Читать онлайн "День, когда кошка улыбалась"

Как-то само все получилось. Однажды.

Я как фанат биологических, всяких наук. Думал что животные нифига не понимают. А вы? Думаете, кошка — это просто шерсть с усами, которая гадит в тапки? Пока однажды... Впрочем, это будет в конце.

А началось все с чистой воды. Вода — удивительная субстанция. В газообразном состоянии — пар, в твердом — лед, а в жидком — просто вода. Но самое интересное с водой происходит, когда ее заливают в шариковую ручку. Тогда она превращается в оружие. И начинается история.

Сидим мы на литературе. Татьяна Михайловна — женщина в самом расцвете сил: от тридцати до пятидесяти, на глаз не определишь, потому что строгая. Прическа — пучок, очки на цепочке. Не потому что модно, а потому что в советском кино так учительниц показывали, а они решили: "Сойдет!". Мы ее любили. За то, что не орала. В нашей школе это был главный педагогический талант.»

Леха сидел в классе. Он был второгодник. Не потому что глупый, а потому что ему было просто интереснее жить, чем учиться. Он вечно что-то придумывал, мастерил, изобретал. В общем, человек, который жил. А не слушался. Тем более слушаться ему было некого, жил с бабушкой. Это мы слушались, а он выживал.

И вот на перемене Леха подходит к Сане, который с ним за одной партой сидел, и говорит:

— Давай прикольнемся.

Саня пожал плечами: давай.

Леха достал ручку. Обычную такую, синюю, шариковую. Ручка как ручка, ничего особенного. Он сидел на первой парте, (потому что второгодник.) Татьяна Михайловна стояла у доски, увлеченно писала тему урока. И тут Леха нажал на задний конец ручки, и оттуда — пшш! — тоненькая струйка воды прямо Сане в ухо.

Саня дернулся, зажал ухо рукой, а Леха с честным лицом, будто ничего не было. Я был впечатлен. Это ж надо так! Леха разобрал ручку и показал нам. Обычная паста от ручки, только из колпачка торчит тонкая проволочка, и на ней нитка намотана. А внутри — вода. Он показал нам шприц — пасту, проволоку, и сказал, что шарик из пера иголкой удалил, чтобы вода проходила.

Урок литературы.

«Леха прицелился. Пшш! Струйка — учительнице в щеку. Она замерла. Потрогала. Посмотрела на палец. Потом задрала голову и уставилась в потолок таким взглядом, будто ждала от него объяснений всю жизнь. Класс замер. А она пошла исследовать помещение. Обошла стол, изучила потолок, подошла к окну — закрыто. Вернулась, снова смотрит на потолок. В ее глазах читалась мучительная борьба советского учителя с законами физики: "Если потолок не течет, то откуда вода? Это же не бином Ньютона!"

И тут началось представление.

Мы сидели тихо, как мыши. Но внутри у каждого уже все дрожало от смеха.

Леха сидел с каменным лицом. Я смотрел на него и думал: «Ну гений же! Гений!»

Второй выстрел. — Татьяне Михайловне сзади в ухо. Она аж подпрыгнула.

— Что за безобразие?! — воскликнула она и опять уставилась на потолок. — Там что, течет?!

Она влезла на стул — Представляете? Учительница на стуле, под потолком, ищет трещину. А снизу — 25 будущих инженеров, которые уже мысленно разобрали эту ручку.»

Ничего не нашла.

— Ребята, вы не замечаете, что кто-то капает? — спросила она дрожащим голосом.

И тут класс не выдержал.

Сначала кто-то фыркнул в кулак. Потом еще кто-то. Потом Саня заржал в голос. И понеслось. Весь класс угорал. Кто-то уже под парту сполз, кто-то уткнулся в учебник и трясся.

Татьяна Михайловна стояла на стуле, растерянная, и хлопала глазами.

— Я не понимаю... — сказала она. — Что происходит?

А Леха уже убрал ручку в пенал и смотрел в окно с таким видом, будто он тут вообще ни при чем. Просто мальчик, мечтающий о перемене.

Через неделю такими брызгалками была вооружена вся школа. На переменах стреляли друг в друга. На уроках — в учителей. Это была эпидемия.

Но тогда, в тот самый первый раз, когда Леха-второгодник показал свое изобретение в классе, — это было что-то с чем-то. Это была чистая магия. И я твердо решил: дома сделаю такую же. Обязательно.

Весь день я думал только об этом. На физике думал о брызгалке. На математике вычислял, сколько воды войдет в стержень. На перемене уже мысленно разбирал ручку.

Оставалось дождаться вечера.

После школы я летел домой как на крыльях.

Захожу домой. Родители еще на работе. Кошка дрыхнет, даже ухом не повела. Идеально.

Кидаю портфель, достаю старую ручку. Смотрю на нее. Она смотрит на меня. Мы понимаем друг друга.

