Читать онлайн "Чужое Мясо. Книга 2. Волчья земля"

Утро началось с того же, с чего начиналось каждое утро последних полугода — с боли.

Мартин открыл глаза и первым делом посмотрел на свои руки. Это стало ритуалом, от которого он не мог отказаться. Каждое утро — проверка, напоминание, принятие. Левая заканчивалась культей, замотанной в чистые, но уже пропитавшиеся сукровицей бинты. Кожа под ними чесалась нестерпимо — заживала, сволочь. Пальцев не было, и уже никогда не будет. Он привык к этому виду, но каждое утро, просыпаясь, на долю секунды забывал. И каждое утро память возвращалась вместе с тупой фантомной болью в том, чего больше нет.

Он пошевелил обрубком — привычное движение, чтобы разогнать кровь. Культя отозвалась ноющей болью, но терпимо. Лекарь князя говорил, что через год-два боль утихнет. Врал, наверное. Но Мартин держался. Что ему ещё оставалось?

Правая рука выглядела лучше. Пальцы целы, но ногти... ногти содрали под корень щипцами Иеронима, и новые росли медленно, криво, врастали в кожу. Мартин научился сам подрезать их ножом, хотя первые месяцы Эльсбет делала это за него — у него самого не хватало терпения и ловкости. Теперь он управлялся одной правой почти как раньше — двумя. Почти.

Он сел на кровати, свесив ноги на холодный каменный пол. Тело ломило — старые раны, пыточные шрамы, сломанные рёбра, которые срослись, но ныли на погоду. Каждый сустав, каждая кость, каждый кусочек плоти напоминал о том, через что он прошёл. Иногда Мартину казалось, что он чувствует каждый из ста тридцати семи шрамов по отдельности — они пульсировали, ныли, зудели, будто жили своей жизнью.

За окном было серо, моросил дождь. Осень в этом проклятом месте начиналась рано и длилась долго. Местные говорили, что зима здесь приходит с севера, из-за лесов, и несёт с собой не только холод, но и что-то ещё. Что-то, о чём не принято говорить вслух. Что-то, что заставляет людей запирать двери на засовы и не выходить по ночам.

Мартин потянулся, хрустнул шеей. Встал, подошёл к окну. Стёкол не было — только бычий пузырь, натянутый на раму. Сквозь мутную плёнку виднелся двор, мокрые камни, лужи. У конюшни возился конюх — старый, седой, вечно ворчливый. Загонял лошадей под навес. Дождь усиливался, и старик ругался сквозь зубы, проклиная погоду, своё ревматическое колено и всех лошадей сразу.

— *Смотреть на дождь приятнее, чем на бабу? — раздалось в голове.

Голос Рюдигера всегда появлялся неожиданно, хотя Мартин уже научился чувствовать его пробуждение. Зверь внутри просыпался раньше хозяина и всегда комментировал. За полгода эта привычка не изменилась, хотя сам Рюдигер изменился. Стал тише, реже огрызался, иногда даже говорил почти по-человечески.

— Она спит, — мысленно ответил Мартин. — Пусть спит.

— *Спит она, спит... А ты стоишь, как пень, и смотришь в окно. Лучше бы разбудил да позабавился. Баба для того и создана.

— Заткнись.

— *Сам заткнись. Я дело говорю. Ты её жалеешь, а она, может, и хочет. Бабы — они такие. Хотят, но молчат.

Мартин усмехнулся. Рюдигер не менялся в главном — оставался грубым, циничным, прямолинейным. Но теперь в этом не было злобы. Просто привычка. Привычка быть тем, кем он был всю жизнь.

Он обернулся, посмотрел на кровать. Эльсбет спала, разметав волосы по подушке. За полгода она изменилась до неузнаваемости. Исчезла та затравленность, с которой она жила три года в браке с Рюдигером. Теперь она спала спокойно, дышала ровно, иногда улыбалась во сне. Мартин любил смотреть на неё спящую. Это было единственное время, когда он позволял себе просто быть, не думать, не бояться, не ждать подвоха.

