Читать онлайн "Не за мной"

Вера сидела на холодном полу ванной, подтянув колени к груди. Плечи дрожали не от холода — от пустоты, которая весь вечер давила изнутри, как тесная куртка на мокром теле.

Ванна была набрана почти до краёв. Вода успела остыть. От неё тянуло дешёвым гелем для душа, сыростью и табачным дымом.

На краю раковины лежала смятая пачка сигарет. Рядом — телефон с чёрным экраном.

Ни одного нового сообщения.

Вера смотрела в зеркало и не сразу узнавала своё лицо. Глаза припухли. Волосы слиплись у висков. Лицо было ещё детским, но рот уже держался так, будто она слишком долго молчала там, где надо было кричать.

За стеной, в комнате родителей, было тихо.

Они были дома. Она знала это точно. Но это ничего не меняло. Они давно научились присутствовать так, чтобы их не было. Где-то в ноутбуках, звонках, таблицах, в своём бесконечном бизнесе, где всё срочно и всё важнее живого человека.

В голове, как заноза, крутились строчки:

Маленькая девочка со взглядом волчицы…

Она зажмурилась, но слова не ушли. Наоборот, подошли ближе. Стали как чужое дыхание у уха.

Не мысль.

Не память.

Как будто кто-то в полутьме комнаты тихо, нараспев, повторял их только для неё.

Вера ещё раз нажала на экран телефона и сразу поняла, что делает это по привычке. Ждать было некого.

Положила телефон обратно.

Посмотрела на нож у раковины.

Отвела взгляд.

Снова посмотрела.

Он лежал здесь уже час. Может, больше. Всё это время она делала вид, что решение ещё не принято, хотя вечер давно свернулся именно в эту точку: ванна, тишина, нож, вода, в которую можно лечь и ничего больше не объяснять.

Вера медленно поднялась. Колени были ватными. Она стянула с края ванны полотенце, бросила его на кафель, чтобы не скользить, и села на бортик.

Нож лежал на стиральной машине.

Обычный кухонный нож с тёмной ручкой.

Она смотрела на него долго, почти спокойно. Потом взяла. Металл оказался неожиданно тёплым — будто его уже держали до неё.

Никакой последней мысли не пришло.

Ни про родителей.

Ни про школу.

Ни про завтрашний день.

Только усталость. Такая большая, что внутри уже не оставалось места ни для страха, ни для стыда.

Вера закурила. Дым обжёг горло. Она закашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на левую руку, как на чужую.

— Хватит, — сказала она.

Голос вышел тихим и сломанным.

Она положила руку на колено, повернула запястье вверх и на секунду замерла.

Лезвие коснулось кожи.

Она вздрогнула — не от боли, а от того, насколько это оказалось просто.

Потом стало больно.

Резко.

Жарко.

Вера втянула воздух через зубы, дёрнула рукой, и на запястье открылась красная линия. Кровь выступила не сразу, а через миг — тёмная, густая, слишком настоящая.

Нож выскользнул из пальцев и звякнул о край ванны.

Вера смотрела на кровь так, будто это происходило не с ней.

Потом включила воду и опустилась в ванну.

Тёплая вода быстро стала розовой.

Она откинула голову на край, затянулась слишком глубоко и закашлялась. Сигаретный дым смешался с запахом геля для душа и железа. Нож лежал рядом, на эмали, почти у бедра. На дне плавал клочок ваты.

Капли крови уходили в воду одна за другой.

Кап.

Кап.

Кап.

Она прикрыла глаза.

Ей казалось, что сейчас всё просто станет тише. Не лучше, не страшнее — просто тише.

Но тише не стало.

Слова снова шевельнулись где-то рядом, будто под самой кожей:

Я тоже когда-то был самоубийцей…

Вера резко открыла глаза.

И тогда в ванной мигнул свет.

Один раз.

Потом ещё.

