Читать онлайн "Моя ожившая сестра"

Я сижу на кровати, вокруг какой-то бардак, надо бы разобрать, но руки не доходят. Вернулась из больницы неделю назад, всё валится из рук. В шкафу нашла старую коробку, мать, наверное, сунула, когда я лежала.

Там всякая ерунда: браслет из бисера, выцветшая фотка, где мы с папой на качелях, и какие-то бумажки из поликлиники. Я их сначала не узнала, а потом прочитала: «эмоциональная лабильность», «бурная фантазия».

Мне тогда было шесть, наверное. Или семь. Мать водила меня к врачам, потому что я говорила, что у меня есть сестра. Алиса. Я сама её так назвала.

Папа ушёл, когда мне было пять. Я помню только, как он поставил чемодан в прихожей и сказал, что вернётся. Не вернулся. Мать после этого стала какая-то дерганая, а потом и вовсе начала на меня странно смотреть.

Я не помню, что случилось. Вообще провал какой-то. Но после этого у меня появилась Алиса. Я с ней разговаривала, когда было страшно или одиноко. Она была смелая, всегда за меня заступалась мысленно, а я просто молчала. Врачи сказали, что это пройдёт. И вроде прошло. Я научилась не говорить с ней вслух, потом и думать о ней перестала. Ну, переросла, как куклы.

А потом эта авария. Маршрутка, гололёд, меня выбросило из кресла, говорят. Два месяца в больнице, сотрясение, переломы, гипс. Врачи удивлялись, что я вообще жива. А я лежала и смотрела в потолок. В голове будто вата. Я думала, выпишут — пройдёт. Не прошло.

Через неделю после выписки я пошла на барахолку. Сама не знаю зачем. Денег почти нет, идти тяжело, ноги ещё слушаются плохо. Иду, и вдруг рука сама тянется к какому-то прилавку. Там всякий хлам: старые часы, брошки, зеркальце в синем пластиковом футляре.

Оно дешёвое, царапанное. Я его взяла. Не хотела брать, а взяла. Как будто кто-то другой внутри меня обрадовался и сказал: «Это моё».

Дома я положила его на стол и долго смотрела. Не открывала. Просто сидела и смотрела. И мне было не по себе, но я не понимала почему. Думала, это после травмы всё. Голова тупая, руки дрожат. Ну, зеркальце и зеркальце. Выкинуть? Не выкинула. Оставила. И сейчас оно тут, в коробке, я его даже не прятала. Всё равно рука к нему тянется, когда я прохожу мимо.

***

Я не знаю, зачем пошла туда. Совсем не знаю. Сидела дома, смотрела в стену, и вдруг внутри всё сжалось. Не то чтобы страшно, а как будто сердце комком стало. И ноги сами понесли. Я выскочила в чём была, даже куртку не застегнула. Шла быстро, сама не понимая куда. А потом свернула в подворотню. Я там никогда раньше не ходила. И зачем свернула — ума не приложу.

Дальше — кусками. Я помню руки. Много рук. И запах. От них пахло перегаром и дешёвым табаком, знаете, таким сладковатым, от которого тошнит. Я упала, щекой на гравий, он впился в кожу, я чувствовала каждый камешек. И всё. Больше ничего не помню. Только одну мысль. Я тогда подумала: «Алиса, помоги». Вот прямо так. Как в детстве, когда боялась темноты. Я же взрослая, мне двадцать пять, а я как ребёнок позвала воображаемую сестру. Глупо, да?

Очнулась я дома. На своей кровати. Обутая, в этой же грязной куртке. Часы показывали три ночи. Я не помню, как дверь открыла, как разделась, как легла. Ничего. Просто сижу на кровати, вся в гравии, щека горит, и в голове пустота. Я тогда подумала — отключилась от страха, бывает же такое. Умылась, легла спать.

А через пару дней заметила царапины. На бёдрах, на руках. Ровные такие, неглубокие, но длинные. Я сначала подумала — может, задела обо что-то. Ну мало ли. Но они появлялись новые. Я просыпаюсь утром, а на предплечье свежая, с запёкшейся кровью. Я не помню, чтобы я себе что-то делала. У меня ногти короткие, я их всегда коротко стригу. Думала, не могла я себя так царапать.

