Читать онлайн "Тот, кто смотрит по ночам"

Деревенские ночи всегда отличаются от городских, особенно летом, я это с самого детства понял. Они с одной стороны спокойнее, ведь нет орущих под окном пьяных студентов и алкашей, а с другой – громче, потому что пьяниц заменяет мелкая живность, но их гул слушать гораздо приятнее, чем гул тех же машин. И все же деревенские ночи, особенно перед тем, как заснуть, гораздо напряженнее городских. В многоквартирнике что? Какие опасности могут тебя ждать? Особенно если живешь на верхних этажах. А вот сельская хата – другое дело, мало ли кто в окно ночью глянет или придет из совсем рядом стоящего леса хорек или лиса и будет в курятнике шорох наводить. Вот только если в детстве я этого всего боялся, то сейчас уже нет – стал охотником, с отцом много в лес ходили, и ночью, пугался и кабанов и не кабанов, а потом вообще темноты бояться перестал, как–то резко прошло, но напряжение перед сном отпускать не перестало, будто жду чего–то. Деревня пугала меня, отталкивала от себя, но через время все равно хотелось сюда вернуться, поохотиться, поухаживать за домом, огородом, поймать пару карасей в пруду у дома. Тем не менее, даже во взрослом возрасте находиться здесь ночью мне было страшно, особенно теперь, одному, без родителей. В детстве я по ночам слышал шуршащие по траве шаги рядом с домом. Чьи–то ноги приминали траву, а стрекот сверчков замолкал, когда этот кто–то подходил к окнам. Я слышал еле уловимый скрежет дерева и такой же, очень тихий, на грани сознания и сна, вой. Этот вой мог раздаться посреди ночи, но уже далеко от дома и был настолько громким, что будил меня. Я бежал к родителям, а они делали вид, что спали, хотя, на самом деле, этот звук тоже их разбудил. Но тогда бабушка и дед, мама с папой объясняли мне это очень просто: «помнишь мультик про дядюшку Ау? Это он к нам приходит. Но с ним нельзя подружиться, он очень дикий!» И тогда мне хватало этого объяснения. Каждый раз, когда я слышал дикое сопение за окном, когда я слышал, как ногти дядюшки Ау обдирают доски снаружи дома, я успокаивал себя мыслью о том, что он дик, но безобиден. Просто любит пакостить.

Отец начал брать меня на охоту лет с одиннадцати, но в первые разы я только смотрел. На мой тринадцатый день рождения, который я отмечал, как раз в июле, мне подарили «тулку» – ТОЗ–34 12 калибра, который раньше принадлежал папе, но мне к нему ни в коем случае нельзя было прикасаться, а теперь ружье подарили мне. Первые пару недель я каждый день смазывал его, чистил, даже спал вместе с ним, ставя его у изголовья кровати. Когда родители приезжали с работы в деревню, мы с батей иногда ходили в посадку, чтобы я хоть как–то научился стрелять перед серьезной охотой. И в первый раз, после пары выстрелов и уймы шагов, мы принесли домой утку – я был счастлив настолько, что никто не мог испортить мне настроения, даже дядюшка Ау, который опять пришел этой ночью. Он все так же скулил и сопел под окном, а потом ушел. Все изменилось на следующую ночь – сначала все было как обычно: скрежет, тихий вой, сопение, но в этот раз он не просто ушел – он очень шумно перепрыгнул через забор, я услышал шлепок его тела об землю, видимо, приземлился дядюшка не очень хорошо, поэтому сильно разозлился и взвревел рядом с домом, чего никогда раньше не было. Не прекращая дико орать, он выбил соседские окна, и я услышал истошный женский крик, срывающийся в вопль боли и ужаса. Не говоря ни слова отец вскочил с кровати и, не одеваясь, схватил со стенки ружье, а потом выбежал на улицу, прихватив первые попавшиеся патроны со стола. Я последовал его примеру. Глаза уже привыкли к темноте, я различал каждую более–менее крупную деталь на своем пути и потому не спотыкался, перемахивал все быстро. В одно движение переломал ружье и еле засадил туда трясущимися ручками два патрона, а остальные сложил в трусы, потому что в летнюю жару спал только в них, а из–за быстро развивающихся событий даже шорты натянуть не успел. Отец был впереди, он подбежал к разбитому окну и на звук чавканья всадил дуплетом и дядюшка заорал так, что вспоминая этот крик, у меня до сих пор холодеет тело и дрожь пробирает от шеи до низа живота.

Он кричал так, будто громкий и очень сухой кашель при коклюше усилили настолько, что закладывало уши. Будто гром прогремел прямо передо мной, от чего коленки начали дико трястись и все внутри меня сжималось и разжималось, я сам, как мне казалось, стал маленьким, крошечным, по сравнению с тем, что засело в темном доме. Но отец, опомнившись от минутного страха, быстро зарядил еще пару патронов и опять всадил внутрь дуплетом. Он часто рассказывал мне истории про войну, про Афганистан, но говорил только о том, какие смешные ситуации с ним там происходили: верблюд укусил за палец и он распух, как всходил на гору два часа, а потом, от жажды, хлебнул из фляги, в которой оказался керосин. Лишь однажды он рассказал мне как убил человека. Он рассказал мне об этом перед тем, как мы пошли охотиться серьезно. Убийство – это не игра. На войне они убивали часто и многие забывали о том, сколько стоит жизнь. Забывали, что и у врагов есть семьи. Но то были враги, а зверь нам не враг. К нему нужно относиться с уважением и нельзя стрелять ради забавы. Только то, что тебе нужно – остальные должны вернуться к семьям. Руководствовался ли таким же кодексом чести дядюшка Ау, жравший нашу соседку внутри ее дома? А отец, когда стрелял на звуки разрывающегося мяса? Кто прав? Ведь дядюшка тоже охотник, ему тоже нужна еда. Но неужели он не мог выбрать кого–то кроме людей? А смотрит ли он на нас, как на равных, или смотрит так, как мы на сегодняшнюю утку, только мы еще и с ружьями.