Лампочка под потолком вспыхивала и гасла с короткой, нервной паузой. На каждый провал темноты воздух в ванной становился тяжелее. Не темнее. Именно тяжелее. Его приходилось проталкивать в лёгкие.

Она шевельнула рукой, и вода вдруг показалась густой. Не как вода — как что-то вязкое, что не хочет отпускать тело.

— Мам? — тихо сказала Вера.

Никто не ответил.

Свет погас.

Теперь уже совсем.

Темнота накрыла ванную без перехода — густая, тесная, сразу чужая.

Вера замерла. Сердце забилось так быстро, будто пыталось выскочить в горло.

Из темноты донёсся шорох.

Не из коридора.

Не за дверью.

Совсем рядом.

Как будто кто-то медленно провёл ладонью по поверхности воды.

Вера перестала дышать.

Потом воздух сам вломился ей в грудь коротким, рваным вдохом.

Шорох повторился.

Тише.

Ближе.

Она попыталась сесть, но вода вдруг стала густой, как сироп. Ноги не слушались. Что-то держало их у дна.

В запястье резко дёрнуло.

Не больно.

Резко.

Как будто под кожей кто-то коротко потянул нитку.

Вера опустила взгляд.

И увидела, что из пореза медленно выходит тонкая чёрная нить.

Блестящая.

Мокрая.

Живая.

Она пульсировала в такт сердцу.

Вера рванула рукой, но нить не оборвалась. Только натянулась.

— Ты не одна, — сказал голос.

Он прозвучал не из коридора и не из-за двери.

Он прозвучал у неё в голове.

Слишком близко.

Как будто кто-то говорил, прижавшись ртом к внутренней стороне её черепа.

Вера вскрикнула и дёрнулась вверх. Вода плеснула через край. Раненая рука соскользнула по эмали.

На полу что-то хрустнуло.

— Я тоже так лежал, — сказал голос. — Только вода у меня была холоднее.

У Веры пересохло во рту.

Потом она услышала шаги.

Не по полу.

По воде.

Кто-то шёл прямо по поверхности ванны — медленно, уверенно.

Перед её лицом вспыхнула красная точка.

Окурок.

Он плыл в воздухе, оставляя за собой тонкую серую нитку дыма.

— Думаешь, это больно? — спросил голос. — Больно только сначала.

Вода вокруг неё стала темнее. Не чёрной — просто настолько густо-розовой, что цвет будто провалился в глубину.

Вера снова посмотрела вниз.

Тёмная нить тянулась из раны, ползла по предплечью и дальше, к плечу.

И где-то в ней самой, будто не в памяти, а в этой чёрной воде, шевельнулись ещё строчки:

И молча вкушал дым марихуаны…

— Я тоже ждал, что умру, — сказал голос. — А потом понял, что уже поздно.

Шаги подошли вплотную.

Вера открыла рот, чтобы закричать, но из горла вышел только сиплый хрип.

Грудь сдавило.

На секунду всё перед глазами дрогнуло, и она увидела себя со стороны:

бледное тело в ванне,

розовая вода,

тёмная нить, которая тянется к шее.

Это было не похоже на отражение.

Скорее на чью-то уже готовую картинку, в которую она вдруг попала слишком точно.

— Теперь ты моя, — прошептал голос.

И свет включился.

Вера вскрикнула и рванулась вверх.

Вода была ледяной.

Она перевалилась через край ванны и рухнула на кафель, больно ударившись коленями. За ней выплеснулась вода. Нож со звоном соскользнул на пол.

Никакой нити.

Вера вслепую шарила рукой по раковине, пытаясь нащупать телефон, но экран не загорелся. Ни на нажатие, ни на удержание. Пальцы соскальзывали по стеклу.

Из ванной донёсся тихий смешок.

— Беги, — сказал голос.

— Мам, — сказала Вера.

Потом громче:

— Мам!

За дверью квартиры было тихо.

Слишком тихо.

Вера натянула на себя первое, что попалось под руку, — мокрую футболку, валявшуюся рядом с корзиной для белья, — и толкнула дверь ванной.