Я стала проверять. Специально перед сном смотрела на руки — чисто. Просыпаюсь — полоска. Я сидела и смотрела на неё в зеркало в ванной. Провела пальцем, кровь ещё липкая. И у меня внутри всё холодело. Потому что это не я. Я бы запомнила. Я бы почувствовала боль, даже во сне. Я чувствую, когда комар кусает, а тут — ножом по коже. Не может такого быть.

Но они были. Порезы. Аккуратные. Будто кто-то спокойно, с расстановкой проводил лезвием. Я проверила все ножи в квартире — чистые. Никакой крови. Я тогда впервые подумала про Алису. Сижу на полу в ванной, смотрю на свою руку и думаю: это она. Это её почерк. В детстве она всегда злилась за меня, хотела дать сдачи, а я молчала. Может, она теперь так злится? Но на кого?

Я не знаю. Я до сих пор не знаю. Я только помню, как сидела на полу, сжимала запястье и тряслась. Потому что если это не я, то кто? Если я схожу с ума, то почему порезы настоящие? Если это шизофрения, то как моё тело режет само себя без моего ведома? Я смотрела на эти линии и чувствовала, что схожу с ума. Не от порезов. От того, что я не могу объяснить, откуда они взялись.

***

Я взяла отпуск. Ну как взяла, сказала на работе, что после больницы ещё не отошла, надо прийти в себя. Начальница посмотрела странно, но подписала. Я думала, если буду дома, одна, в тишине, всё уляжется. Ну, порезы перестанут появляться, голова прояснится, и я пойму, что это просто последствия травмы. Всё же врачи говорили, что сотрясение тяжёлое, может быть всякое.

Я заперлась. Шторы задернула, телефон на беззвучный поставила, никому не открывала. Первые два дня было почти нормально. Я спала много, смотрела в потолок, ела через силу. Думала — вот, покой, сейчас всё наладится.

А потом я нашла блокнот.

Я его на кухне оставила, хотела список продуктов написать. Открыла, а там текст. Моим почерком, но не моим. Понимаете? Буквы такие же, но мельче, нервнее, будто человек торопился и злился. Написано: «Здесь скучно».

Я смотрела на это и не понимала. Я не писала этого. Точно не писала. Я перевернула страницу — чисто. Закрыла блокнот, убрала в ящик. Решила, что сама написала и забыла. Ну, бывает же после травмы, провалы в памяти.

На следующее утро я достала блокнот. Там был ответ. На моё «я не писала». Только это было не моё предложение. Там было: «Мне страшно». Моим почерком. Я не помнила, чтобы я это писала. Вообще. Сижу, держу блокнот, и руки трясутся. Я написала сверху: «Ты кто?». Оставила на столе. Утром смотрю — ответ. «Ты знаешь».

Я тогда впервые закричала. Просто села на пол и заорала. Потому что я поняла. Я не хотела понимать, но поняла. Это Алиса. Она не ушла. Она всё это время была где-то там, внутри, а теперь вылезла.

Дальше — хуже. Голос. Я в ванной, чищу зубы, слышу — из комнаты кто-то говорит. Моим голосом, но не моим. Как будто из колодца, или из-за стекла. Говорит тихо: «Оля, они опять в углу шевелятся». Я выбегаю — никого. Комната пустая. Зеркальце лежит на столе. Я его не трогала, оно само откуда-то взялось, хотя я его в шкаф спрятала. Я его выкидывала, честно. В мусоропровод выкинула. А оно на подушке утром лежало.

Я стала бояться зеркал. Вообще любых. Завесила полотенцем то, что в ванной. Но это маленькое, синее, оно появлялось снова и снова. Я его в ящик — оно на столе. Я его под кровать — оно на кухне. И каждый раз, когда я на него смотрела, мне казалось, что лицо моё, но не моё. Уголки губ чуть приподняты, а я не улыбаюсь. Глаза смотрят с любопытством. Как будто кто-то меня разглядывает.

Я решила пойти к психологу. Не потому что поверила в Алису, а потому что поняла — я схожу с ума. Надо, пока не поздно. Я сказала об этом вслух. Просто сидела на диване и сказала: «Всё, хватит, завтра иду к врачу».

И тут в голове — визг. Такой тонкий, разрывающий. Я аж руками уши закрыла. И голос — из зеркала, из этого проклятого зеркальца, которое лежало на столе, хотя я его минуту назад убрала в тумбочку. «НЕТ! — кричит. — Он нас разлучит! Он запрёт тебя одну! Я не дам!»

