Читать онлайн "Сказка для очень взрослых"

Глава 1. Пролог

Я стоял у окна и облокотившись на широкий подоконник совершенно бездумно пялился на зарядивший в спускающихся сумерках частый, противный ноябрьский дождь. Капли дождя сбивали оставшиеся ещё на деревьях вдоль бульвара листья и резкие порывы ветра уносили их вслед проезжавшим автомобилям.

Я Максимилиан Ленорманн родился именно в такой же, поганый день, тридцать два года назад в 1986 году. С одним уточнением, там где я родился не лили в этот день противные холодные дожди и не лютовал промозглый ветер. День Рождения, с утра вогнал меня в самую мрачную меланхолию. Всё же принято подобные праздники отмечать в кругу семьи, а я в мире был один как перст. Забавно, а ведь пару лет назад я читал в одном из британских журналов, что у каждого человека на планете есть около 193 тысяч кровных родственников. Хм… не плохо было бы, что б каждый подарил мне сегодня по одному грёбанному евро. Сто девяносто три тысячи евро, весьма достойный подарок на День Рождения! А если бы скинулись по десятке?! Вообще было бы отлично! Я усмехнулся и плеснул ещё в бокал водки.

Нет, при желании найти на сегодня компанию не составляло труда! Абсолютно! Есть бывшие сослуживцы, есть заведения в которых долю имеет Легион и где отставному лейтенанту всегда будут рады. Есть простые кабаки где можно рекордно быстро надраться, дать кому то в морду, отхватить в морду себе, снять шлюху, которая облегчит мой кошелёк и наградит «французским насморком». Есть в конце то концов бордели! Это же Париж, к конце то концов, а не забытая Богом дыра в жопе мира, где то в Куру или на Майотте! Но душа сегодня не лежала к шумным вечеринкам с полузнакомыми или вовсе не знакомыми людьми. Оставалось коротать вечер с бутылкой водки, заказанной через курьера странно попахивающей пиццей и каким ни будь фильмом по кабельному или в интернете.

А пока, вид беготни людишек за окном под парижским дождём навевал воспоминания. Отца я никогда не знал, а мать практически не помнил. Только со временем, уже будучи взрослым я узнал что она, простой секретарь в одной из компаний занимавшейся производство сахара и рома из сахарного тростника, погибла в 1991 году. Тогда департамент Реюньон потрясли массовые беспорядки в связи с финансовыми и политическими скандалами. Что и как произошло, было неизвестно, власти постарались как можно быстрее замять и забыть те события. В моей детской памяти отложилось только как к нам домой пришли какие то незнакомые люди и забрали меня. Мне не было ещё и пяти лет, когда меня отвезли в метрополию где поместили в один из детских домов.

Гримаса судьбы в том, что моя мать - Женевьева, тоже выросла в детском доме, где оказалась и вовсе в младенчестве. Мама родилась в марте 1944 года в имении бабушки в Нормандии. Да, да… от рождения у меня была совсем другая фамилия. И при желании можно вытащить на свет мою родословную по материнской линии чуть ли не со времён Столетней войны. По линии деда, думаю тоже. Одна беда, бабушка родила мою мать от немецкого офицера. Не просто приспала ребёнка, а родила от законного мужа. Они с дедом полюбили друг друга и женились в 1943 году. Но увы, она была француженкой, а он офицером оккупационной армии. В июне 1944 года, когда союзники высадились в Нормандии, дед попытался вывезти жену с ребёнком в Германию. Их Опель попал в засаду маки, которых наверняка предупредил кто то из прислуги имения. Дед, гауптман Гельмут фон Мальтцан, дорого продал свою жизнь, трое маки так и остались лежать на дороге рядом с горящим автомобилем немца. Доподлинно не известны обстоятельства смерти бабушки. Погибла ли она в перестрелке или «немецкую подстилку» убили, предварительно надругавшись, озверевшие от неожиданных потерь партизаны. В ту пору это было обычным явлением. Но ребёнка маки не тронули. Наверное, убивать младенца всё же было для них за пределом, «освободительной борьбы с оккупантами», хотя бывало и такое. Маленькую Женевьеву передали дяде, бабушкину брату. Тот тут же объявил во всеуслышание что не хочет знать «германского ублюдка», хотя, пока в Нормандии стояли немецкие войска он был с немцами вполне любезен. Во всяком случае, никак не противился менее года назад желанию бабушки выйти замуж за немецкого офицера.