Первым делом надо вытащить пасту. Вытащил. Дальше — очистить от чернил. Это целая наука. Вынимаешь перо. Берешь пасту в рот и дуешь, как в трубочку, пока чернила не выйдут. Дуешь, дуешь, а они не выходят. Щеки уже болят, в глазах темнеет, а паста только слегка светлеет. Я дул, наверное, минут десять. Губы стали синие, язык синий, руки синие. Я посмотрел на себя в зеркало — ну чисто покойник с синюшным оттенком. Хорошо, папы нет дома, а то сразу бы «Скорая» и реанимация.

Чернила наконец сдались. Паста чистая. Теперь самое сложное — вытащить шарик из пера. Там, на конце, такой маленький металлический шарик сидит, как в дезодоранте, только микроскопический. Если его не убрать — вода не пойдет.

Нужна иголка. Иду на кухню, ищу. У мамы в шкафчике есть коробочка с нитками и иголками. Беру самую тонкую. Возвращаюсь. Сажусь. Кошка уже проснулась и смотрит на меня с подозрением: чего это малой с иголкой возится?

Я беру пасту, надавливаю, туда, где дырочка. Там этот шарик завальцован, просто так не вылезет.

Кошка уже встала и пересела поближе, чтобы лучше видеть представление.

И тут — чпок! Шарик вылетает и падает на пол.

Теперь поршень. Нужна проволока. Где взять? У мамы в шкатулке лежат шпильки для волос. Тонкие, металлические, как раз то, что надо. Беру одну. Теперь на кончик шпильки надо намотать нитку — чтобы плотно входила в пасту и гнала воду. Нитку откуда? С того же маминого клубка.

Теперь вода. Наливаю в стакан. Опускаю пасту, набираю. Нажимаю на шпильку — пшш! Струйка бьет прямо в раковину. Метра два, не меньше. Есть! Работает!

Я подпрыгнул от радости. Кошка шарахнулась в угол и смотрит на меня как на сумасшедшего. А я стою, весь синий, с самодельным шприцем в руках, и чувствую себя гением.

Потом посмотрел на часы. Родители скоро придут. Надо срочно отмываться.

Мыл руки, мыл лицо, мыл губы. Мыло не берет. Паста въелась намертво.

Вытерся, причесался. Смотрю в зеркало — все равно синий, но меньше. Ладно, сойдет.

Теперь главное испытать его на ком-нибудь. На ком? Ну, родители же есть. А если не родители, то кошка. Кошка тоже сгодится.

Кошка, почуяв неладное, ушла под диван. И правильно сделала.

Мы жили в Калининграде, в старом немецком доме. Довоенном. Немцы строили на совесть. У них даже сараи выглядят как маленькие замки.

Главное тут — двери. Массивные, дубовые, окрашенные слоями белой краски каждого поколения. Думаю, сейчас по срезу этой краски можно будет определить погоду за последние 200 лет. Как по годовым кольцам. И замочные скважины в них. Большие, архаичные. Как в сказке про Буратино: сунул ключик — и открыл потайную дверь. Только ключиков нам никто не оставил. Зато в эти скважины можно было засунуть палец, карандаш и вообще все, что в голову взбредет.

И еще особенность: помещения в доме были смежные. В каждом по две двери. Заходишь в одно — попадаешь в другое, из другого в третье, а из третьего снова в первое. Можно ходить по кругу, как белка. Для побега они, что ли, проектировали? Или для того, чтобы через сто лет девятилетний снайпер с водяным шприцем гонял там родителей.

Кошка… это ключевое.

Кошка у нас была старая. Повидавшая виды. За свою жизнь она раз десять становилась мамой, воспитала полк котят и теперь смотрела на мир с высоты своего опыта. В тот вечер она развалилась на коврике возле печки, прикрыла глаза, и вся ее морда была наполнена таким счастьем и везением, будто она только что попала в этот мир и уже все поняла про него правильно.

Я взял брызгалку . Выстрелил.

Микродождь опустился на кошкину спину.

Она открыла один глаз. Облизнулась. Потом закатила глаза обратно и продолжила спать. Типа: «Бывало и хуже.».

Я выстрелил еще раз.

Кошка пошевелила ухом.

Третий выстрел.

Тут она заволновалась. Встала, отряхнулась, начала ходить по комнате, Брызгалка работает, понял я. Предвкушение поприкалываться не оставляло шансов .

Кошка меня уже не интересовала. Хотя на минутку показалось, что она все равно ходит и что-то вычисляет.

К тому времени, как я усовершенствовал оружие, наступил вечер. Это была уже третья брызгалка за сегодня. Широкий стержень, дальность — метров десять, не меньше. Дальше стрелять бесполезно — струйка такая тоненькая, что вода, наверное, просто испарялась по дороге. Но мне хватало.

Родители уже лежали в спальне, смотрели телевизор. Слышно было, как идут новости. Они собирались ко сну. Самое время.

Я зарядил. Подкрался к двери. Та самая замочная скважина, большая, архаичная, смотрела на меня как прицел.

