Читать онлайн "Солнцеворот"

На берегу водохранилища толпились люди — пол деревни словно вымерло в этом странном, застывшем мгновении. Воздух дрожал от немого ужаса, лишь изредка разрываясь вскрикиваниями, похожими на хриплые всхлипы.

— Ох, ты епть!.. Ты гля, ты гля!.. — раздавались надломленные голоса жителей. Многие стояли, вцепившись пальцами в собственные локти, будто пытался удержать себя от падения. Другие прикрывали лбы и рты руками.

— А‑ба, а‑ба!.. Че творится‑то! Че творится‑то!.. — причитали женщины, закрывая лица ладонями, но не в силах отвести взгляд от воды.

Маленькая Авдотька с друзьями подбежала к краю обрыва. Дети пытались разглядеть, что же так потрясло взрослых, но вид им перекрыли дрожащие силуэты односельчан. Взору открылась мельком лишь тёмная гладь водохранилища.

— Уберите детей! — вдруг резко выкрикнула одна из женщин. Народ засуетился.

Ребятню стали торопливо разгонять — окрики, хлопки по спинам, дёрганье за рукава. Школьники рассыпались в стороны, как вспугнутые воробьи, отходя все дальше от берега.

— А, ну. Пошли домой. – пастух Никифор замахнулся кулаком. – А то я вам, – он указал на свой хлыст. Дети грустно побрели обратно.

Но только не она. Не Авдотька.

Она стояла, не шелохнувшись, посреди всеобщего смятения — маленькая фигура в выцветшем платке, с голубыми и непроницаемыми, как омут озера глазами. Никто из деревенских не решался приблизиться, не то что тронуть её пальцем.

Страх перед ней был многослойным, как болотные топи, где под обманчиво твёрдой травой — бездонная жижа.

Первый слой — леденящий, животный ужас перед тем, чьёй ученицей она была. Ляпа, болотная ведьма, хозяйка трясин и туманных заводей. Говорили, она слышит, как бьётся сердце лягушки на другом берегу, видит сквозь закрытые ставни, чует грех за семь вёрст. А уж наказать… О, наказать она умела. Бывало, баба занеможет — не разродится, в муках изойдёт. А мужики — те и вовсе как мухи дохли: один за другим, без причины, без болезни, только глаза закатят да хрипеть начнут. Ляпа не щадила никого. А Авдотька — её преемница. И это знали все в деревне «Дымкино».

Второй слой страха — от самой девочки. Не по правилам она росла, не по деревенским законам. В глазах — дерзкий блеск, в поступках — бесшабашность. То в запретный омут ныряет, где, по слухам, водяные детей утаскивают. То по ночам бродит, будто ищет кого. То смеётся, когда другие плачут. Хулиганистая, несдержанная, с острым языком и цепким взглядом. Не такая, как все. А значит — опасная.

И третий слой — самый зыбкий, самый тревожный. Шептались, что Авдотька уже хандру наводить умеет. Что-то там шепчет, что-то подкладывает, кого-то зовёт. Что может навредить, напакостить, наслать беду одним взглядом или словом, брошенным сквозь зубы. Что в ней уже живёт то, чему Ляпа учит, — то, что спит в болотных глубинах и ждёт своего часа.

Потому и не трогали её.

Кто‑то из мужиков всхлипнул и упал на колени, бормоча молитву. Его сосед, обычно молчаливый и суровый, вдруг схватился за голову и закричал:

— Глаза открыты!...Смотрите у них открыты глаза!

Одна из женщин вдруг резко отвернулась, зажав рот рукой, и её тело содрогнулось от рвоты. Другие последовали её примеру, но большинство так и стояли, парализованные ужасом, не в силах оторваться от этого кошмарного зрелища.

— Ой, батюшки!!!...Что же это!!! - Гул пошел среди деревенских.

Подойдя к самому краю обрыва, Авдотька замерла, словно её ноги вросли в промёрзшую землю. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах.

Вдоль берега, мерно покачиваясь на тёмной, маслянистой воде, плыли деревянные гробы. Не стройной процессией — хаотично, будто их разбросал невидимый великан в приступе безумной игры. Одни сохранились почти целыми, лишь покрытыми склизкой тиной и бурыми разводами. Другие — расколоты, изувечены, словно их грызли огромные челюсти: из зияющих прорех торчали тела.