Девочку отдали в католический детский приют где она и росла до 16-ти лет. Как моя мать выжила, я до сей поры не могу понять. Наверное жажда жизни в ней была невероятно, просто немыслима сильна! Для персонала приюта не было секретом что Женевьева – плод греховной связи француженки и немецкого офицера. То что она родилась в законном браке, никого не интересовало. Первый раз маму изнасиловал кто-то из персонала приюта, когда ей исполнилось тринадцать лет. Потом к издевательствам присоединились старшие воспитанники и никому до этого не было дела. Вот ещё… защищать «немецкого ублюдка»?! В шестнадцать лет, мама повесилась и на сколько я могу судить, эта попытка свести счёты с жизнью, была не первой. Но в тот раз видно были какие то особые обстоятельства и Женевьеву перевели в другой приют.

Там условия были получше и мама по крайней мере дожила до совершеннолетия. Так как дядя по прежнему отказывался иметь с ней какие то дела и официально это подтвердил судебным решением, каких либо средств на жизнь у девушки не было. Понимая, что история с национальностью отца будет постоянно всплывать и портить ей жизнь, она приняла решение уехать из метрополии в колонии и там попытаться построить жизнь. Как показала практика, это оказалось для неё наилучшим решением. Она уехала на Реюньон. Там, в дали от Франции, европейцы были намного более благосклонны к соотечественникам и не особо копались в биографиях друг друга. Я был поздним и единственным её ребёнком. Скорее всего она родила меня что бы просто не оставаться одной. Как я уже сказал раньше, отца своего я не знал. Но судя по тому, что я не был странной помесью еврея с марокканцем с носом как у тукана, что нет редкость для современных французов, к выбору отца для своего ребёнка Женевьева подошла ответственно.

Не знаю почему меня так никто и не усыновил, но совершеннолетие я встретил в приюте. Времена были уже не те что после войны, но жилось мне не сладко. Били меня, бил я. Парнем я стал крепким и не боялся крови. Ни своей ни чужой. Но как ни странно дураком меня побоями не сделали. Я пристрастился к чтению и любил возиться о всякой техникой, от радио, до тостеров. А как стал постарше, кроме обычной школьной программы, стал обучаться ремонту автотранспорта. Учиться любил, но после выхода из приюта в большой мир, ясно было, что образование мне не светит. Не было денег. Оказалось, что после смерти матери никакого имущества или денег не осталось. Скорее всего всё что было попросту украли. Никому не было дела, до мальчишки где-то в метрополии в каком-то приюте. Я устроился в небольшую автомастерскую в маленьком городке в долине Луары сначала учеником автомеханика, а потом и автомехаником. Муниципалитет выделил мне как сироте угол для жизни, не роскошный, но я и не был избалован с детства удобствами.

И всё бы ничего, жил бы, понемногу зарабатывал, потом бы наверное женился, как раз замутил с хорошей девчонкой… Но не судьба. Местные ублюдки, примерно мои ровесники из семей приехавших в Европу с Ближнего Востока, с какой то блажи решили что я должен делиться с ними своим заработком. И были весьма удивлены, что это не вызвало у меня бурного энтузиазма. Мне удавалось месяц спускать всё на тормозах, но потом они крепко взяли меня в оборот. Неделю, после нашего живого общения, я провёл в местной больнице, к счастью обошлось всё ушибами и разбитой мордой. Да, наверное нужно было, как мне потом говорили, написать заявление в жандармерию и инцидент был бы исчерпан, но я рос в приюте, со своим кодексом чести. Следующая наша встреча с возжелавшими моих денег, не задалась уже для них. Первый раз меня подловили неожиданно, из-за угла, в переулке, когда я шёл к подружке. В этот раз, я их уже ждал. Монтировка в рабочих руках вполне адекватное оружие. Приют и улица - суровая школа жизни. Драться я был приучен серьёзно. Упавшего нужно было добить, что бы он не поднялся и не атаковал вновь… Мустафу, как у них принято, схоронили до заката следующего дня. Фарук, когда днём меня забирали жандармы, был ещё жив, а Махдир, просто отделался переломом ключицы.

