Читать онлайн "Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера"

Ночь надвигалась с востока ­­– тяжелая, черная, лениво перетекающая через горизонт, словно смола, пропитавшая само небо. За витражным стеклом большого, вытянутого, словно наконечник копья, окна последние лучи заходящего солнца еще ласкали кроны деревьев, но делали это уже без прежнего усердия, будто прощаясь навсегда. Деревья раскачивались, вторя ветру с Тондаллинора, и в этом мерном, колыбельном движении чувствовалось не спокойствие, а скорее покорность перед тем, что неотвратимо приближалось.

Скоро здесь воцарится тьма. Безжалостная мать всех уродливых тварей, что выползают из щелей, когда луна, словно безмолвный свидетель всего того ужаса, поднимается над горизонтом. Она смотрит с засыпанного звездной крошкой неба и думает о чем-то, что ведомо только ей. Может быть, о тех, кто когда-то бродил под её светом и уже не бродит. Может быть, о тех, кто ещё придёт. И ночь эта, тугая, как натянутая тетива, обещала быть самой холодной в уходящем году.

Мекар, местный монах и писарь, сидел в небольшой комнатке, заставленной дубовыми шкафами, чьи створки давно потеряли счёт прожитым годам. Воздух здесь был густым, пропитанным пылью, воском и терпким запахом старой кожи книжных переплетов. Свитки и книги громоздились на полках, на столе, на полу ­­– везде, куда падал взгляд, словно сама комната была не помещением, а гигантским чревом, переполненным чужими мыслями, забытыми судьбами и невысказанными проклятиями.

Мекар смотрел в окно, смиренно наблюдая за наступающей тьмой. Смирение его было, скорее, не от святости, а от усталости. Рука, сжимавшая перо, давно затекла, глаза слипались, а спину ломило так, будто кто-то вбил меж позвонков раскалённый кол. Он уже не переписывал, а просто сидел, глядя, как умирает день. В воздухе, вместе с пылью, витало что-то незримое. Что-то, чего нельзя коснуться, нельзя вдохнуть, что не имеет ни вкуса, ни веса ­­– но оно было здесь. Оно будто стояло за левым плечом. Оно дышало в такт его дыханию. Оно ждало. И в этой тишине, в этой пограничной дремоте между явью и забытьём, на руку писаря упала капля расплавленного воска.

Мекар вздрогнул, чуть не выронив перо. Глаза его распахнулись, по телу пробежала колючая дрожь ­­– не столько от боли, сколько от неожиданности. Он перевёл взгляд на край стола, где в медном, почерневшем от времени подсвечнике догорала старая свеча. Она оплыла, покосилась, и её язык почти не давал света ­­– только багровый, умирающий ореол, в котором буквы на разбросанных свитках казались не написанными, а выцарапанными дрожащей рукой приговорённого. В её стареющем, тёплом свете уже едва читались письмена и Мекару почудилось, что сами слова противятся чтению, сворачиваются, ускользают, как вода сквозь пальцы.

Он ещё раз бросил взгляд в окно: там уже не было ни неба, ни горизонта, только тьма, отдававшая синевой у самого стекла. Он отложил перо, развернул небольшой сверток, лежавший рядом со стопкой не переписанных манускриптов, и достал свечу ­­– желтоватую, тонкую, почти нетронутую, не похожую на ту, старую, что догорала теперь на столе.

Мекар поднёс её фитиль к затухающему огню и в последний миг, когда тьма почти сомкнулась вокруг, новая свеча вспыхнула. Не робко, не вопросительно, а так ярко и решительно, словно в комнату ворвался солнечный луч, проснувшийся среди ночи. Свет окатил стены, шкафы, груды бумаг и на мгновение Мекару показалось, что комната стала больше, выше, просторнее.

Он поставил новое светило в тот же подсвечник, поверх оплывшего воска старого, взял в руки один из свитков ­­– плотный, тяжёлый, с шершавой поверхностью, на которой ещё чувствовались неровности выделки. Затем второй, третий. Пальцы его, узловатые, с распухшими суставами, поглаживали шнуровку, теснёные корешки, края, пожелтевшие от времени. Он разворачивал их осторожно, почти благоговейно, будто вскрывая рану, и каждый раз видел одно и то же: строки, наполненные какими-то звёздами, хладом и пророчествами.

