядом, на диване в гостиной, спала Вика — мама пускала её оставаться всё чаще, даже не спрашивая.

Я вставал, подходил к окну.

Смотрел туда, где за крышами домов угадывался тёмный зубчатый край.

И думал: «А если?..»

Но утром всё забывалось. Вика просыпалась, мы пили чай с мамиными пирожками, и мир снова становился нормальным.

Мы были вдвоём.

И этого хватало.

Пока не пришло время экзаменов.

***

ОГЭ подкрался незаметно. Вроде бы только вчера мы были пятиклассниками, которые бегали по заброшке, а теперь сидели над учебниками, зубрили билеты и считали дни до экзаменов.

Вика готовилась нормально. Не отличница, конечно, но и не дура. Мы вместе решали тесты, она переживала, но в меру. Говорила: «Лишь бы сдать, а там видно будет».

Я не знал, что творилось у неё дома.

Она не рассказывала. Просто однажды пришла с опухшими глазами, сказала, что болела. Я поверил.

День экзамена.

Мы встретились у моего дома. Вика была бледная, но держалась. Улыбнулась мне, чмокнула в щёку.

— Ну, давай, — сказал я. — У тебя всё получится.

— Ага, — кивнула она. — Конечно.

И мы пошли на экзамены.

Я сдал нормально. Вышел, набрал ей — трубку не брала. Написал — прочитала, но не ответила. Подумал: устала, переживает, потом отойдёт.

Не отходила.

Она молчала три дня.

Результаты пришли через неделю.

Я сдал на твёрдые четвёрки. Нормально, могло быть хуже. Сразу побежал к Вике домой — но её не было. Мать её, пьяная в стельку, открыла дверь, обматерила меня и захлопнула.

Я пошёл к нашему подъезду. Сел на лавочку, стал ждать.

Вечерело.

Я уже хотел идти домой, когда увидел её.

Она шла со стороны остановки. Медленно, как будто ноги не слушались. В руке — телефон с разбитым экраном. Глаза красные, опухшие, но сухие. Слёз не было.

Я вскочил:

— Вика! Ты где была? Я звонил, писал... Что случилось?

Она подошла, остановилась в метре от меня. Посмотрела в глаза — и я вдруг испугался. Потому что взгляд был пустой. Спокойный. Слишком спокойный.

— Завалила, — сказала она.

— Что? Как? Ты же готовилась...

— Готовилась. А они перед экзаменом устроили разнос. — Она говорила ровно, без эмоций. — Орали, что если не сдам — выгонят из дома. Что я тупая, что деньги на меня тратят зря, что ничего не выйдет из меня. Я пришла на экзамен — и всё вылетело из головы. Вообще всё. Сидела, смотрела в лист и не могла вспомнить, как меня зовут.

— Вика... — Я шагнул к ней, хотел обнять.

Она отстранилась.

— Не надо. Всё нормально.

— Ни хрена не нормально!

— Нормально, — повторила она. Тихо, но твёрдо. — Родители убьют, когда узнают. Но ничего. Я что-нибудь придумаю.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Чуть-чуть, краешком губ.

— Пока. Люблю тебя.

Она шагнула вперёд, поцеловала меня — быстро, сухими губами — и пошла прочь.

Я смотрел ей вслед. Она шла к остановке, не оборачиваясь.

— Вика! — крикнул я. — Ты куда?

— Домой, — бросила она через плечо. — Всё в порядке, Артём. Иди. Маме привет.

Я стоял и смотрел, как она садится в автобус. Двери закрылись, автобус уехал.

В голове крутилось: «Ну, может, пересдаст и в колледж потом поступит. Или пересдаст осенью. Не всё же сразу...»

Я пошёл домой.

Ужинал с мамой, смотрел телик, делал вид, что всё нормально.

Но что-то внутри уже зудело. Маленькая тревожная точка.

Я не знал ещё, что это было предчувствие.

Я не знал, что вижу её в последний раз.

Уже лёжа в постели, я посмотрел в окно.

Там, за домами, за пустырём, темнел старый силуэт.

Я отвернулся к стене и заставил себя не думать.

***

Я лежал на кровати, прислонившись к стене лбом.

В груди было пусто и тяжело одновременно. Разговор с Викой всё ещё стоял перед глазами — её лицо, её спокойный голос, её прощальный поцелуй.

— Артём, ужинать будешь? — крикнула мама из кухни.

— Не, я позже.