Я вскочила. Сердце колотится, дыхания нет. Смотрю на зеркальце, а в нём — моё лицо. Но оно плачет. Я не плачу. Я стою, смотрю, а отражение плачет. Моими глазами. И улыбается. Одновременно.

Я побежала на кухню. Просто хотела воды. А на столе лежал нож. Мой кухонный нож. Я его убрала в ящик. Но он лежал на столе. Я не знаю, кто его туда положил. Я не клала. У меня руки тряслись, когда я брала его, чтобы спрятать.

А потом она сказала. Чётко, спокойно, глядя на меня из зеркала в ванной — я забыла его завесить, дура. Я чистила зубы, подняла глаза, а там не я. Моё лицо, но выражение чужое. И она сказала: «Я хочу пожить. Дай мне пожить. Выпусти меня, Оля. Я устала быть тенью».

Я не помню, что было дальше. Помню только гул в голове. Её голос, мои мысли, всё смешалось. Я очнулась уже в гостиной. В руках — это зеркальце. Я его держала и смотрела на своё отражение. Оно улыбалось. Ждало.

Я разбила его о стену. Просто со всей силы швырнула. Оно разлетелось на миллион кусочков. Я смотрела, как они падают, и в каждом — осколок моего лица. И у каждого осколка была её улыбка. А потом я побежала. Не помню зачем. Просто побежала. Споткнулась о ковёр, упала и ударилась головой о батарею. И всё погасло.

***

Очнулась я на полу. Голова гудела так, будто кто-то изнутри молотком стучал. Во рту привкус крови, губа разбита, наверное. И свет — глаза режет, лампу, видимо, не выключила. Я лежала и смотрела в потолок. В голове было пусто. Вообще пусто. Ни голосов, ни гула, ни этого противного звона, который последние дни не прекращался. Тишина. Настоящая.

Я подумала — всё. Сдохла наконец.

Но нет. Руки-ноги слушались. Я села, потрогала висок — мокро. Немного крови. Вокруг осколки. Это зеркальце, я его разбила, да. Вспомнила. И как побежала, и как споткнулась. Дурацкий ковёр, вечно он загибается.

Я сидела в этих осколках, собиралась встать, и вдруг услышала звук. Сзади. Ш-ш-ш. Веник. Кто-то мёл стекло.

У меня сердце остановилось. Я не одна. Кто-то в моей квартире. Я медленно обернулась, сама не знаю, чего больше боялась — грабителя или того, что увижу.

В гостиной стояла девушка. В моих штанах, в моей футболке. Волосы как у меня, собранные в хвост. Она мела осколки в совок, спиной ко мне. Аккуратно так, старательно.

— Алиса? — говорю. Голос хриплый, чужой.

Она обернулась.

И я увидела себя. Понимаете? Я увидела своё лицо. Мои глаза, мой нос, мои губы. Но выражение — другое. Спокойное, светлое. Как будто у неё никогда не болела голова, не было аварии, ничего. Она улыбнулась. Испуганно так, но радостно.

— Оля! — говорит. И голос мой, но живой. Не из-под земли, не из колодца. Просто мой голос, каким я его не слышала никогда. Или забыла. — Наконец-то. Ты не представляешь, как там было тесно.

Она бросила веник и подбежала ко мне. Обняла. Я стояла как столб. Её тело было тёплым. Настоящим. Она пахла моим шампунем, потому что, ну, она же в моей футболке. Но она была тёплая. Живая.

Я не могла говорить. Вообще. Она меня обнимала, гладила по спине, а я стояла и смотрела на осколки. Думала — это я умерла? Может, я ударилась и умерла, а это рай? Или ад? Но почему она?

— Всё хорошо, — заговорила она быстро, будто боялась, что я её перебью. — Всё будет хорошо. Помнишь, как мы в детстве мечтали? Быть сёстрами? Настоящими? Вот и сбылось.

Она отпустила меня, оглянулась на квартиру, руками повела, как фокусник.

— Я тут уже освоилась. Сварила суп. Твой, кстати, пришлось вылить — ты его три дня назад сожгла, когда забыла на плите.

Я молчала. Просто смотрела на неё. На мои штаны. На мои руки. На её руки. На них были шрамы. Те самые, ровные порезы. Которые появлялись у меня. Теперь они были у неё.