Волосы её разметались по подушке — русые, с рыжеватым отливом, которого раньше не замечал. Щёки порозовели, ключицы перестали выпирать так страшно. Она поправилась — самую малость, но для Мартина это было важнее всего. Значит, кормит хорошо. Значит, не болеет. Значит, жива.

Он подошёл, поправил одеяло, укрыл её плечо. Она вздохнула во сне, повернулась на другой бок и затихла. Во сне она что-то прошептала — его имя? Или просто звук?

— *Любуешься? — снова спросил Рюдигер, но уже тише, без обычной язвительности.

— Любуюсь.

— *Счастливый ты, глист. У меня такой бабы не было.

— Была. Ты её не заслужил.

— *Знаю, — неожиданно легко согласился Рюдигер. — Я вообще много чего не заслужил. Но теперь поздно.

— Не поздно. Мы ещё живы.

— *Живы, — повторил Рюдигер. — Странно. Я думал, сдохну в том подвале. А ты вытащил.

— Мы вытащили. Вместе.

Рюдигер замолчал. Мартин чувствовал его присутствие всегда — как второй пульс, как второе дыхание, как тень, которая стала частью тела. Иногда это раздражало, иногда успокаивало. Странное чувство — знать, что ты не один в собственной голове. Что твои мысли — не совсем твои. Что твои сны — не совсем твои.

Эльсбет пошевелилась, открыла глаза. Увидела его, стоящего у кровати, улыбнулась той самой улыбкой, ради которой он готов был пройти через все круги ада. Ради которой уже прошёл.

— Не спишь? — спросила она сонно, потягиваясь.

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О нас. О том, что дальше.

Она села, потянулась всем телом, прижалась к его плечу. От неё пахло теплом, сном, немного потом — но Мартин любил этот запах. Живой. Настоящий. Её.

— Дальше будем жить, — сказала она. — Драться, если надо. Любить, если успеваем.

— Умная ты у меня.

— Дура была — давно бы сдохла.

Он поцеловал её в макушку. Она прижалась крепче, пальцами гладила его грудь — там, где под кожей прощупывались бугры шрамов. Сто тридцать семь — она считала. Он не считал никогда. Для него эти шрамы были просто картой боли, по которой можно было прочитать всю его жизнь в этом мире.

— *Нежности, — проворчал Рюдигер. — Хоть бы прикрылись.

— Заткнись.

— *Сам заткнись.

Эльсбет услышала только его часть диалога, но поняла всё. Она уже научилась различать эти моменты — когда Мартин говорит с ним.

— Он опять?

— Опять.

— Что говорит?

— Ворчит.

— Пусть ворчит. Лишь бы не вылезал без спроса.

— Не вылезает. Пока.

Она посмотрела на него серьёзно. В глазах — не страх, а вопрос. Она научилась жить с этим, но не переставала бояться. Бояться, что однажды утром проснётся не с ним, а с ним. С тем, другим.

— А если вылезет?

Мартин помолчал. Потом сказал:

— Значит, вылезет. Мы договорились.

— С чудовищем?

— С зверем. Он теперь часть меня.

Эльсбет кивнула. Она приняла это. Приняла его — обоих.

— Я люблю тебя, — сказала она просто. — Любого.

Мартин обнял её крепче. Рюдигер молчал, но Мартин чувствовал — он тоже это слышит. И, кажется, тоже... что-то чувствует.

Завтракали они в большой комнате, которая служила и кухней, и столовой, и местом сбора для всех, кто жил в усадьбе. Очаг в углу дымил — трубу давно не чистили, но грел исправно. Мартин налил похлёбку в миски — левой культей придерживая край котла, правой черпая деревянной поварёшкой. Научился. Месяц тренировок — и теперь делал это почти не задумываясь.