Скорее всего, если меня не задержали жандармы, я не дожил бы до вечера и уж точно не встретил рассвет. Повезло мне или нет? Вопрос был спорный. Следователь, месье Робер, ведший предварительное расследование, очень популярно объяснил мне, что умышленное убийство, по Законам Пятой французской республики — наказывается 30 годами уголовного заключения. Но так как дело сложное и серьёзное, потерпевшая сторона ходатайствует о начале полноценного судебного расследования. Дело должны передать следственному судье и вероятно мне уже светит предумышленное убийство, потому что я судя по всему расист имеются и другие отягчающие обстоятельства, а это пожизненный срок.

Я лежал на кушетке в камере, тупо пялился в потолок. Был уже вечер, ужин приносили почти два часа назад, так что время наверняка почти девять после полудни. Какого то раскаяния не было абсолютно, но перспективы были таковы, что я уже серьёзно думал, что удавиться на рваных простынях, не самый плохой исход. В замке металлической двери, заскрежетал ключ, в приоткрытую дверь заглянула голова жандарма: - Руки вперёд и на выход!

На запястьях щёлкнул металл наручников, меня повели по коридору в комнату где проводились допросы.

За столом, рядом с жандармских офицером сидел крепкий пожилой представительный мужчина с грубым лицом и короткой стрижкой седых волос, одетый в хорошо пошитый серый костюм с каким то значком на лацкане. Жандарм окинув меня взглядом кивнул мне на стул и молча протянув увесистую папку незнакомцу, пошёл в выходу.

- Сними с него браслеты, - попросил человек в костюме, голос у него был хриплый, густой, словно работал дизель.

Жандарм так же молча снял с меня наручники, хлопнула дверь и мы остались наедине. Наверное, адвокат или новый следователь, подумал я.

Незнакомец неторопливо раскрыл папку с бумагами, в которых я узнал моё дело и принялся её перелистывать левой рукой. Правая, с кистью затянутой в чёрную кожаную перчатку недвижно лежала на столе. По тому как он листал документы, я понял, что делает это он не в первый раз. Пауза начала затягиваться, я тяжело вздохнул и уставился себе под ноги.

- Да, молодой человек, - прервал молчание мужчина в костюме, - наворотили вы дел.

Я поднял на него глаза, опять вздохнул и перевёл взгляд на стену на ним. Что тут ответить, что есть, то есть. А лишний раз что то лепетать в своё оправдание не хотелось. Пройденный этап.

- Вижу вы это отлично понимаете. Наверняка полицейский следователь популярно объяснил, что при оптимальном для вас раскладе вы, юноша, выйдете на свободу лет в пятьдесят. А при негативном, вас прикопают на тюремном кладбище и не факт что это будет позже пятидесяти лет. Поверьте моему опыту, климат где ни-будь в Гайяне не самый располагающий к тюремному долголетию. Впрочем если я что то понимаю в жизни, а поверь, я в ней понимаю, родня тех обезьян которых ты искалечил и убил, не пожалеют несколько тысяч евро, что бы сделать твою жизнь в тюрьме очень не долгой, но весьма неприятной! Их национальный уклад, требует мстить за своих! И если ты думаешь, что твой пожизненный приговор удовлетворит их жажду мести, ты очень ошибаешься! Их устроит только твоя кровь и жизнь…

- Вы позлорадствовать пришли или доставляет удовольствие тыкать меня носом в моё дерьмо? – прервал я молчание, чувствуя, как во мне закипает злость. Действительно когда терять уже не чего, и сдерживать свои эмоции становится не нужно! Хоть какой то плюс моего положения!

Мой собеседник хмыкнул и впервые за всё время изобразил на лице что то вроде улыбки, которая скорее походила на оскал.