— Ты… — начала я. И замолчала. Не знала, что спросить.

— Я Алиса, — сказала она, как само собой разумеющееся. — Твоя сестра. Мы теперь будем жить вместе. Я буду помогать по дому, готовить, убирать. Ты только не бойся. Всё будет хорошо.

Она говорила так уверенно, так спокойно. Как будто ничего странного не произошло. Как будто это нормально — очнуться на полу в осколках и встретить свою копию, которая называет себя сестрой.

Я встала. Ноги тряслись. Голова кружилась. Она подхватила меня под руку.

— Осторожно, — сказала. — Ты ударилась сильно. Я помогу.

Она отвела меня в ванную, промыла ссадину на виске. Аккуратно, ваткой. Я смотрела на её руки. На шрамы. И думала — они же болели. Когда появлялись, они болели. Я помню эту боль. Но теперь их нет у меня. Они у неё. Как будто она забрала их вместе с чем-то ещё.

Потом она заварила чай. Поставила передо мной кружку, села напротив, на мой же диван, и смотрела. Улыбалась. Молчала.

Я пила чай и не знала, что делать. Вызвать скорую? Сказать, что у меня в квартире сидит мой двойник? Меня бы в психушку увезли, ясно. Полицию? И что им сказать? «Она не моя сестра, её не должно существовать»? Меня бы и там не поняли.

Я сидела и смотрела на неё. А она вязала. Нашла где-то старую пряжу, сидит, спицы в руках мелькают. И напевала что-то тихонько. Я вдруг узнала. Это песенка, которую я сочинила в третьем классе. Глупая, про дождик и кота. Я её сто лет не слышала, а она напевала. Точно, слово в слово.

Я хотела спросить, откуда она знает. Но не спросила. Потому что поняла — она знает всё, что знаю я. Она же я. Или нет. Не знаю.

Я сидела и пила чай. И постепенно переставала трястись. Не потому что всё стало нормально. А потому что сил не осталось. Совсем. Я так устала бояться, думать, пытаться понять, что происходит. Она была здесь. Тёплая. Настоящая. Она не кричала, не угрожала, не орала в голове. Она просто сидела и вязала.

И я подумала — ладно. Пусть. Пусть будет. Я больше не могу быть одна. Я не могу слышать эти голоса, просыпаться с порезами, бояться зеркал. Если она реальна — значит, я не сошла с ума. Если она галлюцинация — значит, я всё таки сумасшедшая, и мне уже всё равно.

Я допила чай и пошла спать. Она спросила: «Можно я тут посижу?», показала на диван. Я кивнула. Упала в кровать и отрубилась. Впервые за много недель я уснула без страха. Не знаю, почему. Может, потому что кто-то был рядом. Даже если этот кто-то — моя собственная шизофрения в моих штанах.

***

Первое время я просто жила в каком-то оцепенении. Просыпалась, пила чай, смотрела в окно. Алиса хлопотала по дому. Она готовила, убирала, стирала. Я не просила, она сама. Сначала меня это бесило, если честно. Она переставляла мои вещи, мыла посуду не так, как я привыкла, и я вечно не могла найти, куда она сунула кружку. Но потом я перестала обращать внимание. Просто сидела на диване, а она вокруг меня кружилась, как заведённая.

Она почти не выходила из квартиры. Сначала я не поняла, потом заметила. Она подходит к двери, берётся за ручку — и замирает. Рука дрожит. Она стоит так минуту, другую, потом отходит. Я спросила один раз, в чём дело. Она сказала: «Там опасно». Я не стала уточнять.

Потом она начала подходить к двери чаще. Просто стояла, смотрела на неё, трогала замок. Как будто тренировалась. Я видела это краем глаза и не придавала значения. Ну не хочет выходить, и не надо. Мне-то какая разница.

Однажды утром я проснулась, а её нет. Я обошла квартиру — пусто. Я стояла посреди гостиной и думала: ну всё, ушла. Испарилась. И тут открывается дверь, заходит Алиса, в руках пакет. «Хлеб купила, — говорит, — у нас закончился». Я смотрела на неё и не понимала. Она вышла. Сама. Я спросила: «Как?». Она пожала плечами: «Просто вышла. Там не страшно, если идти быстро».