Эльсбет резала хлеб — чёрствый, с отрубями, но съедобный. Своего зерна мало, приходилось покупать у соседей, а те драли втридорога. Мартин думал о том, что надо бы засеять поля по-нормальному весной, если доживут. Если твари не сожгут. Если всё будет.

— Сегодня придут крестьяне, — сказала Эльсбет, отрезая очередной ломоть. — Клаус обещал.

— Клаус много чего обещает. Посмотрим.

— Он хитрый, но не злой. Держится за своё.

— За своё держатся все. Вопрос — за чей счёт.

Эльсбет усмехнулась. За полгода она научилась этой усмешке — горьковатой, но тёплой. Усмешке человека, который видел слишком много, чтобы верить в добро, но слишком мало, чтобы совсем потерять надежду.

— Ты стал циничным.

— Я стал реалистом. Здесь по-другому не выжить.

— Здесь — да, — она протянула ему хлеб. — А там, откуда ты пришёл?

Мартин задумался. Москва, офис, кофе из автомата, вечные дедлайны. Казалось, это было в другой жизни. Или не с ним вовсе. Иногда ему снилось метро — эскалаторы, люди, шум поездов. Он просыпался в холодном поту и долго не мог понять, где реальность.

— Там по-другому, — сказал он. — Там можно быть наивным. Там за наивность не убивают. Ну, не сразу.

— А здесь?

— Здесь за наивность убивают. Быстро и больно.

Она кивнула. Сама знала. Сама через это прошла.

Они ели молча. За окном моросил дождь, где-то лаяла собака, кричал петух. Обычное утро обычного поместья. Если не считать, что в голове у хозяина сидел убийца сотен людей, а в лесу за окном, говорят, водились твари, собирающие кости.

— *Не чавкай, — проворчал Рюдигер. — Культуры нет.

— *У тебя культуры много, — мысленно огрызнулся Мартин. — Ты вшей давил за столом.

— *Когда надо было — давил. А так — благородный всё-таки.

— *Благородный, который детей убивал.

Рюдигер замолчал. Надолго. Мартин пожалел о сказанном.

— *Прости, — мысленно добавил он. — Не хотел.

— *Ничего, — ответил Рюдигер глухо. — Правда.

Мартин вздохнул. Эльсбет посмотрела вопросительно.

— Поссорились?

— Да так. Вспомнили прошлое.

— Его или твоё?

— Наше.

Она не стала уточнять. Просто положила руку на его культю — туда, где кончалась плоть и начиналась пустота.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Мы вместе.

Мартин кивнул. Хотелось верить.

Клаус пришёл после обеда, как и обещал.

Староста — седой, жилистый, с хитрыми глазами, которые всё время бегали. Одет бедно, но чисто, сапоги латаные-перелатаные, но сухие. За ним пришёл сын, Петер — молодой парень лет двадцати, широкоплечий, с открытым лицом и любопытными глазами. Петер смотрел на Мартина без страха — с интересом, даже с каким-то благоговением.

Мартин знал этот взгляд. Так смотрели на него крестьяне после того, как он убил сотню тварей голыми руками. Не как на человека — как на чудо. Или на демона.

— Господин, — Клаус поклонился, но не низко — соблюдая достоинство. — Принимай гостей.

— Проходите, садитесь.

Мужики сели за стол. Эльсбет поставила перед ними кружки с водой — пива не было, экономили. Клаус отхлебнул, покряхтел, вытер усы.

— Что скажешь, Клаус?

Староста почесал бороду, собираясь с мыслями. Видно было, что пришёл он не просто так, а с новостями. И новости эти ему не нравились.

— Дела, господин. Нехорошие дела.

— Какие?

— В лесу опять воет. Бабы боятся в лес ходить. Скотина пропадает — у Михеля две коровы, у Франца лошадь. Находят только кости.

Мартин напрягся. Рюдигер внутри зашевелился, подобрался, как зверь перед прыжком.

— *Волки? — спросил он.

— *Не похоже.

— Кости? — переспросил Мартин вслух. — Просто кости? Мяса нет?