В общем, после второго выстрела воя не последовало. Все резко затихло и каждый из нас начал прислушиваться. Слышно было лишь только то, как кровь ручейками вытекает из тела, оставляя огромные лужи на ковре, постеленном на половицах. И, что странно, ни единого скрипа – дядюшка Ау передвигался очень тихо. Лишь иногда шуршал ворсом ковра. В один из таких моментов отец выстрелил снова, в сторону звука и опять, как в первый раз, раздался сначала дикий кашель, а потом крик такой силы, что уши закладывало. Тогда же зверь выпрыгнул из окна, и я увидел того, кто пугал меня по ночам – огромный, поросший клоками буйной и жесткой шерсти зверь, какого я еще никогда не видел ни в одной из книг или передач по телеку. Он был чем–то похож на человека: торс, вроде людской, но почему–то напоминал что–то волчье, ноги очень мощные, годные скорее для горного козла, чем для хищника средней полосы. Почему я сказал ноги, а не лапы? Потому что стояло это нечто на задних лапах, как на ногах, лишь немного упираясь руками в землю. Но самое интересное – голова. Козел. Самый настоящий рогатый козел, но с ярко–голубыми человеческими глазами. Выпрыгнув из окна, он затормозил по земле, оставив две глубокие борозды своими ножищами, а потом развернулся и так пронзительно на меня посмотрел… Этот взгляд продлился совсем недолго – он почти моментально убежал, но его глаза я, кажется, запомнил навсегда. Дядюшка Ау, на самом деле, оказался вовсе не тем пакостным, но безобидным героем из мультика. Передо мной был матерый убийца, весь перепачканный в крови. Отец, опомнившись, побежал за ним и я опять последовал его примеру, но у зверя, очевидно, было, по сравнению с нами, огромное преимущество – очень сильные ноги, которыми он отталкивался от земли, как лягушка, оставляя в грунте глубокие отпечатки своих стоп. Козел через поле направлялся в лес, где мы только недавно стреляли уток. Все мы выдыхались, особенно я, но папа старался изо всех сил, он кое–как сократил дистанцию и опять всадил в козла дуплетом, как оказалось, картечью, что странно, ведь охотились мы сегодня на уток, но каким–то чудом у отца под рукой оказалась картечь. Неужели он готовился к этой охоте?

Замычав, будто древний тур, зверь упал, пропахав рылом метра два, а после громко выдохнул. Мы с батей вместе подошли к нему, отец подождал меня. Чуть дыша то ли от страха, то ли от такого спринта, я подошел к вонючему телу животного, он весь был в крови и я не понимал чья эта кровь: его или соседки.

–Вот и все, Вася… Добегался. –сказал горько отец, пошевелив труп ружьем.

–Ты знал его? –спросил я.

–Это мой брат…

И тогда отец рассказал мне то, что потом мучило меня все оставшиеся годы. Когда они с братом были примерно моего возраста, начались у них в хозяйстве ненастья: то тхор кур подушит, то у коровы кровь вместо молока. А однажды что–то сильно развизжались подсвинки, а взрослые на свадьбу в другую деревню укатили. Братья–охотники вышли посмотреть, что в свинарнике случилось, а там громадные волк зажал в пасти шею свиноматки и кровь у нее сосет. Тут батя навскидку шандарахнул в сторону волка, свинью наповал, а зверь – с ног сбил и выбежал. Вася, брат, за ним. Отец спустя минут пять только очухался, смотрит – во дворе никого. И вдруг вдалеке где–то, у леса, выстрелы. Прибежал туда, а там… рядом с трухлявым пнем двенадцать ножей острием вверх в землю полукругом воткнуты, только парочку как–то криво стояли. За ножами – сосед, Михенич, дед вечно навеселе, яблоками угощавший и на один глаз слепой, лежит застреленный, а рядом с ним то ли волк, то ли козел. Одни глаза говорили, что это Вася.

–Пярэворотень… –только твердил он, показывая когтистым пальцем на мертвого дедка. –Пярэворотень…

Больше мы с семьей в нашу деревню никогда не ездили, лишь только изредка навещали стариков, чаще звонили. А когда и их не стало – я перестал ездить туда вовсе, родители иногда приезжали, чтобы последить за порядком и сходить на кладбище, а я – ни ногой. Но все это не давало мне покоя. Спустя двенадцать лет я приехал сюда, и теперь лежал там же, где когда–то каждую ночь ощущал, как дядюшка Ау смотрит на меня. Я лежал и не мог уснуть, потому что не верил, что дядюшка Ау больше не придет. Но он не приходил больше никогда.