Я достал телефон с тумбочки. Экран тускло светил в руке — я опять написал Вике: «Ты как? Дошла?». Отправлено. Молчит.

Ну у неё же там родители, могли отобрать телефон или разрядился. Всё нормально. Она просто устала. Просто…

Я закрыл глаза.

«Я что-нибудь придумаю».

Спокойно так сказала. Слишком спокойно.

Я сел на кровать.

Нет, ну правда. Если человек провалил экзамен, если у него дома ад, если всё плохо — он орёт, плачет, бьёт посуду. А она стояла передо мной как стеклянная. Пустая.

«Люблю тебя».

Как прощалась.

Я встал, подошёл к окну. Вечер, фонари зажглись, двор пустой. Вдалеке, за домами, за пустырём, темнела полоска леса. И где-то там, на краю —

Я замер.

Вспомнил её взгляд. Как она смотрела на меня, а потом отвела глаза. Куда? Не в сторону остановки, не домой. Туда. Мимо меня. Туда, где окраина. Где пустырь. Где заброшка.

Где Надя.

Холод ударил в затылок, прокатился по спине, скрутил живот.

— Нет, — прошептал я вслух. — Нет, нет, нет…

Но я уже знал.

Я рванул с места, сшиб стул, натянул кеды на босу ногу, схватил куртку.

— Мам, я вышел!

— Куда на ночь глядя? Артём!

Дверь хлопнула, заглушив её голос.

Я бежал по двору, перепрыгивая через лавки, вылетел на улицу, к пустырю. Ветки хлестали по лицу, трава путалась в ногах, воздух рвал лёгкие, но я не мог остановиться.

В голове билось одно: только бы успеть, только бы она была жива, только бы я не опоздал, только бы, только бы, только бы…

Впереди, в темноте, рос чёрный силуэт.

Он ждал.

***

Я добежал.

Сердце колотилось где-то в ушах, лёгкие горели, ноги дрожали. Я остановился в двадцати метрах от дома и смотрел на него, пытаясь отдышаться.

Луна пряталась за тучами — ни хрена не видно. Только чёрный силуэт, огромный, горбатый, с провалами окон. В детстве он казался меньше. Обычный старый дом, облупленный, но свой.

Сейчас он был другим.

Чёрным. Мёртвым. Окна — как пустые глазницы, смотрят прямо в меня. Воздух вокруг тяжёлый, спёртый, хотя я ещё снаружи.

— Вика! — заорал я что есть силы.

Тишина.

Даже эхо не вернулось. Словно голос провалился в вату.

Я рванул к крыльцу. Ступеньки заскрипели — не так, как в детстве, а жалобно, будто дом стонет. Дверь висела на одной петле, как и раньше, но теперь чёрный проём казался пастью.

Я влетел внутрь.

Тьма. Густая, липкая, хоть глаз выколи. Я нашарил в кармане фонарик — хорошо, что схватил, сам не помню когда — включил. Луч метнулся по стенам, выхватил кусок обоев, старую картину, дверной проём.

— Вика!

Тишина.

Я побежал по коридору. Шаги гулкие, чужие. Под ногами что-то хрустело — то ли щебень, то ли кости, я не смотрел. Луч метался, выхватывал комнаты.

Вот та, где мы нашли старый диван. Он всё ещё стоял, но теперь казался не продавленным и уютным, а чудовищным, раздутым, готовым проглотить.

Вот кухня с ржавой плитой. В детстве мы там ничего не боялись. Сейчас чёрное жерло духовки смотрело на меня, и мне казалось — оттуда кто-то смотрит в ответ.

Вот комната с разбитым зеркалом. Я скользнул по нему лучом и отшатнулся — в отражении мелькнуло что-то белое. Я обернулся. Никого. Только пыль.

Воздух здесь был другой. Раньше пахло деревом, пылью, временем. Сейчас — гнилью. Чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего подкатывало к горлу.

— Вика! — крикнул я снова, и голос сорвался.

Коридор уходил в темноту. Я помнил — там должна быть лестница на второй этаж. Но сейчас коридор казался бесконечным, стены будто двигались, сужались, давили.

Паника нарастала, подкатывала к горлу комом.

Я бежал дальше. Комнаты мелькали справа и слева — пустые, чёрные, чужие. В одной я заметил детскую кроватку, ржавую, с обломанными прутьями. В другой — стол, а на нём тарелка. Пустая. Будто кто-то только что ел.

Я не останавливался.