В коридоре мигала лампочка. Жёлтый свет то вытягивал стены, то рвал их на куски. На паркете тянулась мокрая дорожка от её ступней.

Среди бледно-розовых следов темнели тонкие нити — как волосы, только слишком длинные и слишком живые.

Вера шагнула наружу.

И сразу поняла, что в квартире что-то сдвинулось.

Не мебель.

Не двери.

Расстояние.

Коридор стал длиннее. Совсем немного. Но достаточно, чтобы до кухни было на два шага больше, чем должно.

Сзади послышалось: кап.

Она не обернулась.

Кап.

Мокрая дорожка у её ног дрогнула. Вода на паркете стянулась в тонкую линию, как если бы её втягивали в щель. Линия медленно поползла к её пятке.

Вера дёрнулась вперёд.

— Мам! Пап!

Теперь голос сорвался. Последнее слово она почти проглотила.

Из комнаты родителей не ответили.

Зато в глубине квартиры кто-то очень тихо выдохнул.

Вера пошла быстрее, потом почти побежала. Плечом задела стену. Кожа тут же отозвалась сухим жжением. На повороте она поскользнулась на мокром следе, врезалась бедром в тумбочку и едва удержалась на ногах. Дверца хлопнула сама собой. Внутри звякнули ключи.

На кухне горел свет холодильника. Дверца была приоткрыта.

Вера остановилась на пороге, тяжело дыша. Воздух входил мелкими порциями. Его не хватало. Каждая попытка вдохнуть до конца обрывалась на середине.

Белый свет падал на пол, на ножки стула, на мусорное ведро, на край стола.

На столе лежал нож.

Тот самый.

Хотя она точно помнила, что оставила его в ванной.

— Не надо, — сказала она неизвестно кому.

Получилось по-детски жалко.

Свет в коридоре за её спиной мигнул.

И ещё раз.

На третий раз на стене кухни мелькнула тень.

Слишком высокая для человека.

Вера отшатнулась и ударилась поясницей о край стола. Из неё выбило воздух.

Тень не входила на кухню.

Она стояла в коридоре и как будто ждала.

Потом сделала шаг.

Не к ней — внутрь квартиры.

И от этого стало хуже.

Как будто оно здесь не ради погони.

Как будто оно уже дома.

И в тот же миг Вере пришло без всякого смысла, как чужой припев:

Дом, где жила ты, пуст и заброшен…

Она сорвалась с места. Пробежала мимо стола, зацепила бедром табурет, тот с визгом поехал по плитке и ударил её по голени. Нога сразу ослабла. Стопа встала неровно. Но она не остановилась.

Коридор снова оказался длиннее.

Она увидела входную дверь и почти бросилась к ней. Пальцы схватили замок. Металл был ледяным и скользким. Она не попадала ключом в скважину, хотя ключ торчал с внутренней стороны. Ногти царапали дверь. Дыхание ломалось на короткие всхлипы.

Позади что-то быстро скользнуло по полу.

Не шаги.

Как будто мокрую ткань протянули по паркету.

Вера рванула ручку. Дверь не открылась.

Ещё раз.

Замок щёлкнул вхолостую.

Она вдавила плечо в полотно. Бесполезно. Дверь держали не снаружи. Её как будто заварили в стену.

Что-то коснулось её щиколотки.

Легко.

Почти нежно.

Вера вскинулась всем телом и ударила назад пяткой. Попала во что-то мягкое, плотное, тёплое.

Не в мебель.

Не в человека.

По ноге вверх пошла мерзкая отдача, словно она ударила в туго набитый мешок.

Она всё-таки обернулась.

На полу в полумраке лежал кусок тени — гуще темноты, с длинными тонкими отростками. Они медленно втягивались под плинтус, оставляя мокрый чёрный след.

Вера закричала.

Из горла вышел воздух и хрип.

И сразу после этого её дёрнуло назад.

Что-то обвилось вокруг лодыжки.