— Нет, господин. Только кости. Чистые, будто их выварили. Или обглодали до блеска. Ни кусочка мяса, ни жилы — ничего. Только кости.

Мартин переглянулся с Эльсбет. Она чуть заметно покачала головой — мол, не нравится мне это.

— Люди пропадали?

— Пока нет. Но бабы боятся. Говорят, лесные бесы вернулись.

— Кто такие лесные бесы?

Клаус перекрестился. Петер тоже, но как-то неумело — видно, не привык.

— Старики говорят, в этих лесах исстари нечисть водится. Костяные люди. Они кости собирают. Для чего — неведомо. Может, строят что, может, молятся. А может, в другой мир хотят пролезть.

Мартин вздрогнул. Другой мир. Это слово билось в нём, как пойманная птица.

— Что значит — в другой мир?

Клаус пожал плечами.

— Говорят, кости — это врата. Если собрать много, можно открыть проход. Куда — никто не знает. Может, в рай, может, в ад. А может, туда, откуда вы, господин.

Мартин молчал. Рюдигер внутри замер.

— *Они знают, — прошептал он. — Они чуют нас.

— *Знают.

— Если их не трогать — и они не трогают, — продолжал Клаус. — Так всегда было. Лес кормил нас, мы его уважали. А если трогать... если сами начали...

— А если они сами начали?

— Значит, голодны, — мрачно сказал Клаус. — Значит, скоро людей возьмутся. Им кости нужны. Много костей. Для врат.

Петер слушал, молчал, но в глазах горел интерес — нездоровый, опасный. Мартин видел такие глаза у молодых солдат перед первой битвой. Смесь страха и любопытства, которая часто убивает быстрее вражеского меча.

— А вы, господин, — спросил он вдруг, — вы с ними встречались? С нечистью?

Клаус дёрнул сына за рукав.

— Молчи, дурак! Не такие вопросы задают!

— Ничего, — остановил Мартин. — Встречался. В том мире, откуда я пришёл, тоже были... нелюди. По-другому выглядели, но суть та же.

— И что вы с ними делали?

— Убивал. Или убегал. Смотря по обстоятельствам.

Петер смотрел на него с уважением. Клаус — с опаской и с чем-то похожим на надежду.

— *Парень толковый, — заметил Рюдигер. — Смелый. Из такого толк будет.

— *Согласен. Если выживет.

— Господин, — Клаус подался вперёд, понизил голос. — А может... может, вы сами сходите в лес? Посмотрите, что там? Вы воин, вы видали... может, поймёте, чего им надо?

— Сам схожу, — перебил Мартин. — Завтра с утра.

Клаус облегчённо выдохнул, откинулся на лавку. Плечи его расслабились, будто он скинул тяжёлый груз. Петер вскочил, сверкая глазами.

— Я с вами!

— Нет.

— Почему? Я молодой, сильный, с топором управляюсь! Не хуже других! Я не буду обузой!

— Потому что если там то, что я думаю, тебе лучше не видеть. И не умирать зря. Ты отцу нужен.

Петер хотел спорить, но Клаус отдёрнул его.

— Сказано — нет, значит, нет. Пойдём, сынок. Господин сам решит.

Они ушли. Мартин остался сидеть, глядя в стену. Дождь за окном усиливался, стучал по ставням.

— Что думаешь? — спросила Эльсбет.

— Думаю, что это не волки.

— *И не люди, — добавил Рюдигер. — Я таких следов не знаю.

— Откуда ты знаешь, какие следы?

— *Чую. Я зверь, глист. Звери чуют. Там... пустота какая-то. Неживое. И в то же время живое. Понял? Я сам не понял.

Эльсбет села рядом, положила голову ему на плечо. Он чувствовал тепло её тела, её дыхание, её жизнь. Такая хрупкая, такая сильная.

— Ты правда пойдёшь?

— Придётся.

— Я с тобой.

— Нет.

— Ты не командуй. Я сама решаю.