И вдруг —

Впереди, в луче фонаря, мелькнул силуэт.

Я замер.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

Луч дрожал в руке. Я поднял его.

Там, в конце коридора, стояла фигура.

Человеческая.

Не двигалась. Стояла ко мне спиной.

— Вика? — выдохнул я.

Тишина.

И тогда фигура начала медленно дрожать.

***

Я сделал шаг.

Луч фонаря дрожал, прыгал по стенам, но я держал его на фигуре. Она стояла ко мне спиной — тонкая, знакомая, в той самой куртке, в которой Вика была вчера.

— Вика?

Голос прозвучал тихо, сипло. Словно не я сказал, а кто-то другой.

Фигуру трясло, но она не меняла положения.

Я сделал ещё шаг. Потом ещё. Луч фонаря скользнул выше, выхватил из темноты балку под потолком. Старую, чёрную, с ржавым крюком.

С балки свисала верёвка.

Я замер.

Сердце ухнуло вниз и провалилось куда-то в живот, в пятки, в землю. Я перевёл луч ниже.

Она висела.

Вика.

Верёвка на шее, тугая петля. Голова чуть склонена набок. Руки висят плетьми вдоль тела.

Я смотрел на неё и не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже дышать, кажется.

Луч фонаря упёрся в её лицо.

Глаза закрыты. Смотрят в никуда — в стену, в темноту, в пустоту. Лицо спокойное. Даже не искажённое, не страшное. Просто пустое.

Тогда же, когда она говорила со мной. Уже тогда пустая. Но тело продолжало колыхаться, будто по нему пускали слабый ток.

Мир схлопнулся в одну точку. В эту точку — её лицо, верёвка, балка. Всё остальное исчезло. Нет стен, нет дома, нет меня. Только она. И тишина.

Тишина была полной. Абсолютной. Даже кровь перестала стучать в ушах.

А потом раздался звук.

Сначала я подумал — показалось. Едва слышный, далёкий, будто из-под земли. Но звук тянулся, рос, наливался.

Мелодия.

Она шла отовсюду — из стен, из темноты, из самой пустоты. Старая, тягучая, печальная. Без слов, но я почему-то знал — это голос. Та самая певица, о которой рассказывала Вика. Та, что повесилась на чердаке много лет назад.

Мелодия обволакивала, затекала в уши, в голову, в грудь. Холодная, как вода в ледяной реке.

И тогда Вика открыла глаза.

Не сразу — веки дрогнули, поползли вверх. И я увидел. Глаза те же — мёртвые, остекленевшие. Но теперь они смотрели прямо на меня.

В них ничего не было. Вообще ничего. Только пустота, которая видела меня насквозь.

Губы Вики шевельнулись.

— Артём.

Голос был её. И не её. Чужой, вымороженный, идущий откуда-то изнутри, из той пустоты, куда она провалилась.

— Отпусти меня.

Я не мог говорить. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, слова застряли где-то в груди. Я только смотрел.

— Отпусти, — повторили мёртвые губы. — Меня уже нет.

Мелодия стала громче. Заполнила всё — голову, грудь, каждую клетку. Вика дёрнулась. Руки чуть приподнялись, пальцы шевельнулись.

И вдруг верёвка ослабла.

Сама. Без причины. Петля разжалась, соскользнула с шеи, и Вика — её тело — мягко опустилась на пол.

Она встала.

Не как живая — как марионетка, которую дёрнули за нитки. Медленно, неестественно выпрямилась. Повернулась ко мне спиной.

Мелодия звала.

Вика пошла. Прямо в темноту коридора, не оборачиваясь, не глядя на меня. Шаг, другой, третий. Тьма поглощала её — сначала ноги, потом спину, потом плечи.

— Вика! — заорал я.

Голос вернулся, но поздно.

Она исчезла.

Мелодия ещё звучала — тише, дальше, уходя вглубь дома. А потом стихла совсем.

Я стоял один в темноте.

Луч фонаря упирался в пустой коридор. В пыль на полу. В никуда.

Она ушла.

Мелодия забрала её.

***

Я очнулся на траве.

Спиной вверх, лицом вниз, щека прижата к мокрой от росы земле. Трава щекотала нос, пахло сыростью и чем-то живым, утренним.

Я приподнялся на руках, сел.

Рассветало. Небо на востоке светлело, становилось серым, потом розоватым, потом золотым. Птицы орали — как ни в чём не бывало, будто ничего не случилось.