- Я не представился, давайте юноша перейдём на «ты», я тут лицо… неофициальное, можешь называть меня - Жан Вальжан. – сказал он.

- Ага, а я Капитан Немо с Наутилуса, - усмехнулся я, - представь себе, я читал «Отверженные»! Но ладно, пусть мне расскажет про то в какой я заднице бывший каторжник, потому что от местных «инспекторов Жаверов», меня уже тошнит!

На лице «Жана Вольжана» появилась уже полноценная улыбка – Похоже я в тебе, парень, не ошибся! Есть в тебе стержень! Как ты посмотришь, если я скажу тебе что есть шанс выкрутиться их этой весьма неприятной ситуации?

Я на мгновение забыл как дышать… Наверное любой человек попавший в самый скверный расклад, а потом получивший надежду выплыть из этого омута, меня поймёт! Да как бы этот заносчивый тип себя не назвал, хоть Жан Вольжан, хоть Фенимор Купер или Чингачкук Большой Змей, пусть говорит дальше!

- Слушаю… - только и смог я вымолвить.

- Не стану тянуть кота за хвост и говорить загадками, я тут не для этого! Как ты, смотришь на возможность послужить в Иностранном легионе? Парень ты крепкий, по характеру, вижу, боец! Ссать тебе в уши на тему службе Родине и верности принципам «Свободы, равенства и братства». Служить ты будешь Легиону! И твоя верность, прежде всего принадлежать будет Легиону и ты сам будешь принадлежать легиону! Думаю это не самая плохая замена перспективе гнить всю жизнь в тюрьме в забытой Богом дыре!

Ты наверное слышал кое что о Иностранном легионе? Любой француз о нём слышал… Как и о «праве на забвение» для людей вступающих в Легион и возможность для них начать новую жизнь. Такое было с самого начала, было после Второй Мировой. Сейчас формально всё не так и желающих вступить в Легион проверяют через Интерпол. И совершивших серьёзные преступления такие как твоё, немедленно исключают из списка кандидатов и передают полиции при первой же возможности. Но на то они и формальности, что бы были возможности их обойти. Ты настоящий француз и ты убил этих ублюдков защищаясь! Для следователя, прокурора и судьи ты виновен, но для нас, ты потенциальный боец, который принесёт Легиону пользу заключив контракт на пять лет службы, которую Пятая республика не получит, если Максимилиан де ***** просто сдохнет в тюрьме.

Легион тебя защитит, накормит, оденет, обеспечит крышей над головой, обучит, сделает из тебя настоящего бойца! Ну и будет платить и платить неплохо…

- Хм… а ещё он обеспечит меня такой рукой как у тебя? – кивнул я с сарказмом на его кисть с перчатке которая недвижно лежала на столе передо мной и в которой я уже давно признал протез.

- Парень, если ты о том, что я не смогу дрочить этой рукой, то поверь, Легион заплатил мне за службу и ранения достаточно, что бы мне это делала миловидная девица до конца дней! И вряд ли это светит тебе, потому что, такого симпатичного паренька в первую же ночь в тюрьме, сделает своей женой какой то серийный насильник-скотоложец, родом из Сенегала. И твоим рукам, губам и заднице найдётся работа на весь твой срок, но это вряд ли то, о чём ты мечтаешь!

Ну так что, каким будет твой ответ Макс? Понимаешь, у меня нет времени ждать его долго. Я сейчас выйду из этой комнаты, выпью с жандармом по рюмке коньяка, а когда вернусь, то хочу услышать от тебя: «да» - я попробую вступить в Легион! Кстати, далеко не факт что ты пройдёшь вступительный отбор. Или «нет» - потому что мне греет душу идея стать женой сенегальского скотоёба и закончить свои дни в вонючей Гайанской тюрьме.

Надеюсь вы догадались, что когда «Жан Вольжан» благоухая амбре выпитого коньяка вернулся ко мне, я без всякого сомнения ответил ему – «ДА!»