С этого дня она стала выходить. Сначала в подъезд, постоять на лестничной клетке. Потом во двор, на пять минут. Потом — в магазин за хлебом. Потом — за продуктами на весь день. Она возвращалась оживлённая, говорила быстро, рассказывала, что видела: соседка выгуливала собаку, дети на качелях кричали, в магазине новые йогурты привезли. Она так подробно всё описывала, будто в первый раз видела улицу. Хотя я видела всё сто раз. Но она говорила, а я слушала. И мне было странно. Потому что она говорила моим голосом, но так, как я никогда не говорю. Я всегда тихо, в полголоса. А она звонко, радостно. Как будто жизнь — это что-то интересное.

Ещё она перестала напевать ту детскую песенку. И вообще стала другой. Не такой, как в первый день. Она стала громче, увереннее. Смотрела на меня не снизу вверх, как раньше, а прямо. Иногда мне казалось, что она меня оценивает. Как будто я — это она, а она — это я. Но не наоборот.

Она выходила всё чаще. Могла уйти на час, на два. Возвращалась с пакетами, с новостями. Рассказывала про людей, с которыми познакомилась. У неё появились какие-то знакомые во дворе. Я сидела на диване, слушала и чувствовала глухую тревогу. Не ревность. Не страх. Что-то другое. Как будто она забирает мою жизнь по кусочкам. Сначала шрамы. Потом улицу. Потом людей.

Я пыталась себя успокоить. Ну, подумаешь, выходит. Это же хорошо, что она перестала бояться. Это же прогресс. Если она вообще существует. Если я не выдумала её. Но чем дальше, тем тяжелее было убеждать себя. Потому что, когда она выходила, в квартире становилось тихо. По-настоящему тихо. И в этой тишине я начинала чувствовать, что настоящая здесь — не я.

Однажды она вернулась и сказала: «Там один парень подошёл. Симпатичный. Димой зовут». Улыбнулась и ушла на кухню. А я осталась сидеть. И почему-то мне стало холодно. Хотя в комнате было тепло. Я смотрела на дверь, за которой она гремела кастрюлями, и думала: а что, если она не вернётся в следующий раз? Что, если она решит, что ей лучше там, с ними, с этим Димой, с её новой жизнью? Что тогда останется мне?

И я поняла, что боюсь не того, что она существует. Я боюсь, что однажды она перестанет нуждаться во мне. И я останусь одна. По-настоящему одна. Не в смысле — без неё. А в смысле — без всего. Потому что она уже забрала мои шрамы. Потом забрала улицу. Потом голос. Что дальше?

***

Она начала говорить о нём постоянно. «Дима сказал», «Дима любит», «Мы с Димой». Я сидела на диване, смотрела в окно, а она ходила по комнате и рассказывала. Как он улыбается, как смеётся, как держит дверь в магазине. Я слушала и кивала. Не потому что интересно, а потому что не знала, что ещё делать.

Первый раз я увидела их из окна. Сидела на подоконнике, смотрела во двор, и вдруг вижу — она идёт, а рядом парень. Высокий, в тёмной куртке, руки в карманах. Они остановились у подъезда, она что-то сказала, и он засмеялся. А потом она коснулась его руки. Легко так, и засмеялась тоже.

Я смотрела и не узнавала её. Она смеялась моим лицом. Но я так не смеюсь. Я вообще редко смеюсь. А она запрокинула голову, волосы упали на плечи, и она вся была такая… живая. Светлая. Как будто внутри у неё горела лампочка. Он смотрел на неё так, как на меня никто никогда не смотрел.

Я отошла от окна, села на диван. Руки дрожали. Не от ревности. Ну, может, немного от ревности. Но больше от того, что я вдруг поняла: она лучше меня. Она смеётся легче, говорит громче, двигается свободнее. Она не сидит в четырёх стенах и не боится собственной тени. А я сижу здесь и смотрю в окно.

Когда она поднялась, я делала вид, что смотрю телевизор. Она зашла, бросила ключи на тумбочку, села напротив и улыбнулась. Я чувствовала, что она видит меня насквозь. Что она знает, что я смотрела. И что мне больно. Не потому что она с ним. А потому что у неё есть это, а у меня нет.

Она начала встречаться с ним. Уходила каждый день — сначала на час, потом на два, потом на весь вечер. Я оставалась одна. Смотрела телевизор, ела, мыла посуду. Ждала, когда она вернётся. Как собака, честное слово. Сидела на подоконнике, смотрела вниз, и когда она появлялась во дворе, я отходила. Чтобы не подумала, что я жду.