Я обернулся.

Дом стоял позади. Обычный, старый, облупленный. Доски на окнах, покосившееся крыльцо, тёмные провалы. Таким мы его видели в детстве. Таким он был всегда.

Ничего страшного.

Обычная заброшка.

Я смотрел на него и не мог понять. Только что здесь было... что-то. Темнота, которая давила. Коридоры, которые не кончались. Мелодия. Вика. Верёвка.

Вика.

Я вскочил, шатаясь, сделал шаг к дому. Остановился.

Изнутри не доносилось ни звука. Ни мелодии, ни шагов, ничего. Только утренняя тишина и дурацкие птицы.

Я стоял и смотрел на чёрный проём двери. Захотелось зайти снова. Проверить. Найти её.

Но ноги не шли.

Я поднял руку, посмотрел на пальцы. Грязные, в земле, мелкие царапины. Я трогал себя — грудь, лицо, волосы. Живой.

Вокруг никого. Только я, пустырь, дом и восходящее солнце.

Я не помнил, как вышел. Последнее, что было в голове — Вика уходит в темноту, мелодия тает, и я стою с фонариком в руке. А потом провал. Пустота.

Сколько я просидел на траве — не знаю.

Потом встал. Механически, как робот, у которого кончился завод. Ноги сами понесли к городу.

Я шёл через пустырь, не оглядываясь. Трава шелестела, роса мочила кеды, в голове было пусто. Абсолютно пусто. Ни мыслей, ни страха, ни боли. Только гул, как после удара.

Где-то далеко залаяла собака. Загудела машина. Город просыпался.

Я шёл домой.

В кармане завибрировал телефон. Я достал, посмотрел на экран. Мама: «Ты где? Я с ума схожу!».

Я убрал телефон обратно.

Потом отвечу.

Потом.

Сейчас надо было просто идти.

***

Я очнулся в больнице.

Белый потолок, белые стены, белый свет, от которого болят глаза. Пахло лекарствами и хлоркой. Рука была примотана к капельнице — трубка тянулась к бутылке с физраствором.

Я попробовал пошевелиться — тело было чужим, ватным, будто не моим. Голова гудела, во рту сухо, как в пустыне. И в висках всё ещё пульсировал остаток мелодии — её хвостик, застрявший где-то в подкорке.

Сколько я здесь? Часы на стене показывали половину четвёртого. День? Ночь? За окном было серо — то ли рассвет, то ли сумерки.

Дверь открылась, вошла женщина в халате. Врач.

— Очнулся, — сказала она. — Ну, здравствуй. Как себя чувствуешь?

— Сколько я здесь?

— Несколько часов. Тебя мама привезла. Скорую вызвала, — она покачала головой. — Температура под сорок, бред, крики про какую-то мелодию... Напугал ты её знатно.

Несколько часов. Значит, я не провалялся сутки. Значит, Вика там, в доме... может быть...

Я дёрнулся, пытаясь встать.

— Тихо, тихо! — врач прижала меня к койке. — Куда собрался?

— Вика! Она там! В доме! Её надо...

— Лежи, — сказала она жёстко, но не зло. — Сейчас мама твоя придёт. Она всё расскажет.

Она вышла.

Я смотрел в потолок и пытался дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Если прошло всего несколько часов — может, я успел? Может, она ещё жива? Может, тот кошмар с верёвкой и открытыми глазами мне просто приснился в горячке?

Дверь открылась.

Вошел не один человек — трое. Мама, Сергей Кузьмич и незнакомый мужчина в форме, но без погон — то ли полицейский, то ли оперативник в штатском.

Мама подошла первой. Села на стул, взяла мою руку. Глаза у неё были красные, но смотрела она на меня не с жалостью, а с тревогой.

— Сыночек... — тихо сказала она. — Ты как?

— Мам, Вика... вы её нашли?

Она отвела взгляд. На секунду. Этой секунды хватило, чтобы внутри всё оборвалось.

— Мы обыскали дом, Артём, — сказал мужчина в штатском. Он присел на подоконник, достал пачку сигарет, вспомнил, где находится, убрал обратно. — Я капитан Соколов, оперативник. Мы с твоей мамой и с Сергеем Кузьмичом облазили каждый угол. Чердак, подвал, все комнаты.

— И что? — я смотрел на него, не дыша.

— Ничего, — ответил он просто. — Нет там никого. Ни верёвки, ни следов, ничего.