Сначала взгляд цеплялся за детали, будто разум отказывался видеть целое: тут — атласный рукав с обтрепанным краем, там — лакированная туфля, нелепо блестевшая в ярком свете. Но чем дольше Авдотька смотрела, тем страшнее становилось.

Из одного гроба свисала рука — кожа серовато‑жёлтая, полупрозрачная, будто восковая. Пальцы скрючены, ногти обломаны, а под ними — тёмные сгустки, похожие на засохшую кровь. В другом виднелась голова: волосы слиплись в грязные пряди, облепили череп, а лицо… Лицо было знакомым. Старуха Марфа, что ещё неделю назад торговала на базаре сушёными грибами. Теперь её глаза — пустые, стеклянные — смотрели прямо на Авдотьку. Зрачки расплылись, превратились в чёрные дыры, а вокруг них — кровавые прожилки, как паутина.

Но страшнее всего были те, чьи гробы остались открытыми.

Они лежали, как куклы, брошенные капризным ребёнком: тела искривлены, конечности вывернуты под невозможными углами. У одного мальчика — лет десяти, не больше — рот распахнут в беззвучном крике, а из глотки выползает что‑то тёмное, похожее на клубки червей. У женщины в выцветшем платье глаза не просто открыты — они выпучены, белки покрыты трещинами, а зрачки вращаются, будто пытаются сфокусироваться на чём‑то, невидимом для живых.

Вода вокруг гробов пузырилась, издавая тихий, тошнотворный хлюп. Иногда из‑под досок вырывались струйки мутной жидкости, растекались по поверхности, оставляя радужные разводы. В воздухе висел запах — сладковатый, гнилостный, с примесями воска и разлагающейся ткани. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая спазмы в желудке.

Авдотька попыталась отвести взгляд, но не смогла. Среди мертвецов она вдруг заметила движущееся. В одном из гробов что‑то шевелилось — то ли ткань, то ли… рука. Пальцы медленно царапали край доски, будто пытались подтянуться, выбраться. А потом из темноты гроба показался глаз — один, огромный, с вертикальным зрачком, как у змеи. Он моргнул, и по его поверхности пробежала рябь, словно вода в колодце.

Деревенские за её спиной начали стонать, кто‑то упал на колени, бормоча молитвы. Но Авдотька стояла, прикованная к месту, а мертвецы в открытых гробах медленно направляли на неё свои холодные, неживые взгляды.

И тут Авдотька почувствовала, как чьи‑то холодные, словно выточенные из камня, пальцы резко прикрыли ей глаза. Темнота обрушилась мгновенно.

— Почему не в школе? — прозвучал мужской голос за спиной.

Её резко развернули. Солнце било в лицо, слепило, заставляло щуриться. Когда глаза немного привыкли, она разглядела перед собой знакомое лицо. На нее смотрели глаза с таким ледяным презрением, что по спине пробежал колючий озноб.

— А… я… я тут… — пролепетала Авдотька, не сводя взгляда с мужчины. Она словно застыла, заворожённая — то ли от шока, то ли от животного страха, сковавшего горло. Медленно, будто во сне, она подняла руку и указала пальцем в сторону водохранилища. — Зюзя, там…

Мужчина прищурился. Его губы искривились в презрительной ухмылке, обнажив край острого клыка.

— Не называй меня так! — сказал он спокойно, но голос его прорезал воздух, как нож.

— Дак… а как? — растерянно пробормотала девочка, на миг забыв о том ужасе, что только что видела у воды.

— Никак! — отрезал он, это слово звучало, как удар кнута.

— Ах, никак! — вдруг вскипела Авдотька. Гнев вспыхнул в ней, как сухая трава от искры, прогоняя оцепенение. — Тогда и меня зови никак!

Она резко отвернулась, будто отгородилась от него невидимой стеной. И тут же перед глазами вновь встала та самая картина — жуткая, невозможная.