Резко.

С силой.

Она упала на бок, ударившись скулой о пол. Во рту вспыхнул солёный вкус. В глазах на секунду побелело.

Она попыталась отползти на локтях. Паркет был мокрый. Ладони ехали. Левая нога не слушалась как надо — только волоклась, цепляясь пяткой.

Сзади снова потянули.

На этот раз сильнее.

Майка задралась на спине, по коже прошёл ледяной сквозняк. Потом — нажим. Будто по позвоночнику медленно провели мокрым пальцем.

Вера забилась, лягнула пустоту, попала ступнёй в стену. В подъёме стопы вспыхнуло тупое жжение. Она перевернулась на спину и увидела его.

Оно стояло в конце коридора.

Голова почти под потолком.

Лица не было. Только два тусклых красноватых пятна там, где должны быть глаза. И плечи — слишком узкие, ломаные, как у человека, которого собрали второпях и не проверили, сходятся ли части.

Оно двинулось к ней.

Не быстро.

Как будто знало, что успеет.

Вера поползла назад, помогая себе локтями. Каждый толчок отзывался в ушибленной скуле и в крестце. Нос забился, дышать стало ещё труднее. Она втягивала воздух ртом, и от этого сушило язык и нёбо.

— Мам… — выдохнула она.

Тихо.

Совсем тихо.

Нечто оказалось рядом.

Оно не наклонилось — сложилось вниз несколькими неправильными движениями, как длинный инструмент. От него пахло мокрой тканью, табаком и чем-то сладким, испорченным.

Вера ударила его рукой. Потом ещё раз.

Пальцы будто вошли в ледяную густую воду. Запястье сразу свело.

Тонкая тёмная полоска скользнула по её шее.

Сжалась.

Не до конца. Ровно настолько, чтобы следующий вдох застрял.

Она захрипела, обеими руками вцепилась в эту невидимую петлю. Под ногтями ничего не было, но кожа на шее сразу вспухла горячими полосами. В ушах пошёл тяжёлый гул. Комната сузилась до красноватой точки впереди.

И тут в спальне родителей хлопнула дверь.

Нечто дёрнулось.

Хватка ослабла на долю секунды.

Вера рванулась вбок, ударилась плечом в стену, соскребла кожу на локте и почти вслепую поползла на звук.

За спиной раздался длинный скрип. Как будто кто-то медленно провёл ногтем по обоям.

Она ввалилась в комнату родителей.

Пусто.

Никого.

Только включённый ноутбук на кровати. Таблица на экране. Стакан с недопитым кофе. Пиджак на спинке стула. И открытое окно, хотя на улице был март.

Занавеска шевелилась внутрь комнаты.

Из коридора снова донёсся этот скрип.

Вера забралась на кровать с ногами, как маленькая, и только тогда поняла, что плачет. Не всхлипывает — слёзы просто текут и капают с подбородка на одеяло. Грудь дёргалась сама.

Одной ладонью она зажимала раненое запястье.

Другой держалась за горло.

На простыне рядом с коленом лежал телефон матери.

Экран светился.

На нём было открыто диктофонное приложение.

Шла запись.

Вера уставилась на красную бегущую полоску. Потом нажала воспроизведение.

Сначала был только шорох.

Потом её собственный голос. С кухни. Сдавленный, чужой:

— Не надо.

Пауза.

А потом другой голос.

Низкий. Спокойный. Сухой.

— Я пришёл не за жизнью. Я пришёл, чтобы остаться.

На последнем слове в динамике тихо прошёл какой-то фон — словно далеко-далеко шипела старая запись, и в этом шипении Вере на миг почудилось знакомое:

О, маленькая девочка…

Вера уронила телефон.

Он упал на одеяло почти без звука.

Скрип в коридоре оборвался.

В квартире стало очень тихо.

Потом у самой кровати кто-то выдохнул.

***

Белый свет держался на ней слишком ровно. Не мигал. Не плыл. От этого Вере стало хуже.