— Но я видел! — я сел на кровати, забыв про капельницу. — Я видел её! На балке! В конце коридора!

— В том-то и дело, парень, — капитан вздохнул. — Нет там никакой балки. Обычный потолок. Я сам проверял.

Я перевёл взгляд на Сергея.

Он стоял у двери, мял в руках кепку. Не пил сегодня — это было видно. Глаза красные, но взгляд не мутный, а ясный. Слишком ясный.

— Дядь Серёж... — позвал я. — Вы-то мне верите?

Он поднял на меня глаза. Долго молчал. Потом подошёл, встал рядом с кроватью, положил тяжёлую руку мне на плечо.

— Я хочу верить, что она жива, — сказал он тихо. — Понимаешь? Я хочу верить, что она просто сбежала. Что уехала куда-нибудь, начнёт новую жизнь. Что её ещё можно найти, спасти, вернуть...

Он сглотнул.

— Потому что если поверить в другое... — он не договорил.

Мама сидела рядом, гладила мою руку. Она тоже молчала, но я чувствовал — она на моей стороне. Она не считает меня сумасшедшим. Но и объяснить случившееся не может.

— Мы заявление написали, — добавил капитан. — Розыск объявлен. Если она жива — найдём. А если нет... — он развёл руками. — Будем искать дальше.

Он встал, кивнул маме, вышел.

В палате стало тихо. Мама и Сергей переглянулись. Между ними было что-то такое... общее горе, что ли. Или что-то большее. Я не мог понять, но чувствовал — в этой тишине они как-то связаны.

— Артём, — сказал Сергей. — Я к тебе потом зайду, ладно? Отдохни пока.

Я кивнул.

Он вышел.

Мама осталась. Сидела рядом, гладила меня по голове, как в детстве, когда я болел.

— Мам, — сказал я. — Я правду видел.

— Я знаю, сынок.

— Ты веришь?

Она помолчала. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

— Я верю, что ты видел то, что видел. И я верю, что Вика... что с ней случилось что-то плохое. Но тело не нашли — значит, есть надежда. Понимаешь?

Я кивнул. Хотя внутри уже не было надежды.

Потому что я помнил те глаза. Пустые. Остекленевшие. И мелодию, которая заполнила всё вокруг.

— Ты поспи, — сказала мама. — Я рядом посижу.

Я закрыл глаза.

И провалился в сон без сновидений.

***

Сутки прошли как в тумане.

Капельница капала, медсёстры сменяли друг друга, врач заходила, щупали пульс, смотрели зрачки и снова уходила. Мама сидела рядом, пока я не заставил её поехать домой поспать.

— Только позвони сразу, если что, — сказала она на прощание. — Я приеду.

Я остался один.

Смотрел в потолок, слушал тишину за дверью, думал о Вике. О её глазах. О верёвке. О мелодии.

И о том, что тело так и не нашли.

Капитан Соколов заходил утром, сказал то же самое: обыскали всё, пусто. Ни балки, ни следов. Версия одна: сбежала. Может быть, даже не в тот вечер, а раньше, а в дом я заходил уже после того, как её там не было, и всё придумал в горячке.

Я не спорил. Бесполезно.

Сергей пришёл под вечер.

Я услышал его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, неуверенные, будто он несколько раз останавливался и думал: заходить или нет. Дверь приоткрылась, просунулась голова.

— Можно? — спросил он тихо.

Я кивнул.

Он вошёл. В руках держал пакет с апельсинами — смешно, нелепо, по-советски. Поставил на тумбочку, сел на стул. Помял кепку в руках, положил на колени.

Долго молчал.

Я тоже молчал. Ждал.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Нормально.

— Врачи говорят, завтра-послезавтра выпишут.

— Ага.

Снова тишина. За окном смеркалось, в палате зажгли лампу — жёлтый круг света на полу, а по углам тени.

— Я тебе обещал зайти, — сказал Сергей. — Вот... зашёл.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня. Глаза красные, но не от пьянства — от слёз, которые он давил в себе весь этот день. Или всю жизнь.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он вдруг. — Всю ночь думал, всю дорогу сюда. О том, что надо было раньше.

— Что раньше?

Он вздохнул. Глубоко, тяжело, будто воздух в лёгких превратился в камень.

— Жену бросить, — сказал он. — Давно. Ещё года два назад. Ты ж видел, что у нас дома творилось. Она пила, я пил, Вика между нами как переходящее знамя. Я думал: потерплю. Ради неё потерплю. Думал, если семью сохранить — она вырастет нормальной. А семью эту... какая там семья? Случайность одна.