Она возвращалась счастливая, рассказывала, куда ходили, что ели, о чём говорили. Я слушала и представляла: как они идут по улице, как она смеётся, как он берёт её за руку. И мне становилось тоскливо. Не потому что я хотела быть с Димой — я его даже не знаю. А потому что я хотела быть ей. Выйти из квартиры и не бояться. Смеяться так же легко. Чтобы на меня смотрели так, как он смотрел на неё.

Однажды она сказала: «Дима хочет со мной познакомиться. Ну, с тобой. Я сказала, что у меня есть сестра. Он спрашивает, можно зайти».

У меня внутри всё оборвалось.

— Зачем? — спросила я.

— Познакомиться, — сказала она. — Как нормальные люди.

Я молчала. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то. Не просьба. Не требование. Как будто она уже всё решила, а я просто должна согласиться.

— Не знаю, — сказала я. — Мне не очень…

— Всё будет хорошо, — перебила она. — Ты просто посидишь в своей комнате, если хочешь. Или выйдешь. Как захочешь.

Она улыбнулась и ушла на кухню. А я осталась сидеть. Она хочет, чтобы он пришёл. В мою квартиру. И она будет с ним разговаривать, смеяться, а я буду сидеть в спальне и слушать. Или выйду. И он увидит нас двоих. Двух одинаковых девушек. И что он подумает?

Я смотрела в окно. На улице темнело. Внизу кто-то прошёл, я вздрогнула — показалось, что он. Но нет.

Она вышла из кухни, встала рядом со мной.

— Ты боишься? — спросила тихо.

Я не ответила.

— Не бойся, — сказала она. — Я всё сделаю сама. Ты только не бойся.

Я посмотрела на её руки. На шрамы, которые раньше были моими. На её лицо, которое было моим, но стало другим. На её глаза, которые смотрели на меня с жалостью. Она жалела меня. Моя собственная копия жалела меня, потому что я не умею смеяться, не умею трогать за руки, не умею жить.

— Ладно, — сказала я. — Пусть приходит.

Она улыбнулась, обняла меня. Пахла моим шампунем и ещё чем-то чужим. Табаком, что ли. Его табаком.

— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Вот увидишь.

Я кивнула. Но я уже знала, что хорошо не будет. Потому что она стала настоящей. Более настоящей, чем я. А я сижу на подоконнике и смотрю в окно на чужую жизнь. И даже не знаю, чья она — моя или её.

***

Они пришли вечером. Я слышала, как открылась дверь, как она сказала: «Раздевайся, проходи». И его голос, низкий, спокойный. Я сидела в спальне на кровати, сжавшись в комок. Дверь я прикрыла, но не закрыла. Сама не знаю зачем. Может, чтобы слышать. Может, чтобы выйти.

Я слышала, как они прошли на кухню. Она ставила чайник, гремела чашками. Он что-то говорил, она бойко отвечала. Потом они перешли в гостиную. Я слышала, как скрипнул диван. Она села рядом с ним. Я сидела и смотрела в стену. Руки ледяные, сердце колотится. Я думала: сиди здесь. Не выходи. Зачем тебе это?

Но я встала. Не помню, как. Просто встала и пошла. Как тогда, в подворотню. Ноги сами понесли. Я вышла в коридор, повернула в гостиную. Они сидели на диване. Она ко мне спиной, он лицом. Я сделала шаг. Потом ещё.

— Алиса, — сказала я. Голос сел, тихо получилось. Но она услышала. Я видела, как она напряглась спиной. А он не повернулся. Просто сидел и смотрел на неё.

Я подошла ближе. Метра два осталось. Я смотрела на него. Обычный парень. Светлые волосы, серые глаза. Ничего особенного. Но он смотрел на неё так, будто она — единственный человек в комнате.

— Дима, — сказала я громче. — Дима, посмотри на меня.

Он не обернулся.

Я шагнула к нему. Протянула руку. Хотела коснуться плеча. И моя рука прошла сквозь него. Понимаете? Прошла. Как сквозь дым. Как сквозь воду. Я не почувствовала ничего. Ни ткани куртки, ни плеча. Просто пустоту. Холодную пустоту.