В ту же ночь, Максимилиан де ***** перестал существовать. Я окончательно отрёкся от фамилии матери, которую я носил, от той самой что известна была ещё с XIV века. И стал просто Максимилианом Ленорманом – просто Нормандцем, по месту где прославился мой род и где жила когда-то бабушка. Имя менять не стал, просто придумал новую дату рождения и приписал себе один год и от балды придумал имена, якобы родителей. Все эти данные тут же внесли в служебный паспорт легионера, не задавая вопросов. Мне кажется назовись я в тот момент Дартом Вейдером или Оби-Ван Кеноби, это вписали бы в документ не поморщив носа. Такой поступок не был редкостью. С момента образования Иностранного легиона в нём действовала традиция, легионер имеет право служить не только под подлинными именем и фамилией, но и под псевдонимом. Для меня это было естественным выбором, принимая во внимание обстоятельства моей вербовки.

Под утро, уже в сумерках, микроавтобус с затенёнными стеклами выехал из ворот управления жандармерии увозя Макса Ленормана в новую жизнь. Мне откровенно насрать было что жандармы станут объяснять потерпевшим и вообще всем остальным на предмет куда подевался Максимилиан де *****, обвиняемый в предумышленном убийстве. Не исключаю, что по рапортам жандармов, я и взаправду удавился в камере и был похоронен на местном кладбище за муниципальный счёт. Достойный эпилог моей прошлой жизни.

Весь день два хмурых здоровяка средних лет в гражданском, но с военной выправкой, ехавших со мной в автомобиле, сделали всего несколько остановок перекусить и отлить. Один был за рулём, а второй на совесть приглядывал за мной, даже у писсуара в туалете на заправках. Хотя, конечно, в моих обстоятельствах смысла делать ноги не было никакого. К вечеру мы уже были в окрестностях Марселя, а ночевал я уже в центр отбора в городе Обань. Утром я получил спортивный костюм, бритвенный набор, зубная щётка и паста и сменное бельё: На время отбора проживать предстояло в казармах Легиона, но мне то всё равно не куда деваться и всё что происходило уже было во благо.

С утра мной занялись врачи. Замерили рост и вес, потом пожилой врач с погонами полковника дотошно расспрашивал в каких либо проблемах со здоровьем и перенесённых заболеваниях. Обследование проводится вплоть до состояния зубов. Но я к своим восемнадцати годам не успел ещё обзавестись проблемами со здоровьем и легко прошёл медицинские тесты.

Тесты на физическую подготовку и выносливость, тест на интеллектуальное развитие тоже дались мне сравнительно легко. А вот собеседование с офицерами службы безопасности, которое на местном жаргоне зовётся «гестапо», нервы мне помотало. Моё прошлое, само собой для них секретом не было и после общения с ними я крепко задумался, поняв что пословица «Коготок увяз, всей птичке пропасть» как раз про меня. Если я по какой то причине завалю отбор в Легион, никто меня на все четыре стороны не отпустит и тем более вновь жандармам и судье по уголовным делам не вернёт. Слишком много вопросов это вызовет! Скорее всего я просто пропаду… а море выбросит на побережье обезображенный от долгого пребывания в морской воде труп.

Следующий месяц пролетел для меня как во сне. Кошмарном. Отбор в легион всегда был жестким. Из 200 претендентов хорошо если для учёбы отбирались 10-15 человек. Нас было много, разных языков и рас. Негры, славяне, азиаты, арабы, европейцы, но наверное ни у кого из нескольких сотен проходящих отбор кандидатов не было столь добротной мотивации! Отбор я прошёл.

Каки всех новобранцев, успешно прошедших вступительные тесты в Обани, меня отправили на четырёхмесячное обучение в Пиренеях — в город Кастельнодари, который расположен недалеко от Тулузы и в котором расквартирован 4-й иностранный полк Легиона. Учили на совесть! Мы изучали оружие, тактику, технику, историю легиона. То что я был француз, сильно облегчило мне учёбу, ведь у других много времени уходило на обучение французскому языку. Ведь с первого дня службы в Легионе любые разговоры и обучение ведутся исключительно на французском языке. За разговоры на своих национальных языках наши капралы и сержанты сурово наказывали. За каждое слово, произнесённое не на французском, легионера заставляли отжаться раз сто, или приседать до упаду. Иногда наказанию подвергалась вся наша рота… с очевидными последствиями для залётчика.