Я молчал, но он уже не ждал вопросов. Ему нужно было говорить.

— Мы с её матерью на выпускном встретились, — сказал он. — Лет восемнадцать назад. Напились, переспали, а через месяц она пришла и сказала: беременна. Я тогда молодой, глупый, думал: раз ребёнок — надо жениться. Честь там, совесть... А она, может, и не хотела этого, но выбора у неё особо не было. Вот и жили. Не любили друг друга, а жили. И Вика росла, и смотрела на это, и впитывала...

Он сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Она ж ко мне иногда подходила, маленькая совсем. Говорила: «Пап, а почему вы с мамой не обнимаетесь, как другие?» Я врал: «Устали, дочка, работаем много». А она смотрела так... глазами своими. Всё понимала, наверное. С самого начала.

Сергей замолчал. Я смотрел на его руки — грубые, мозолистые, рабочие. Такими руками дома строят, машины чинят, детей обнимают. А он сидит и мнёт кепку, и не знает, куда себя деть.

— А потом, — продолжил он тише, — когда вы с Викой дружить начали, когда она про тебя рассказывать стала... я смотреть на вас стал. Как ты за неё переживаешь, как вы с Надькой этой везде вместе... и думать начал.

Он поднял на меня глаза.

— Думал: а что, если всё по-другому? Если бы я с вашей матерью... с Натальей... познакомился бы раньше? Если бы не пил, если бы с завода ушёл, работу нормальную нашёл? Если бы мы все вместе — ты, Вика, я, Наталья... одна семья. Квартира, ужины вечером, выходные на природе. Чтоб Вика не боялась домой идти, чтоб ты не прятался от пацанов во дворе, чтоб Надька тоже к нам приходила и знала: это её дом.

Он говорил, и перед моими глазами вставала картинка. Такая яркая, такая живая, что защемило в груди.

Вот мы с Викой за одним столом делаем уроки. Она смеётся, закидывая голову. Вот мама на кухне печёт пирожки, а Сергей чинит кран на кухне и ворчит, что трубы старые. Вот Надя приходит в гости, садится на диван, и мама ставит перед ней тарелку с супом: «Ешь, доченька». Вот мы все вместе смотрим телик, спорим, что смотреть, смеёмся...

Настоящая семья.

Та, которой у меня никогда не было. Та, о которой я даже мечтать боялся.

— Почему не сделали? — спросил я. Голос сел, пришлось прокашляться. — Почему не попробовали?

Сергей усмехнулся горько.

— Трусость, — сказал он. — Чистая трусость. Я ж мужик, я должен решения принимать. А я всё думал: а вдруг не получится? Вдруг Наталья не захочет? Вдруг вы с Викой не поладите? Вдруг я сорвусь, запью опять, и всё пойдёт по новой? А ещё... — он запнулся. — Жену жалко было. Глупо, да? Такую стерву, пьяницу, которая дочь довела до... до этого. А жалел. Потому что помнил её молодой. Помнил, как она смеялась когда-то, до всего этого. Думал: вдруг одумается, вдруг бросит пить, вдруг мы ещё...

Он махнул рукой.

— Не бросила.

Я молчал. Внутри всё клокотало — злость, горечь, сожаление. На него, на себя, на всю эту дурацкую жизнь, которая могла быть другой.

— А сейчас? — спросил я.

— А что сейчас? — он развёл руками. — Сейчас она вещи собрала и ушла. К своим старикам, в деревню. Как узнала, что Вика пропала — сразу собралась. Даже не плакала почти. Только бутылку допила и сказала: «Ну и живи теперь один, раз такой умный». Будто я виноват. Будто она тут ни при чём.

Он замолчал. Долго сидел, глядя в пол.

— Я её не простил, — сказал он тихо. — И себя не прощу. Никогда.

— Дядь Серёж... — начал я.

— Нет, ты послушай, — перебил он. — Я знаю, что ты сейчас думаешь. Что я ныл бы, а мог бы взять и сделать. И правильно думаешь. Мог. И не сделал. И теперь Вики нет. И Надьки нет. И мы с тобой сидим тут, как два дурака, и разговариваем о том, чего не случилось.

Он посмотрел на меня. В глазах стояли слёзы, но он не давал им упасть.

