Читать онлайн "Творцы Талантов"

Солнце чертит круг, и снова чуть короче жизнь, и чуть длиннее тень. Закатные лучи разливались по комнате, антресоль светилась ярче всех — хрустальный сервиз, что остался от бабушки, всюду разбрасывал лучики, пытаясь хоть немного подбодрить Женю. Прежде пустоту молчания заполняло радио, но оно сломалось, а он и рад. Посидеть в тишине не удавалось уже давно.

Больше ничего не осталось, что приносило бы удовольствие. Телевизор, кажется, через экран вытягивал из него последние соки каждый раз, когда Женя устало ложился на диван после работы. Старая игровая приставка давно пылится в шкафу, его синтезатор угрюмо лежит на столешнице — с тех пор, как он переехал, так к нему и не притронулся. Даже несчастный кубик Рубика валяется где-то в ящике, а ведь он так любил его собирать.

Выйдя на балкон, он вдохнул полной грудью. Парящая башня сегодня сияла по-особенному, после дождя ещё не успела высохнуть и, переливаясь, отсвечивала в его окна. Сколько себя помнил, она всегда тут была. Они везде были. Но что это, кто их построил, когда, и зачем — никто не знает до сих пор. Ты просто туда заходишь, а потом выходишь примерно через три месяца, и ты виртуоз своего дела. Она каким-то чудесным образом подбирает тебе талант, и может сделать классного человека из любого бездаря. Бездарь... Именно так Женя сегодня и ощущал себя по сравнению со всеми остальными.

Раздался стук в дверь. Раскатистый. Было подумал, что снова пьяный сосед перепутал дверь, или бабушка Лида своей тяжёлой рукой снова что-то сломала и сейчас попросит починить. На деревянную дверь вишнёвого цвета лился яркий жёлтый лучик, аккурат от глазка до пола, слепил каждый раз при выходе в тесную прихожую. Любопытство потянуло его к двери и Женя, лениво плетясь, подошёл. Щёлкнул замок. Из щели в распахнутой двери показался Вова.

— Жендос, здорова! А чего такой хмурый? Я тебе, вон, гостинцев принёс.

— Из Сочи, угадал? — впуская старого друга, спрашивал он. — Слыхал, ты теперь какая-то важная шишка.

— Можно сказать и так. Ведущий дизайнер в одной конторе. Сам-то как? Рассказывали, у тебя...

— Давай... Не будем. Только-только отошёл от этого.

— Понимаю. Близких тяжело терять.

— Не то слово. Будто того мало было, уволили с работы, сейчас новую ищу.

— Да ну! Они ж не могут по закону!

— Оказывается, вполне себе могут. Бесталанных никогда не жаловали.

Жестом позвав Вову на кухню, он выдвинул табуретку для друга. Подвинув печенья с кружкой недопитого чая, Женя взял урну и аккуратно смёл со стола крошки, ставя по середине пепельницу.

— Я так понял, — закурив, начал Вова, — у Творца ты не был?

— Не был. Честно говоря не думаю, что эта башня мне вообще чем-то поможет. Я изначально в это всё не верил, меня всё время родители уськали, что, мол, вот: "Подрастёшь, тоже сходишь, и будешь зарабатывать так же много, как папа". Ага... Мне это не нравилось. Я учился всему сам, но мысль о том, что я могу разменять жалкие несколько месяцев своей жизни на достаток оставшейся — это очень давило. Нужно ведь просто зайти.

— Ну да, понимаю о чём ты. Я сначала тоже колебался, но в итоге эти месяца пролетели в мгновение ока! По ощущениям всего пару часов от силы пробыл там, а вышел — мастер! Теперь я рисую не хуже лучших художников страны. Интересно, какой бы талант был у тебя...

— Любой. — отрезал Женя. — Я неплохо играю на синтезаторе, неплохо рисую... Да много чего делаю неплохо. Мне этого хватает. Но когда видишь, как другие растут, а сам топчешься на месте, невольно задумываешься о своём месте в мире. Однако, в последнее время я думаю лишь об одном. Имел ли смысл дар, что я не смог найти? Может, и имел. Но ведь с тех, кому дано, и спрос всегда двойной.