Я отдёрнула руку. Посмотрела на неё. Она была нормальная. Моя рука. С пальцами, с ногтями. Но она прошла сквозь него. Как будто меня нет. Как будто я — призрак.

Я закричала. Я не помню, что кричала. Что-то про то, что я здесь, что я настоящая, что это моя квартира. Я била руками по стене, по дивану, по спинке кресла. Он сидел и не двигался. Даже не вздрогнул. Как будто я вообще не издавала звуков. Как будто меня не было.

Алиса обернулась. Медленно так, через плечо. Посмотрела на меня. И улыбнулась. Спокойно, ласково. Как смотрят на ребёнка, который устроил истерику. И приложила палец к губам. Тсс.

Я замолчала. Просто села на пол. Прямо посреди комнаты. Смотрю на них.

— У тебя очень уютно, — сказал Дима. — Давно здесь живёшь?

— Не очень, — ответила Алиса. — Я переехала недавно. С сестрой.

— Ты говорила, — кивнул он. — А она где?

Я смотрела на неё. Она не смотрела на меня. Сидела ровно, руки на коленях.

— Её нет, — сказала она тихо. — Её больше нет.

Он нахмурился.

— Как нет? Ты же говорила…

— Она погибла, — перебила Алиса. Голос ровный, спокойный. — Несколько лет назад. Авария. Я не сразу смогла… въехать в эту квартиру. Долго не могла. Но теперь решилась.

Он помолчал. Потом накрыл её руку своей.

— Мне жаль, — сказал. — Ты не говорила.

— Не хотела сначала, — сказала она. — Думала, ты не поймёшь.

— Почему?

— Ну, это странно. Жить в квартире, где всё напоминает о ней. Но я привыкла. Я как будто… с ней. По-прежнему. Она здесь.

Алиса улыбнулась. И посмотрела на меня. Прямо в глаза. Улыбнулась и отвела взгляд. Как будто я — часть мебели. Как будто я — то самое напоминание. Которое она решила оставить.

Я сидела на полу. Смотрела на них. Он держал её за руку. Гладил большим пальцем. Она говорила что-то ещё, я не слышала. В ушах шумело. Я смотрела на её руку. На шрамы. Мои шрамы. Которые стали её. Я смотрела на его руку, которая касалась её. И понимала: я не могу до него дотронуться. Я даже крикнуть не могу, чтобы он услышал. Меня нет. Для него меня нет.

А она есть. Она сидит на моём диване, в моей футболке, с моим лицом, с моими шрамами, с моей жизнью. И рассказывает ему, что я погибла. Что меня нет. И это становится правдой. Потому что если никто не видит, если никто не слышит — значит, тебя и правда нет.

Я сидела на полу и смотрела, как она смеётся над его шуткой. Как поправляет волосы. Как наклоняет голову. И я поняла. Это не она меня замещает. Это я её призрак. Я была живой, пока она была тенью. А теперь она живая, а я — память о себе. Которую можно хранить или выбросить.

Они пили чай. Разговаривали. Я сидела в двух метрах и смотрела. И не могла ничего сделать. Даже заплакать. Слёз не было. Была только пустота. И её улыбка, когда она изредка поглядывала на меня. Спокойная, уверенная. Улыбка победительницы. Или сестры, которая наконец заняла своё место. Я не знаю. Я только знала, что я здесь больше не нужна. Что я уже не хозяйка этой квартиры, не владелица этого лица, не автор этой жизни. Я — зритель. Которого никто не зовёт. И который не может уйти.

***

Они ушли. Я слышала, как хлопнула дверь, как затихли шаги на лестнице. И всё. Тишина. Настоящая, полная. Не та, которая была до неё, когда я сидела и ждала голосов. А другая. Пустая. Как будто из квартиры выкачали воздух.

Я осталась сидеть на полу в гостиной. Не помню, как встала, как дошла. Помню только, что смотрю на стену, где висело то зеркальце. Его давно нет, но на обоях остался след. Светлое пятно. Как будто там что-то было, а потом исчезло.

Осколки я так и не вымела. Алиса тогда, в первый день, собрала большие, а мелкие остались. Они лежали под батареей, за ножкой дивана. Блестели в темноте. Я полезла рукой, нашла один. Самый маленький, с ноготь. Гранёный, острый. В него можно было порезаться, если сильно сжать. Я сжала. Не больно. Или больно, но я уже не чувствовала.