— Ты прости меня, Артём. За всё прости. За то, что не уберёг. За то, что не решился. За то, что Вика... что она так и не узнала, как оно бывает — по-настоящему. Когда семья, когда любовь, когда можно не бояться.

Я смотрел на него и видел не чужого мужика. Видел такого же, как я сам. Который тоже не успел. Который тоже всё откладывал на потом.

— Я не виню вас, — сказал я. — Ни вас, ни... никого.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Но за попытку спасибо.

Мы сидели молча. За окном совсем стемнело, фонари зажглись, отбрасывая жёлтые пятна света на асфальте.

— Я тоже хотел, — сказал я вдруг. — Чтобы вы с мамой... чтобы мы все вместе. Я думал об этом. Когда вы с Викой приходили. Когда она про вас рассказывала. Я думал: вот бы...

Я не договорил. Ком в горле встал.

Сергей протянул руку и сжал моё плечо. Сильно, по-мужски.

— Эх, пацан, — сказал он. — Какие же мы дураки с тобой. Оба.

Он встал, надел кепку. Направился к двери, но у порога остановился.

— Я завтра зайду, — сказал он. — Если можно.

— Заходите, — ответил я.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. Смотрел в потолок, слушал тишину. И в этой тишине опять, краем сознания, шевельнулось что-то. Не мелодия — нет. Но её отголосок. Память о ней.

Пустота.

Она осталась. В груди, в голове, в каждой клетке.

Но теперь, кажется, в этой пустоте было чуть меньше одиночества.

***

Пару недель спустя я пошёл туда снова.

Выписали меня через три дня. Мама забирала, молчала всю дорогу, только гладила по руке. Дома было пусто и тихо. Моя комната — та же, но другая. Всё другое.

Я просидел несколько дней дома. На улицу вообще не тянуло. Потом встал, оделся и пошёл.

Пустырь встретил меня высокой травой — она вымахала почти по пояс, колкая, сухая. Дом стоял на месте. Обычный, старый, облупленный.

Я зашёл внутрь.

Тихо. Пыльно. Солнце пробивалось сквозь щели, пылинки танцевали в лучах — как в детстве. Я прошёл по коридору, заглянул в комнаты. Диван стоял там же. Кухня с ржавой плитой. Комната с разбитым зеркалом.

Ничего.

Ни верёвки, ни балки, ни следов.

Я дошёл до конца коридора. Там, где в ту ночь... где она висела... сейчас был просто тупик. Стена с облупившимися обоями.

Я постоял, послушал тишину. Позвал:

— Вика...

Тишина.

Я вышел.

Через неделю пришёл снова.

Вечером, на закате. Солнце било в окна, дом внутри был золотой и пыльный. Красивый. Как в детстве.

Я ходил по комнатам, трогал стены, заглядывал в углы. Искал что угодно — заколку, след от кед, хоть что-то, что скажет: она была здесь.

Ничего.

В сумерках, когда тени стали длинными и чёрными, мне показалось — в конце коридора кто-то стоит. Силуэт, тёмный, неподвижный.

Сердце ёкнуло, я рванул туда, спотыкаясь, чуть не упал.

Пусто.

Просто игра света. Полоса тени от косяка.

Я сел на пол, прислонился спиной к стене и просидел так, пока не стемнело совсем.

Через месяц я пришёл ночью.

С фонариком, как в первый раз. Луч прыгал по стенам, выхватывал знакомые углы. Я дошёл до комнаты, где мы в детстве ели пряники.

Здесь ничего не изменилось. Те же стены, тот же пол, те же щели в досках.

Я сел на то самое место, где когда-то сидела Надя. Где тогда, в первый день, Вика раскладывала пакет с пряниками. Где мы смеялись до упаду, изображая призраков.

И заплакал.

В первый раз с той ночи.

Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, капали на пыльный пол. Я сидел в темноте, в доме, который был нашим убежищем, и плакал.

Никто не слышал. Никто не видел.

Только дом.

А он молчал.

Я приходил ещё.

Много раз. Днём, вечером, ночью, в дождь, в солнце, в туман. Я облазил каждый угол, каждый чердак, каждый подвал. Искал хоть что-то — дверь, которую не заметил, тайник, след.

Ничего.

Дом был пуст.

Иногда, в темноте, мне казалось, что я слышу мелодию. Самый краешек звука, на грани восприятия. Я замирал, вслушивался — тишина.

Игра уставшего мозга.

Вика не возвращалась. Мелодия не звучала. Дом молчал.

Он взял их и ничего не отдал взамен.