Изучение французского языка начинается с устава Французского Иностранного легиона, кодекса легионера и гимна Легиона. Практиковали и весьма занятные методы обучения, такие как разучивание официальных песен того или иного полка. Среди полковых песен, были и песни на немецком языке. Не раз маршируя по плацу или по горной дороге, я ухмыляясь пел «Teufelslied» вспоминая никогда не виденного мною деда-немца.

Важнейшим компонентом службы в Иностранном легионе является крайне жёсткая дисциплина. Но и тут, мне, воспитаннику детского приюта было не сложно привыкнуть. Наказания были жестокими, но справедливыми. Хотя пока длилась первоначальная подготовка нас не особо наказывали. Что бы жизнь не казалась мне слишком простой, меня сержант сполна нагрузил дополнительными обязанностями по обучению иностранцев французскому языку. Но что ни делается, всё к лучшему. Со многими ребятами я завёл самые добрые отношения, уча их языку Наполеона и Робеспьера.

Это конечно держалось в секрете, но мне стало известно что ещё несколько парней с моего курса подготовки имели проблемы с законом, не такие как у меня конечно. И необходимо упомянуть, что служба в Легионе была строго заказана для наркоманов, насильников и педофилов!

Минули четыре месяца и мне, как и каждому легионеру, успешно прошедшему курсы, торжественно вручили белый кепи-бланк. Видно я зарекомендовал себя весьма неплохо, а возможно с подачи местного «гестапо», имевшего на меня определённые виды, командование поинтересовалось где я хотел бы служить. За четыре месяца, пока я становился легионером, пришлось много подумать над этим вопросом, хотя и не предполагал, что будет возможность выбора. Что меня ждало после пятилетнего контракта? Да ничего хорошего! Я гол как сокол, ни родни, ни дома! А Легион постепенно, за эти месяцы, начал ассоциироваться у меня и с семьёй и с домом! Легион давал своим социальные гарантии! Мне требовалось отслужить пятнадцать лет в легионе, чтобы получить право на пенсию. Легионер, даже отслуживший хотя бы один контракт, может просить о предоставлении ему места в специальном доме для ветеранов легиона, основанному и действующему ещё во время Индокитайской войны для легионеров, раненых в бою. И даже отслужив всего пять лет, можно рассчитывать на пенсию, но позже.

Кто знает, что ждало меня в будущем?! А легионеры, вышедшие давно на пенсию и проживающие в доме престарелых ветеранов Иностранного легиона, полностью находятся на попечении у Легиона: за ними ухаживают волонтёры. Легионер, который после службы не может найти работу, некоторое время получает от французского правительства ежедневное пособие в 30 евро.

А ещё, и это было наверное самым важным… Я всего чуть более полугода назад вышел один в подворотне против троих ублюдков и оказался с перспективой сдохнуть в тюрьме. А Легион своих не бросает! Легион своим помогает! Ты можешь давно уволиться из легиона и попасть в передрягу в такой же подворотне, но когда уже нет никакой надежды, остаётся последнее, крикнуть что есть сил: «Légion, venez!» И если тебя услышат действующий легионер или бывший, или вообще имеющий отношение к Легиону, то тебе помогут! Чего бы это не стоило! А если не услышат… Тот кто тебя прижал и готов воткнуть в печень нож или пустить пулю в живот, трижды подумает, стоит ли это делать. Легионе не только своим помогает, но он ещё и мстит за своих! А полиция… предпочитает не вмешиваться в дела Легиона.

В общем, без долгих слов, я к тому времени уже достаточно проникся девизом легиона «Legio Patria Nostra» и решил связать жизнь с Легионом. Его цвета – зелёный и красный, стали мне родными! И для меня, как и для многих легионеров, он действительно стал семьёй и домом. Ну… и стоит признать, памятуя моё полуголодное детство, не малую роль играло и питание, не уступающее по качеству блюдам лучших французских ресторанов. А какой француз, скажите мне, не любит вкусно пожрать?!