Мекар бегал глазами по строкам, возвращался к началу, пробегал снова ­­– и снова не понимал. Звёзды, чьи имена не выговаривались человеческим языком. Хлад, который не был холодом в привычном смысле ­­– скорее отсутствием всего, что можно назвать жизнью. Пророчества, которые обещали конец, но не уточняли, чей именно. Всё это проведшему весь день в монастырском архиве почти безвылазно казалось бредом. Горячечным, бессвязным бормотанием, случайно затесавшимся меж древних эльфийских текстов ­­– туда, где его не должно было быть.

Мекар был беден. Он попал сюда чудом, по доброте настоятеля, который пожалел грамотного, но нищего монаха и дал ему угол и работу. И теперь Мекар должен был оправдать это доверие­­ – не перед настоятелем даже, а перед своей собственной совестью, которая молчала последние годы, но сейчас, в этой тишине, вдруг заговорила.

Он перевёл томный, воспалённый взгляд на пергамент, что лежал посреди стола ­­– туда, куда периодически что-то выписывал, пытаясь упорядочить хаос. На бумаге поселились витиеватые закорючки, чернильные кляксы, перечёркнутые слова и целые предложения. Строки наезжали на строки, поля были исписаны мелко, нервно, почти с отчаянием. Очевидно, его работа сегодня не была столь успешной, сколь вчера.

Меж тем, на улице давно стемнело. Небо заняла луна ­­– круглая, тяжелая, неестественно большая. Мекару показалось, что она приблизилась к окну, нависла над самым стеклом. Вчера она была меньше. И свет её был другим ­­– не таким холодным, не таким… голодным.

Лунный свет вытеснил пламя свечи, забрался на подоконник, растёкся по столу, по полу, по лицу писаря. В этой бледной, неживой иллюминации комната стала чужой ­­– будто кто-то накрыл её пеленой, под которой всё было тем же, но выглядело иначе. Страшнее, что ли. Казалось, будто кто-то невидимый помогает луне, напитывает её своей волей, и вот-вот этот кто-то сам покажется из-за шкафа, из-под стола, из самой тьмы, что сгустилась в углах.

Мекар покачал головой. Пытаясь стряхнуть наваждение. И снова перевёл взгляд на свитки. И замер.

Оттуда, с пергамента, на него смотрели глаза. Чьи-то глаза ­­– не нарисованные чернилами, не оставленные небрежной кистью иллюминатора. Живые, влажные, с едва заметным движением зрачков. Глаза, которые видели, которые знали, которые смотрели именно на него, прямо в душу. Они были сложены из букв ­­– из тех самых строк, которые он перечитывал сотни раз за сегодняшнюю ночь. Буквы шевелились, перестраивались, складывались в зрачки, в веки, в глубину, которую невозможно измерить.

Мекар хотел отвести взгляд, но не мог.

Вдруг из бумаги к нему потянулись пальцы. Чёрные, как смоль. Костлявые, с узлами суставов, которые проступали сквозь тонкую, почти пергаментную кожу, покрытую письменами. Каждый палец двигался отдельно, с неестественной, паучьей грацией. Они не касались свитка, не рвали бумагу ­­– они вырастали из строк, из промежутков между буквами, из той самой тьмы, что жила между словами.

Они схватили его руку ­­– ту, что держала свиток. Обхватили запястье мертвой хваткой, и Мекар почувствовал не холод, но жар. Пульсирующий, лихорадочный жар, который поднимался по венам к локтю, к плечу, к сердцу. Пальцы сжались, и в тишине комнаты отчётливо послышался хруст ­­– не громкий, не резкий, а какой-то уютный, почти домашний, будто где-то на кухне ломали сухарь. Но Мекар знал: это хрустела кость.

Мекар проснулся.

Свеча, которую он поставил, казалось, лишь мгновение назад, уже догорала. Фитиль утонул в лужице растопленного воска, и пламя билось в предсмертной агонии, то вспыхивая, то почти угасая. Расплавленный воск, чёрный от копоти, медленно скатывался по ножке подсвечника и оседал на запястье писца ­­– там, где во сне его сжимали костлявые пальцы.