Прильнул глазом. Вижу: папа на кровати, развалился, руку под голову заложил. Мама рядом с книжкой, но не читает, а тоже в телевизор смотрит. Идеально.

Выстрел.

Тоненькая струйка ушла в скважину. Я замер.

Папа дернулся. Потрогал щеку. Посмотрел на потолок.

— Ты чего? — спрашивает мама.

— Да капнуло что-то, — говорит папа неуверенно.

Папа пожал плечами и лег. Я за дверью зажал рот рукой. Работает!

Заряжаю снова. Целюсь. Выстрел.

Папа подскочил уже сильнее.

— Да капает же! — говорит он громче.

— Да что там капает? — мама начинает раздражаться.

Папа молча встал, подошел к окну, проверил — закрыто. Потом задрал голову к потолку. Потолок сухой, белый, даже трещин нет. Он потрогал место, куда попало, — мокро. Вернулся, лег, но уже не расслабленно, а настороженно. Пока все как у училки.

Я еле сдерживаю смех. Щеки уже болят от напряжения.

Третий выстрел.

Папа вскакивает как ужаленный. Теперь уже без слов подходит к окну, трогает батарею, смотрит на потолок, даже на люстру заглядывает.

— Ты чего мечешься? — мама отрывается от телевизора. — Ложись, успокойся.

— Ну капает! — папа почти кричит. — Я ж не сумасшедший!

— Ага, а я говорила: пить меньше надо. Никогда не закусываешь.

Папа садится на кровать, смотрит в одну точку. Видно, что он уже сам начал сомневаться: а вдруг правда показалось? Но мокрое место на боку не дает покоя.

Я понимаю: надо продолжать.

Выстрел. Папа молча встает, идет к двери, открывает ее и выглядывает в коридор. Я — шмыг за угол, замер, не дышу. Он смотрит в коридор — никого. Закрывает дверь, возвращается.

— Там никого, — говорит он растерянно.

— А кто там должен быть? — мама уже улыбается. — Привидения?

Папа молчит. Ложится, но видно, что ему не по себе. Он уже не смотрит телевизор, он ждет.

Я жду тоже.

Выстрел. Папа срывается с места.

— Да бл..ь, капает!

— Да бл..ь, лежи и успокойся уже! — мама входит в его вибрацию.

Тем временем кошка мечется — сейчас я бы сказал, как мем в ютубе. Она то рядом со мной, то по углам прыгает. Глаза широкие, неестественные. Постоянно смотрит на меня. Как будто понимает, что происходит, но сказать не может. Как будто ей тоже в кайф. Или для нее тоже парадокс действий. Как я подхожу к скважине — она тут как тут. Смотрит и готова веселиться. Или энергетика передалась. Не знаю.

Ну ладно.

Выстрел. Струйка попадает маме прямо в щеку.

Она перестает смеяться, трогает лицо. Смотрит на папу. Папа смотрит на нее.

— Что? — спрашивает папа.

— Мокро, — тихо говорит мама.

Папа встает, подходит к ней, трогает щеку. Потом оба смотрят на потолок. Потом друг на друга.

— Ты тоже это чувствуешь? — спрашивает папа.

— Да, — говорит мама.

И тут они оба медленно поворачиваются и смотрят на дверь.

Я замираю.

— Там кто-то есть? — шепчет мама.

Папа молча встает и идет к двери.

Я пулей лечу к своему столу, хватаю учебник, открываю, делаю вид, что учу уроки. Сердце колотится где-то в горле.

Дверь открывается. Папа с мамой стоят на пороге.

— Ты? — спрашивает папа.

Я поднимаю голову. Делаю честные глаза. Самые честные, какие только бывают у девятилетнего снайпера.

— Что? — говорю я. — Я уроки учу.

Папа смотрит на маму. Мама смотрит на папу. Потом они оба смотрят на мои губы. А губы у меня синие. Чернильные.

— А это что? — мама показывает на мои губы.

Я трогаю губы. Блин. Забыл отмыться после третьей брызгалки.

— Это... я ручку грыз, — говорю я.

Папа вздыхает.

— Ты хоть понимаешь, — говорит папа медленно, — что я сейчас полчаса с тапком на потолок прыгал?

Я молчу. Но губы уже сами расползаются в улыбку.

— И ты ржешь еще? — папа пытается быть строгим.

Я не выдерживаю. И ржу. В голос. Папа смотрит на маму. Мама уже тоже ржет.

Я достаю брызгалку. Отдаю. Папа крутит ее в руках, уважительно так.

— Метров десять, говоришь?

— Ага.

— Неплохо, — говорит папа. — Завтра получишь. Или обещаешь больше в нас не стрелять?

Я киваю. Конечно, обещаю. До завтра.

Я отдал папе брызгалку. Мы пошли на кухню. А кошка осталась сидеть в коридоре. И когда я обернулся в последний раз, мне показалось, что она подмигнула. Или это просто луна отразилась в кошачьем глазе? Папа еще не знал. что у меня есть еще 2 прототипа и самое главное. Прототип который был в уме.