Она открыла глаза и не сразу поняла, почему не может нормально пошевелиться. Левая рука была тяжёлой. К тыльной стороне кисти тянуло кожу пластырем и иглой. Во рту стоял сухой вкус металла. Язык цеплялся за нёбо. Губы потрескались.

Она попыталась сглотнуть.

Горло отозвалось болью, будто внутри осталась узкая ссадина.

Рядом кто-то всхлипнул.

— Вера?

Мать сидела совсем близко. Лицо опухло от слёз. Под глазами серели разводы туши. Она держала Веру за пальцы обеими руками — осторожно, как держат вещь, которую однажды уже едва не потеряли.

Отец стоял у стены со стаканчиком кофе. Пиджак был расстёгнут, ворот рубашки сбит набок. Кофе он не пил.

Палата.

Капельница.

Окно.

Тумбочка.

Стул.

Обычный больничный запах: антисептик, пластик, остывшая еда из коридора.

Мир не изменился.

От этого стало особенно пусто.

— Ты меня слышишь? — спросила мать.

Вера кивнула.

В затылке тупо отдало. Кожа на шее натянулась. Под подбородком и сбоку что-то мешало — припухшие полосы, горячие и тугие.

Мать заметила её движение.

— Не трогай, — быстро сказала она. — Там что-то… непонятное. Следы. Врач смотрел. Сказал, пройдёт.

Отец отвёл глаза.

Будто именно это слово было труднее всего.

Вера опустила взгляд на руки.

Запястья были в повязках. Белая марля чуть порозовела в одном месте. На правой ладони тоже был бинт — толстый, неловкий, из-за него пальцы лежали чужими короткими палочками.

Под повязкой на левом запястье что-то шевельнулось.

Не пульс.

Чуть глубже.

Медленнее.

Как будто под кожей время от времени переворачивалась тонкая мокрая нитка.

— Мне холодно, — сказала Вера.

Мать тут же подтянула одеяло выше, поправила край у плеча.

Но холод сидел не на коже.

Он шёл изнутри. По локтю. Под ключицу. По рёбрам. В самые зубы.

Отец прочистил горло.

— Врач сказал, тебе очень повезло.

Неловкая фраза повисла в палате и сразу стала лишней.

Мать посмотрела на него с такой усталой злостью, что он осёкся и замолчал. Потом поставил стаканчик на подоконник. Рука у него дрогнула.

Вера смотрела на них обоих и вдруг видела всё сразу: мать в домашней кофте поверх дорогих брюк, будто она одевалась на бегу; отца с серым лицом, незнакомо старым; синюю жилку у матери на виске; пятно кофе на манжете отца.

Нелепые детали.

Человеческие.

От них стало не легче, а хуже.

Потому что жалко было уже всех.

— Вы приехали, — тихо сказала она.

Мать зажала рот рукой и закивала.

Отец подошёл ближе.

— Конечно, приехали.

Голос у него был хриплый, как будто за последние часы он много говорил и ни разу не сказал то, что нужно.

Вера посмотрела на него. Потом на мать. Потом в окно, где отражалась палата — тускло, как в воде.

И в отражении за спиной отца на миг показалось что-то длинное.

Слишком тёмное для тени.

Оно стояло у самой стены, между стойкой капельницы и дверью, почти сливаясь с углом. Не двигалось. Только чуть меняло форму, как дым.

Вера часто заморгала.

Угол был пуст.

Под бинтом на руке снова дёрнулось — медленно, почти довольно.

— Здесь кто-то был, — сказала она.

Мать сразу наклонилась к ней.

— Только мы. И врач заходил.

— Нет, — сказала Вера. — Здесь был ещё кто-то.

Отец выпрямился.

— Вера, тебе сейчас не надо себя накручивать.

Сказал — и сам понял, что сказал не то.

Это было видно по лицу матери. По тому, как она закрыла глаза на секунду. По тому, как Вера отвернулась к окну.