Мекар смотрел на это место, не дыша. Воск застывал, стягивая кожу, и на секунду ­­– лишь на секунду ­­– ему почудилось, что под ним проступают тёмные, багровые следы. Чьи-то пальцы. Которые были здесь и которые до сих пор не отпустили. Это был всего лишь кошмар.

Окно снаружи покрылось инеем. Толстым, мохнатым, как старая овчина. Стекло заиндевело настолько, что луна превратилась в расплывчатое, больное пятно. А внутри скриптория стало холодно. По-настоящему холодно ­­– так, что у Мекара заныли зубы, а дыхание вырывалось изо рта маленькими белыми облачками. Холод пробрался под рясу, под рубаху, под кожу. И когда Мекар пошевелил пальцами ног, то не почувствовал их. Только онемение, только пустоту.

Было уже поздно. Он не знал, к чему относилось это «поздно» ­­– к работе, к ночи, к чему-то ещё более важному. Но чувствовал это нутром, позвоночником, тем самым древним, животным чутьём, которое никогда не обманывает.

Мекар кинул пергамент на стол, расправил плечи ­­– позвонки хрустнули, сухо и неприятно, как ломающиеся сучья. «Будь оно неладно», ­­– подумал он, и эта мысль была первой по-настоящему живой за последние несколько часов. Уж лучше по трактирам шляться, чем это… Он поморщился, потёр переносицу. Хотя нет. Тут всё же получше будет. Наверное.

Он кинул последний взгляд на свиток ­­– на те самые строки о звёздах, хладе и пророчествах. Ему почудилось, что буквы дрогнули. Или нет. Или просто свеча догорала, и тени плясали, как пьяные на ярмарке.

Мекар задул свечу. В комнате остался только лунный свет — холодный, безжизненный, разлитый по полу липкими лужами. Он поднялся, еле переставляя ноги ­­– они затекли, одеревенели, и каждый шаг был похож на шаг по острым камням. Ступни шаркали по полу, волоча за собой обрывки пергамента, клочки бумаги, мелкую пыль, что собиралась в комки под подошвами.

У двери он обернулся. Комната в лунном свете казалась чужой ­­– не той, где он провёл весь день, не той, куда его привёл настоятель. В ней было что-то от склепа. Что-то от забытой могилы, где покоятся не тела, а мысли. И это вызывало у Мекара необъяснимое чувство тоски и, почему-то, тревоги. Не громкой, не истеричной. Притаившейся. Которая не кричит, а шепчет.

Отодвинув засов, Мекар вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с глухим, тяжелым стуком ­­– не сразу, а словно нехотя, будто комната ещё надеялась, что он вернётся.

По коридору, залитому тусклым светом настенных свечей, разнеслись шаркающие звуки уходящего вдаль монаха ­­– тихие, сонные, почти призрачные.

В комнате стало мертвецки тихо. Ни скрипа половиц, ни дыхания, ни потрескивания догорающего фитиля. Только хлопья пыли, поднятые шарканьем, медленно кружились в холодном ночном воздухе, переливаясь в лунном свете. И в этом медленном, плавном танце было что-то странное, почти живое. Будто комната выдыхала с облегчением после долгого присутствия чужого.

В этот момент из холодной, вязкой темноты, что клубилась за книжными полками, показалось нечто – неясное, смутное, сотканное из теней и непрошеного присутствия, чего там быть не должно было по самой природе этого мира. И глаза – неестественно светящиеся в этом лунном полумраке. Они упрямо, неотрывно сверлили взглядом свиток. Тот самый, что монах перечитывал снова и снова, сжимая побелевшими пальцами. В этих глазах не было ненависти, не было злобы. Было только одно ­­– холодное, нечеловеческое внимание, будто существо ждало этого свитка не годы, а века.

А через мгновение свитка на столе уже не было. Он просто исчез – между одним ударом сердца и следующим. И вместе с ним ушло и то, что явилось в эту комнату сегодня – в эту безумно темную и холодную ночь…