Вова чуть поник, упёршись подбородком об руку. Видно, призадумался. Он был хорошим человеком, любил читать книги, и разговоры с ним всегда проходили легко и непринуждённо, Женя не боялся раскрыть перед ним что-то личное, зная, что это никуда не вытечет. Но сегодня что-то в нём было не так. Старый друг казался невероятно далёким от прежнего себя, и одновременно всё тем же, что прежде — прямым, как палка, Вовой, говорящим только то, что думает.

— Может, ты прав. — сказал Вова, затянувшись. — После выхода я уже не чувствую того запала, что был прежде. Фантазии уже особо и нет, вернее времени на неё. Мне просто дают ТЗ, и я ему следую, вот и вся работа. Но это, теперь, хотя бы проще прежнего.

Слушая это, Женя ощутил, что его брови невольно нахмурились, лоб чуть сморщится, словно ему скормили что кислое и недоспелое. Он не мог этого понять. Никак. Что значит "теперь легче"? Разве не сам процесс творения должен быть наградой? Когда тебе нравится то, чем ты занимаешься, результат вторичен, но когда невинное хобби становится работой — стирается грань между тем, что нравится, и тем, что нужно делать. Это хуже всего.

— Всё-таки я не могу, Вов. Я не могу пойти туда просто от того, что у меня всё плохо. Кто я буду, если не решу свои проблемы сам?

— Человеком ты будешь! Мало кому легко, даже если ты не видишь этого. Жизнь такая, понимаешь?

Повисло неловкое молчание. Он знал, что его друг прав. И сам Вова это знал. Но прав был и Женя, и между этих двух правд компромисса нет, и не будет. Или ты учишься сам, годами осваивая что-то, тратя время, нервы и силы, и достигаешь лишь средних результатов, и то если хорошо пойдёт, или ты просто идёшь к Творцу. С большей вероятностью твоим талантом станет то, чем тебе нравилось заниматься больше всего, но это всё ещё лотерея. После башни интерес к творчеству пропадает, судя по слухам — или сам по себе, или такова цена за талант.

— В нашем мире обесценен процесс творчества. — спокойным голосом Женя разогнал тишину. — Для меня в нём больше нет красок. Но это не страшно. Я найду другую работу, где не будут так требовательны.

— Эх... Главное береги себя, ладно? Творчество творчеством, а есть на что-то нужно. Будет славно, если найдёшь для себя что-нибудь, если нет, то звони. Домашний тот же, рабочий сейчас запишу. У нас есть пара вакансий, как надумаешь, подберём тебе что-нибудь. — глянув на часы, Вова встал, поправляя воротник пиджака и галстук. — Ну, мне уже пора, дома Ира ждёт.

— Передавай привет ей.

— Обязательно.

Пройдя в коридор вместе с другом он смотрел, как тот обувается, снова поправляет пиджак, и выходит за дверь. Почти закрыв дверь он обернулся.

— Так что, у тебя есть какой-то план? — спросил он напоследок.

— Никогда не было. Немного прогуляюсь, подумаю, и решу что делать.

Вова одобрительно кивнул, плавно закрыв дверь. Недолго думая Женя вернулся в зал и устало упал в кресло, тяжело вздохнув. Силы были на исходе. Слабость духа ощущалась всеми фибрами души, резонируя с физической усталостью. Приходилось делать усилие даже чтобы глубоко вдохнуть.

Нет денег. Нет сил. Нет мыслей. Есть только сигарета, которая до сих пор лежит последняя в пачке, которую не докурила его подруга. Вон она, прямо на антресоли. У Жени есть традиция выкуривать сигарету каждый раз, когда происходит нечто, после чего его жизнь бесповоротно меняется. Он не знает этого заранее, но момент всегда интуитивно понятен — выбитый в драке зуб, когда его чуть не убили, успешный выпуск из колледжа, свадьба, развод, потеря близких. Сигареты были каждый раз разные, но ощущение одно и то же, что и сейчас его преследует.

Это была лиминальность — он это слово когда-то выучил у Вовы. Чувство застывшего перехода между разными состояниями. Например, когда до самого утра читаешь книгу под чашку чая, и встречаешь рассвет, для тебя в этот момент нет ни вчера, ни сегодня — лишь "сейчас", застывшее в осенних лучах восходного солнца, теплом ласкающих щёки.