А я всё ходил.

Потому что если перестать ходить — значит признать, что всё кончено. Что их правда нет. Что я никогда ничего не узнаю.

Но однажды я всё же перестал.

Не потому что поверил. А потому что понял: ответа не будет.

Дом умеет забирать.

Но не умеет отдавать.

***

Прошло два года.

Мне исполнилось восемнадцать. Я закончил школу — как-то, на автомате, без чувств, просто отсидел и сдал. Хорошо сдал, если честно. Лучше, чем ожидал. Наверное, потому что другого занятия у меня всё равно не было.

После того, как Вика исчезла, я перестал существовать для сверстников.

Сначала они просто не знали, как со мной разговаривать. Подходили, мямлили что-то про «соболезную», отводили глаза. Потом перестали подходить. А потом и здороваться перестали. Словно я был помеченный. Словно горе — оно заразное, как ветрянка, и лучше держаться подальше, чтобы не подхватить.

Я не обижался. Наверное, я вообще перестал что-то чувствовать в те два года.

Школа, уроки, дом. Мама, которая вздыхала, но не трогала. Она вообще стала реже трогать, реже говорить, только смотрела иногда тревожно и гладила по голове, когда думала, что я сплю.

Я не спал.

Я просто лежал и смотрел в потолок. Думал.

О Вике. О Наде. О той певице, которая когда-то повесилась на чердаке, потому что мужик её бросил. С чего всё началось. С дурацкой легенды, в которую мы не поверили.

А надо было поверить.

Сергей заходил редко, но метко. Помогал маме по дому, сидел на кухне, пил чай. Иногда я ловил их взгляды — осторожные, тёплые. Как у людей, которые боятся сделать шаг, но уже стоят на краю. Я не спрашивал. И они не говорили.

В ту заброшку я больше не ходил.

За два года — ни разу.

Сначала боялся. Не дома — себя. Того, что могу не вернуться. Потом просто привык не ходить. Жизнь вошла в колею: школа, дом, учебники, сон. Иногда мне казалось, что я старик, запертый в теле пацана. Что всё главное уже случилось, а осталось только дотянуть как-то.

Как итог: в руках — документы для приёмной комиссии. Я поступаю в институт. В другой город. Мама собирает чемодан, говорит, что будет приезжать, что всё будет хорошо. Я киваю. Не спорю.

Но перед тем, как уехать, я должен был прийти.

В последний раз. И сегодня я снова пришёл сюда.

Стою напротив заброшки, смотрю на неё. Вечереет, солнце садится за пустырь, небо оранжевое, потом багровое, потом тёмно-синее. Дом чернеет на фоне заката — как огромный сгорбленный зверь, который притворяется мёртвым.

В голове — мама. Вдова, у неё никого, кроме меня. Если я уйду — она останется одна. Совсем одна. Будет сидеть на кухне, смотреть в стену, ждать. Я видел таких женщин — они быстро становятся старыми. Умирают заживо, пока сердце ещё бьётся.

А если не уйду — что тогда? Жить дальше? В институт поступать? Работать? Жениться на ком-то? Детей растить?

С Викиным лицом перед глазами?

С мелодией в голове, которая молчит, но знаешь — она там. Ждёт.

Я смотрю на дом.

И вдруг...

Тихо.

Едва слышно.

Мелодия.

Та самая.

Она идёт изнутри — нежная, тягучая, печальная. Не страшная. Красивая. Как голос Вики, если бы Вика умела петь. Как обещание.

Я замираю.

Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух застревает в лёгких.

Мелодия зовёт.

Я слышу в ней Вику. Не ту, мёртвую, с остекленевшими глазами, а ту — живую, тёплую, с пирожками в пакете, с улыбкой, от которой всё вокруг светлело.

«Иди сюда, — шепчет мелодия. — Мы ждём. Мы здесь. Надя тоже здесь. Будет не страшно. Просто иди».

Я делаю шаг вперёд.

Трава шуршит под ногами.

Ещё шаг.

Дом ближе. Чёрный проём двери — как вход в никуда.

И я останавливаюсь.

За спиной — город. Мама. Жизнь. Всё, что у меня осталось.

Впереди — пустота, поющая её голосом.

Мелодия льётся, обволакивает, тянет. Я стою между ними, и ветер трогает мои волосы, и темнеет небо, и дом смотрит на меня чёрными окнами-глазницами.

Я не знаю, что выберу.

Правда не знаю.