— Я не накручиваю, — сказала она. — Я его слышала.

И чуть тише, уже почти себе:

— Оно не замолкает.

Мать погладила её по волосам, неловко распутывая слипшиеся пряди.

От этого простого движения в глазах у Веры защипало сильнее, чем от всего, что было раньше. Потому что мать давно её так не трогала. Всё на бегу. Всё потом. Всё после звонка, после встречи, после отчёта.

А сейчас сидела рядом и гладила, как маленькую.

И было уже поздно для этого, но всё равно нужно.

Аппарат над кроватью тихо пикал.

Пик.

Пауза.

Пик.

Потом между сигналами вклинился ещё один звук.

Очень тихий.

Как будто кто-то ногтем провёл по пластику кроватного борта.

Вера дёрнулась.

Мать вздрогнула тоже.

— Что? — сразу спросила она.

— Ничего, — сказал отец слишком быстро.

Но он тоже услышал.

Все трое замерли.

Снова: пик.

Пауза.

И опять этот звук. Чуть длиннее. Царапающий. Не снаружи. Снизу.

Из-под кровати.

У Веры стянуло живот. Ноги под одеялом сами подтянулись ближе. Правая ладонь дёрнулась, и под бинтом остро напомнило о себе.

Отец шагнул к кровати и нагнулся.

— Не надо, — резко сказала Вера.

Он замер.

И тут простыня у её ног чуть шевельнулась.

Совсем немного.

Будто снизу кто-то провёл костяшками пальцев по матрасу.

Мать тихо вскрикнула и отшатнулась вместе со стулом. Стул проскрежетал по полу.

Отец рывком сдёрнул край одеяла.

Под ним были только Верины ноги, больничная рубашка, смятая простыня.

И тонкая чёрная нитка на простыне поперёк её голени.

Нитка шевельнулась.

Неспешно.

Как живая.

Отец ударил по ней ладонью.

На белой ткани остался смазанный тёмный след, будто он раздавил мокрое насекомое.

Когда он поднял руку, след уже впитался в простыню.

Ничего не осталось.

Мать начала плакать без звука — просто открывала рот и дышала коротко, часто, не до конца.

Отец смотрел на свою ладонь.

На линии жизни у него темнела тонкая полоска.

Как след от грязной воды.

Но полоса медленно уходила под кожу.

Вера увидела это первой.

— Папа, — сказала она.

Он поднял голову.

— Не трогай лицо.

Слишком поздно.

Он уже машинально провёл пальцами по губам, по подбородку. Потом посмотрел на руку. На секунду выражение у него стало совсем детским — растерянным и обиженным.

Аппарат над кроватью запищал чаще.

Медсестра вошла почти сразу, толкнув дверь бедром. За ней врач — молодой, уставший, с резинкой от маски на шее. Они начали говорить быстро, по делу, не понимая ещё, что случилось. Мать схватила врача за рукав. Отец отступил к окну, продолжая смотреть на ладонь.

Вера почти не слышала слов.

Потому что под бинтом на запястье движение стало отчётливее.

Не стук.

Не судорога.

Что-то тонкое, влажное, настойчивое продвигалось от руки выше, к локтю.

И с каждым коротким толчком холод внутри распускался дальше, как трещина по стеклу.

Она перевела взгляд на окно.

В отражении палаты, среди суеты, за спиной врача и медсестры, снова стояло оно.

Теперь ближе.

Почти у самой кровати.

Без лица.

С красноватыми точками там, где должно быть внимание.

И в этот раз оно не смотрело на Веру.

Оно смотрело на её родителей.

Она открыла рот. Хотела предупредить. Сказать хоть что-то.

Но из горла вышел только сиплый шёпот:

— Оно пришло не за мной.

Мать не расслышала.

Только наклонилась ещё ближе, вся мокрая от слёз, и стала гладить её по щеке дрожащей рукой.

А в отражении длинная тень медленно подняла голову, будто наконец узнала в этой семье всех по именам.