Я поднесла его к глазам. В нём что-то отражалось. Я повертела, поймала свет из окна. И увидела лицо. Своё. Но не своё. В этом маленьком кусочке стекла было чьё-то лицо. Мои черты, но другие. Глаза пустые, рот сжатый. Как будто я смотрю на себя и не узнаю. Как будто это не я, а кто-то, кто на меня похож. Очень похож. Но не я.

Я опустила руку. Посмотрела на свои пальцы. Они были чистыми. Ни одного шрама. Я помнила их. Я помнила каждую линию, каждую царапину. Где болело, где заживало долго, где след остался навсегда. Теперь там было чисто. Гладко. Как у куклы. Как у человека, который никогда не падал, не резался, не просыпался с запёкшейся кровью на простыне.

Я сидела на полу, держала осколок и смотрела на свои руки. И думала: куда всё делось? Куда делась боль, которую я носила? Куда делись эти ночи, когда я лежала и боялась пошевелиться, потому что каждое движение отзывалось в этих полосах? Она забрала. Она взяла всё. И шрамы, и боль, и память о том, как я её звала в подворотне. Она забрала и сделала своими.

А что осталось мне?

Я оглядела комнату. Диван, где она сидела с ним. Стол, где она готовила ужин. Коридор, где она вешала куртку. Всё было её. Её следы, её порядок, её жизнь. Я жила здесь, но всё вокруг напоминало не обо мне. О ней. О той, кто пришла и заняла моё место. Не спросила. Просто взяла.

Я подумала: а что, если я сейчас встану и выйду? Выйду на улицу, как она. Найду Диму, скажу: это я, это моя квартира, это моё лицо, она — никто. И что? Он посмотрит сквозь меня, как тогда. Пройдёт сквозь меня, даже не заметив. Потому что для него я не существую. Для него я — погибшая сестра. История, которую рассказывают, чтобы было грустно. А она — живая. Настоящая. Видимая.

Я не знаю, сколько просидела. Час, два. Стемнело. Я не включала свет. Сидела в темноте, сжимала осколок. В квартире было тихо. Ни звука. Ни голосов, ни шагов, ни дыхания. Только я. И эта тишина. Которая когда-то была спасением. А теперь стала приговором.

Я вдруг вспомнила, как она появилась. Как я разбила зеркальце, как ударилась головой, как очнулась. Может, я тогда и умерла? Может, я лежу сейчас на полу в луже крови, а всё, что я вижу, — это последний всплеск моего умирающего мозга? И она — это не сестра, не клон, не шизофрения. Она — это я. Та, кем я хотела быть. Живая, весёлая, не боящаяся выйти за дверь. А я — это то, что осталось. Тень. Память. Осколок.

Я поднесла к глазам тот маленький кусочек стекла. В темноте я почти ничего не видела. Только смутный силуэт. Чужой. Незнакомый. Но это было моё лицо. Я знала, что это оно. Просто я перестала себя узнавать.

Я положила осколок на пол. Аккуратно, чтобы не порезаться. Хотя какая разница. Порезы больше не появлялись. Они ушли к ней. Вместе с болью, вместе с жизнью, вместе с правом быть видимой. А я осталась. Здесь. В тишине. В квартире, которая когда-то была моей. Смотреть, как кто-то другой живёт мою жизнь. Лучше, чем я. Счастливее, чем я.

Я легла на пол. Прямо на ковёр, где когда-то споткнулась и ударилась. Прикрыла глаза. И в этой тишине я вдруг поняла, что страшнее всего не голоса, не порезы, не лицо в зеркале. Страшнее всего — когда ты есть, но тебя не видят. Когда ты жива, но никто не знает. Когда ты сидишь на полу в собственной квартире, а кто-то другой ушёл с твоим лицом гулять под руку с чужим парнем. И ты не можешь даже крикнуть, потому что твой крик — это тишина.

Я лежала и слушала, как бьётся моё сердце. Оно было здесь. Оно стучало. Значит, я существовала. Хотя бы для себя. Хотя бы пока я сама себя слышу. А когда я перестану себя слышать — тогда всё. Тогда останется только она. И её рассказ о сестре, которая погибла. И никто никогда не узнает, что я сидела на этом полу. Среди осколков. И ждала. Сама не зная чего.