Читать онлайн "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров"

Вадим проснулся под размеренный храп Евдокии и тихое посапывание кота Василия. На веранде, где он устроил себе лежанку, царил пронизывающий холод — декабрьская стужа без труда пробивалась сквозь старые доски. Обогреватель, что спасал всю осень, сломался, а заказанный конвектор должен был прибыть лишь на днях. Пока приходилось мириться с обстоятельствами: ночами Вадим перебирался в избу, где было тепло, сухо и приятно пахло ароматными сушеными травами.

За окном уже разливался бледный рассвет — тот особенный зимний свет, когда небо на востоке едва розовеет, а всё вокруг ещё погружено в сизые полутени. Вадим поднялся, потянулся, чувствуя, как затекли мышцы после сна в неудобной позе, и решительно распахнул дверь. Ему нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха, смыть с себя остатки тяжёлого сна.

Во дворе царила настоящая зимняя сказка — но лишь на первый взгляд. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставив сделать глубокий, судорожный вдох. Кристально чистый свет лежал на сугробах, превращая их в россыпь крошечных бриллиантов. Но чем дольше Вадим вглядывался, тем больше тревожных деталей подмечал.

Он окинул взглядом дом и похолодел. Стены, ещё вчера аккуратные и побелённые, теперь выглядели так, словно по ним прошёлся разъярённый зверь: глубокие царапины, будто оставленные огромными когтями, тянулись от фундамента до самых окон. Деревянные доски были исцарапаны, местами — почти прорублены. А у западного окна земля превратилась в грязную кашу: будто кто‑то долго топтался на одном месте, размесив снег и глину в липкую жижу. Отпечатки были странные — и человеческие, и звериные… будто чьи‑то босые ноги, но с длинными пальцами и когтями.

Вадим медленно опустился на скрипучую деревянную скамейку, пытаясь унять нарастающую тревогу. Взгляд невольно скользнул дальше — за двор, на просёлочную дорогу. Она тянулась узкой лентой, припорошённая свежим снежком, и казалась совершенно безжизненной. Лишь вдалеке, там, где дорога ныряла в перелесок, виднелись едва заметные следы — то ли лисьи, то ли чьи‑то ещё.

Перелесок стоял тихий, заснеженный, его голые ветви переплетались в причудливый узор, словно чёрное кружево на фоне светлеющего неба. А за ним, в лёгкой утренней дымке, мерцала гладь водохранилища. Вода ещё не замёрзла полностью — тёмные промоины чередовались с хрупкими ледяными заплатками, и от поверхности поднимался едва заметный пар, растворяясь в морозном воздухе.

Всё вокруг было одновременно прекрасно и пугающе. Тишина, которая должна была успокаивать, теперь казалась настороженной, будто природа затаила дыхание, ожидая чего‑то недоброго. Вадим втянул носом ледяной воздух, чувствуя, как внутри растёт холодное, липкое предчувствие нехорошего.

Егоров едва успел сделать шаг к калитке, как сзади раздался издевательский, булькающий смех:

— Здорова следак!

Он резко обернулся. Перед ним стоял сын старосты — но то, что когда‑то было человеком, теперь лишь имитировало его облик.

— Как же хорошо, что мы встретились, — процедил призрак, и его губы растянулись в омерзительной ухмылке, слишком широкой для человеческого рта.

Вадим инстинктивно рванулся к поясу, нащупывая рукоять пистолета. Пусто. «Ну конечно, какой к черту пистолет! Он же как две недели назад уволился из следственного комитета!» - промелькнула мысль. Холодная паника скользнула по позвоночнику.

— Стой! Не подходи! Как ты?… ты же мёртв!?

В ответ — пронзительный, срывающийся на визг хохот, от которого зазвенело в ушах. Существо замерло в полушаге, затем резко вскинуло голову. Глаза — ещё мгновение назад почти человеческие — вдруг выпучились, белки покрылись сеткой кровавых прожилок, а зрачки сузились до тонких вертикальных щелей.

— Конечно, мёртв, — прошипело оно, и голос вдруг раскололся на десятки шепотов, будто внутри него ворочались десятки глотток. — Ты же меня и убил.

Сын старосты пошатнулся, и его тело начало плыть, словно воск под пламенем. Кожа посерела, покрылась бугристыми нарывами, из которых сочилась тягучая, зловонная слизь. Черты лица поплыли, смешались, перетекали друг в друга с влажным хлюпаньем.

Нос втянулся, провалился внутрь черепа, а челюсти вытянулись, обнажая ряды острых, жёлтых клыков, торчащих вкривь и вкось. Губы разорвались по углам, растянулись в вечной оскаленной гримасе, из‑под них свисал длинный язык, пульсирующий, как живое существо.

А потом лицо… изменилось окончательно.

Оно стало лицом водителя, который возил бывшего следователя в деревню «Дымкино» — но не тем, что Вадим помнил, а его чудовищной пародией. Черты исказились, словно отразились в кривом зеркале: глаза ввалились в глубокие ямы. Кожа лопнула в нескольких местах, обнажая розовато‑серую плоть, пульсирующую в такт невидимому ритму.

Рот распахнулся шире, чем позволяли человеческие связки, и из глотки вырвался хриплый, булькающий шёпот, в котором тонули десятки голосов:

— Ишь ты… затем существо клацнуло зубами Клац, клац, клац. И столо это делать с невероятной скоростью.