У кромки воды, покачиваясь на маслянистых волнах, всё так же плыли деревянные гробы. Из одного гроба торчала рука — кожа на ней лопнула, обнажая жёлтые сухожилия, а пальцы скрючились, будто пытались ухватиться за последний клочок жизни. В другом виднелась голова: глаза широко раскрыты, зрачки расплылись в чёрные лужицы, а из приоткрытого рта выползала тонкая нить слюны, смешиваясь с водой.

Но самое страшное — это взгляд. Мертвецы смотрели. Их глаза, пустые и холодные, будто линзы из льда, были устремлены прямо на людей.

Девочка почувствовала, как к горлу подкатила тошнота — густая, горькая. Она сжала кулаки, пытаясь удержать себя от крика, от желания броситься прочь, но ноги будто приросли к земле.

А за спиной всё ещё стоял он. И тишина между ними была тяжелее, чем груз тех гробов, что медленно плыли по тёмной воде.

— Тут вот что… — Авдотька дрожащей рукой ткнула пальцами в сторону воды, где среди мутных волн покачивались жуткие силуэты.

— Вижу, — коротко бросил парень.

Он едва заметно повёл кистью — будто стряхнул что‑то с пальцев, — и разом, словно по невидимой команде, все мертвецы сомкнули веки. Глаза, до того пустые и страшные, скрылись под бледными веками. Тела в гробах словно обрели призрачное подобие покоя.

Деревенские, до того молча оцепеневшие от ужаса, разом взорвались воплями. Кто‑то схватился за сердце и осел на землю, кто‑то, не выдержав, согнулся в приступе рвоты. Женщины запричитали, мужчины ругались сквозь зубы, девушки плакали, не понимая, что страшнее — открытые глаза мертвецов или то, как они вдруг разом закрылись по мановению чужой руки.

— Домой, — резко скомандовал парень, схватил Авдотьку за локоть и почти силой развернул прочь от берега.

— Знаешь, ты только хуже сделал! — повысила она тон, пытаясь высвободиться, но его пальцы держали крепко, почти до боли.

— Я хотел, чтобы они заткнулись. Все до единого. Голова и так раскалывается. Вас, людишек, не поймёшь: то вопят, что глаза открыты, а как закрыты — вопят ещё громче.

Авдотька знала, что старый черт, это сделал специально. Вредить людскому роду он умел, и равных ему не было нигде.

Они зашагали прочь, вглубь леса, где тени деревьев обещали хоть какое‑то укрытие от слепящего солнца. Фигуры их быстро растворились среди стволов, оставив деревню в хаосе перешёптываний и стонов.

— Этот внук Ляпы, до чего противный парень! — скривилась одна из старух, крестясь и отплёвываясь. — Никогда не поможет. Давиче я ему: «Вот видишь же, что бабушке тяжело, помог бы». А он мне: «Уроком тебе, бабка, будет. В другой раз столько не возьмешь».

— А‑а‑а, ты гля какой! Всё ведьмин внук, одно слово. – посочувствовало ей подруга.

— А что произошло‑то? Чего они в воде‑то? — подошёл запоздалый прохожий, озирая толпу с недоумением.

— Дак землю разъело, — вздохнула другая баба, вытирая слёзы. — Гробы на кладбище, то близко были к обрыву. Вот и упали в воду.

— Ой, вонять будет! — передернулась молодая девка, зажимая нос.

Солнце стояло в зените, безжалостное и жаркое. Конец июня, как‑никак: воздух дрожал от зноя, трава пожухла, а деревья будто замерли в изнеможении. Тени были короткими, будто стеснялись лечь на раскалённую землю. Пахло пылью, потом и той особенной, тягучей духотой, что бывает только в самые знойные дни — когда даже птицы молчат, укрывшись в кронах.

— А воду ни нагой! — вскрикнула кто‑то.

— Ужас! И кто это всё вытаскивать будет?!

— Знамо кто — мужики наши, кто ж ещё!

— Мерзость! — плюнула старуха, сжимая в руках платок. — И ведь ни один не захочет лезть в эту пакость.

Толпа медленно рассеивалась, но страх оставался — липкий, как пот на коже, и такой же неумолимый, как этот беспощадный летний зной.