Он повернулся к ней, взял за подбородок, заглянул в глаза. Серые, с крапинками, сейчас — полные тревоги.

— Ты нужна мне здесь. Живая. Если со мной что случится — ты должна командовать. Должна защищать людей. Клаус тебя послушает, Петер — тем более. Ты справишься.

Она хотела возразить, но он поцеловал её. Долго, крепко, не отпуская.

— *Нежности при бабе, — проворчал Рюдигер, но как-то беззлобно. Даже тепло.

— *Заткнись.

— *Сам заткнись. Я тоже... чувствую.

Мартин удивился, но виду не подал.

Эльсбет отстранилась, посмотрела на него.

— Если ты не вернёшься, я пойду за тобой.

— Не надо. Живи.

— Без тебя не хочу.

— Захочешь. Придётся.

Она ударила его кулаком в грудь — несильно, но обиженно.

— Ты не смеешь решать за меня!

— Смею. Потому что люблю.

Она замерла. Потом прижалась, уткнулась лицом в его шею.

— Дурак ты, Мартин.

— Знаю.

— Любимый дурак.

Они сидели так долго. За окном темнело, дождь усиливался. Где-то в лесу завыло — низко, протяжно, не по-звериному. Не вой — скорее стон. Будто сама земля жаловалась.

— *Слышишь? — спросил Рюдигер.

— Слышу.

— *Они.

— Знаю.

Эльсбет вздрогнула, прижалась крепче. Мартин обнял её одной рукой, второй — культёй — придерживал за плечо.

— Не бойся, — сказал он. — Я здесь.

— Я не за себя боюсь.

— И не надо. Я вернусь.

Она подняла голову, посмотрела в глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И он знал, что сделает всё, чтобы сдержать это обещание. Даже если для этого придётся выпустить зверя. Даже если зверь захочет остаться.

Ночь они провели вместе.

Мартин любил её медленно, осторожно — всё ещё боялся сделать больно своими изуродованными руками. Но Эльсбет сама направляла его, шептала, что всё хорошо, что она хочет, что она здесь, с ним.

Тело Рюдигера — теперь его тело — помнило каждую ласку, каждый стон, каждое движение. И Мартин пользовался этим, не думая, где кончается он и начинается зверь.

Она была тёплой, живой, настоящей. Он пил её дыхание, гладил её кожу, целовал каждый шрам на её теле — те, что оставил Рюдигер, и те, что появились после. Она стонала, выгибалась, кусала его плечо, чтобы не кричать слишком громко.

После она лежала у него на груди, водила пальцем по шрамам. Мокрые волосы щекотали кожу.

— Сколько их у тебя? — спросила она.

— Не считал.

— А я считала. Сто тридцать семь.

— Откуда ты знаешь?

— Считала, пока ты спал. Каждый шрам — наша общая боль. Моя и твоя. Его тоже.

Мартин молчал. Рюдигер внутри молчал тоже.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Люблю вас. Обоих.

— *Она... она правда это? — спросил Рюдигер.

— Правда.

— *Странно. Я никогда не думал, что меня можно... любить.

— Тебя нельзя любить. Ты чудовище.

— *А выходит — можно.

— Выходит — да.

Рюдигер замолчал. Но Мартин почувствовал что-то вроде тепла. Странно, непривычно. Зверь, который учится любить.

Эльсбет уснула. Мартин смотрел в потолок и слушал дождь. Вой из леса не повторялся, но тишина была хуже. Тишина давила.

Он думал о завтрашнем дне. О лесе. О том, что там увидит. О том, вернётся ли.

— *Вернёшься, — сказал Рюдигер. — Мы вернёмся.

— Откуда знаешь?

— *Я не дам тебе сдохнуть. Ты мой.

Мартин усмехнулся в темноте.

— Трогательно.

— *Иди ты.

Он закрыл глаза. Рядом дышала Эльсбет. Внутри дышал Рюдигер.

Завтра он пойдёт в лес.

А сегодня — просто будет здесь.

С ними.