Существо сделало шаг вперёд, и с его подбородка сорвалась струйка пенистой слюны, зашипевшей на снегу. Пальцы скрючились, ногти вытянулись в чёрные, изогнутые когти, царапнувшие воздух. Оно наклонило голову набок, и шея хрустнула, вывернувшись под невозможным углом.

— Вадимка, а ты убийца. Ты заслуживаешь смерти. Долгой и мучительной!

Вадим в панике стал рыскать по карманам. Он после того случая, никогда и нигде не ходил без оберега. Он знал этот день настанет!

- Не подходи! – закричал Егоров вытянув руку вперед с оберегом в виде косточки обмотанной кожаным шнурком.

Облик монстра вновь содрогнулся, поплыл, словно расплавленный воск на ветру. Фигура затрепетала, размазалась в воздухе — и перед Вадимом возникла Авдотья.

— Мялок, ты чаго это! — проскрипела фигура, и голос прозвучал как скрежет ржавых ножниц по стеклу. Лицо Евдокии выражало ужасающее удивление. Затем оно начало распадаться. Кожа посерела, покрылась сетью глубоких трещин, из которых сочилась тягучая, маслянистая слизь. Черты лица разъехались в хаотичном беспорядке: глаза выкатились из орбит, а затем медленно поползли по щекам, оставляя за собой мокрые борозды.

Рот расползся вниз, стремясь к земле. Нижняя челюсть отвисла, с неё свисали тонкие нити слюны.

— Мялок, зачем ты с бабушкой так? А? — провыл голос, уже не человеческий, а будто сотканный из скрежета и хриплого лая.

На глазах Вадима существо начало трансформироваться в Ырку.

Сначала кожа почернела, затем на ней образовались пузыри которые вздувались и лопались, источая зловонный пар. Из‑под кожи проступили бугры мышц, перекатывающихся, словно живые змеи. Руки искривились, пальцы вытянулись в длинные, когтистые лапы с чёрными, загнутыми когтями, которые царапали воздух с сухим треском.

Голова сплющилась, череп деформировался, лоб выдался вперёд. Уши втянулись в череп, оставив лишь две зияющие дыры, из которых сочился гной. Ноздри расширились, превратившись в две чёрные дырки.

Существо сделало шаг вперёд, и его ноги хрустнули, вывернувшись в суставах под немыслимым углом. Колени согнулись назад, ступни превратились в когтистые лапы, оставляющие в снегу глубокие, рваные следы.

Из горла Ырки вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в окнах. Пасть распахнулась шире, чем позволяли человеческие связки, обнажая двойной ряд острых, как бритва, зубов, покрытых белёсой слизью.

— Ты думаешь, это поможет?

Оно наклонило голову, и шея захрустела, вывернувшись почти на 180 градусов. Глаза, теперь уже полностью чёрные, без зрачков и белков, уставились на Вадима с нескрываемой жаждой. Из‑под губ вырвался клуб дыма, пропитанный запахом тления и разложения.

Каждый вдох существа сопровождался хрипом, будто внутри него ворочались десятки глотток, борющихся за право издать звук. Кожа продолжала меняться — то покрываясь язвами, то вновь лопаясь, обнажая пульсирующую плоть.

Вадим осознал: единственный выход — бежать в дом. Через защиту, что поставила Авдотья, Ырка не пройдет. Мысль вспыхнула в сознании, как искра, и он рванулся вперёд, едва не теряя равновесие. Ноги, словно чужие, не слушались, но страх гнал его вперёд — сквозь колючий морозный воздух.

Он не успел сделать и пяти шагов.

Что‑то хлопнуло ему по спине — будто огромный невидимый кулак. Резкая, обжигающая боль в спине швырнула Вадима наземь. Он рухнул в стылый снег, ударившись подбородком так, что зубы клацнули, а во рту разлился металлический привкус крови.

Он перевернулся, задыхаясь, и в тот же миг понял: это уже не потасовка. Это — бой на смерть.

Нечисть нависла над ним, извиваясь, как сотканная из тьмы и гнили тварь. Её очертания пульсировали, то принимая человеческие черты, то распадаясь на бесформенные.

— Ну, чаво, следак? Твоё последнее дело! — прошипела тварь, и её голос раскололся на десятки шёпотов, каждый из которых вонзался в уши, как раскалённая игла.

Когти — длинные, изогнутые — впились в его шею Вадима. Они не просто рвали кожу: они проникали глубже, будто искали саму суть жизни, пульсирующую в венах.

Дикая, ослепляющая боль пронзила Вадима. Она ворвалась в мозг, как раскалённый штырь. И не была просто физической — она разъедала, выжигала изнутри, заставляя каждую клетку кричать от невыносимого жжения. Вадим заорал — изо всех сил, до хрипа, до разрыва лёгких, но звук его крика утонул в гулком, бездонном молчании, которое окружало их, как могильная плита.

Когти вонзились в живот, разорвав и выпустив, казалось кишки наружу. Монстр взревел, ликуя в дикой агонии жажды человеческой плати.

Вадим чувствовал, как жизнь вытекает из него — капля за каплей, струйка за струйкой, — а монстр всё глубже впивался когтями, выдирая тепло, дыхание, саму память о том, кем Вадим был. В глазах потемнело, мир сузился до узкой щели, где лишь багровые блики плясали на краю сознания.