Оставалось определиться, где служить. Я уже решил, что пойду в серьёзные части, вроде парашютистов или в горные стрелки. Служба там была совсем не мёд, но и платили по первому контракту 1800 евро в месяц, и по 3000 в командировках. У каждого из нас уже существовал свой банковский счёт, на который начислялись деньги за время его службы, особых трат не было. Питание, и проживание, всё за счёт Легиона, только за формой следили за свои кровные. Отбор в горные стрелки в состав 27-й горнопехотной бригады в г. Сен-Кристоль и в части 2-го иностранного парашютно-десантного полка на о. Корсика был жёстким и дополнительное обучение тоже. Я всё же выбрал парашютно-десантный полк и получил квалификацию инструктора-коммандо. К горам у меня как то, положа руку на сердце, тяги не было.

Дальше, жизнь закрутила Макса Ленормана, как белку в колесе. Президент посылал нас во все жаркие вонючие дыры, где появлялись у Пятой республики какие то свои интересы. Я не собираюсь рассказывать что и как я делал на службе, это принципиальная позиция, так что не просите. Но к концу пятилетнего контракта я стал капралом и получил свою первую пулю. Звание и ранение, к счастью не тяжёлое, принесли повышение выплат и медаль «За военное ранение». Я кроме всего прочего прошёл дополнительный курс обучения на электрика как раз пока лечился после ранения.

Начало второго пятилетнего срока срок, я уже, ветеран легиона, не смотря на свои 23 года, начал со звания сержанта, которое получил после соответствующего обучения. Крест Воинской доблести появился на моей груди после кое каких дел в Афганистане. Вместе с Памятной Французской медалью и Медалью Заморских территорий. После той командировки, мне предложили, как французу, получить офицерское звание. Я прошёл обучение и к концу второго пятилетнего срока командовал взводом первой парашютной роты специализируется на боевых действиях в городе, борьбе с танками и на действиях в ночное время. Но в ходе одной из операций в Мали, мне уже не повезло по крупному. Легионер шедший рядом не заметил растяжку и мы уехали. Он в катафалке на кладбище, я в госпиталь и теперь уже надолго. Второе ранение принесло очередное звание – лейтенанта и кавалерство Ордена «За заслуги». Но после выхода из госпиталя меня признали состоянию здоровья не годным на какое то время к боевым операциям И я, в 29 лет принял под командование роту материально-технического обеспечения 2-го иностранного парашютно-десантного полка на о. Корсика, хотя и не был капитаном.

Тем временем, кое какие изменения произошли и в моей личной жизни. Скончался, будучи глубоким стариком мой двоюродный дед Анри де *****. Как оказалось он не терял своего единственного потомка из виду, хотя, как казалось я обрубил все хвосты сменив фамилию и уйдя в Легион. Трудно сказать в чём тут было дело. То ли он почувствовал на склоне лет, как черти своими огненными языками уже лижут ему пятки, готовя место в аду, или потому что внук «немецкой подстилки» стал французским офицером, но он оставил мне кое-что в наследство. Всё немалое состояние, имение, ценные бумаги он отписал местному архиепископу, чем наверняка изрядно порадовал святошу. Ну а мне досталась приличная квартира в Париже в старом доме в квартале Маре — историческом районе на правом берегу Сены, восточней Бобура. Уж не знаю чем он руководствовался, но денег не оставил он ни сантима и квартира переходила мне без права продажи в течении двадцати лет. Зато по завещанию, все расходы на проживание и коммунальные услуги в течении этих самых двадцати лет, оплачивались с именного банковского счёта, без возможности снятия с него денег на иные расходы.

К тому времени я служил на Корсике продляя контракты каждые полгода, ожидая что медики изменят мне категорию годности по здоровью. Неожиданное наследство навело меня на мысль, что пожалуй можно подавать прошение о отставке, что после 13 лет службы и двумя боевыми ранениями, было вполне возможно с выходом на пенсию.

В начале осени 2018 года, я, Максимилиан Ленорманн, вышел в отставку по выслуге лет, дающей право на пенсию и уехал в Париж принимать наследство, а так же учиться жить жизнью гражданского человека.