Взяв сигарету из пачки, Женя переместился на кухню, поставив её в центр пепельницы, вертикально. Почувствовав блик вдохновения он немедленно взял блокнот с карандашом и сделал быструю зарисовку, но тут же тонкая вуаль идеи растворилась, словно её и не было.

— "Похоже на наш город" — мелькнуло у него в голове, глядя на белую сигарету, возвышающуюся над горстками пепла.

Наконец закурив её, он горько прокашлялся. Уже успел забыть как это. И пока курил её, думал, каким маршрутом пойдёт, чтобы максимально развеяться. Но в голову ничего не шло — хотелось просто бросить всё, и уехать в какой-нибудь забайкальский скит. Но нельзя. Он не выдержит.

Он любил свою родину. Вроде бы. А кого ещё, если не её? А она его, как будто, нет — по многим причинам, от перечисления которых можно сильно устать.

Затушив сигарету о хрустальное дно пепельницы, Женя накинул старую ветровку и вышел из квартиры. Лифт, по обыкновению, стоял намертво, и гулкие шаги по выщербленным бетонным ступеням отдавались в пустом подъезде тоскливым шаркающим эхом.

Улица встретила его прохладным ветром и шумом проспекта. Вечерние сумерки уже начали стирать резкие черты города, погружая бесконечные ряды одинаковых панельных многоэтажек в сизую дымку. Это было то самое время суток, когда дневная суета уже умерла, а ночная тишина ещё не родилась.

Над всем этим великолепием уныния, прямо по оси длинного проспекта, парила она. В сгущающейся темноте гладкий, лишённый единого шва материал Башни начал испускать собственное мягкое, люминесцентное свечение. Она висела в небе гигантским белым крестом, абсолютно чужеродная этому миру грязи, ржавчины и треснувшего асфальта, но при этом безраздельно властвующая над ним.

Женя медленно брёл вдоль серых фасадов, засунув руки глубоко в карманы. Он вглядывался в лица прохожих. Обычные, тяжело ступающие люди, с приятной усталостью на лице. Они несли в позвякивающих пакетах свой нехитрый быт, спеша скрыться в бетонных сотах квартир.

Женя безошибочно узнавал тех, кто уже побывал внутри Башни, это было несложно. Вон прошла молодая женщина с идеально прямой осанкой, каждый шаг был выверен, словно ритм метронома. Модель, наверное. Чуть дальше, у газетного киоска, стоял мужчина в строгом плаще, чей стеклянный взгляд скользил сквозь толпу, сфокусированный на чём-то понятном лишь ему одному. Всех их объединяло одно, они напоминали безупречные детали механизма. Мастера своего дела, навсегда избавленные от мук сомнений. Словом — довольные жизнью. Возможно они такие потому, что ещё не поняли, что больше не смогут удивляться вдохновению, ведь ещё не пережили этого. А может потому, что им именно это и надо было.

Ноги сами принесли Женю к угловому зданию на перекрёстке. Над массивной стеклянной дверью тускло мигала вывеска «Кафетерий». Внутри было почти пусто, лишь за дальним столиком тихо беседовали двое рабочих в спецовках. Пахло свежим кофе и слегка подсохшей сдобой — стойкий, знакомый с детства запах, который сегодня почему-то вызывал лишь тоску.

Женя подошёл к стойке. Сонная буфетчица в накрахмаленном чепце молча пробила чек, и через минуту он уже опустился за свой любимый столик у большого панорамного окна. Пальцы обхватили горячий гранёный стакан в металлическом подстаканнике, но пить не хотелось.

Он смотрел на улицу. Отсюда, из полумрака дешёвой забегаловки, Башня казалась ещё монументальнее. Она мягко пульсировала в ночном небе, манящая и невыносимо правильная, как всё вокруг. Женя вспомнил свой зачехлённый синтезатор. Вспомнил слова Вовы про исчезнувшую фантазию. Вспомнил ту тонкую вуаль идеи на кухне, которую так и не смог удержать в голове.

Здесь, снаружи, он был свободен, но пуст. А там, внутри, среди этого белого света, скрывалось то единственное, ради чего вообще стоило жить. Искусство в чистом виде. Процесс без оглядки на результат. Но всего на три месяца. В среднем.

Из старого подвесного динамика над стойкой тихо лилась музыка. Фортепиано. Идеально выверенный, кристально чистый джаз. Ни одной смазанной ноты, ни одной микросекундной заминки, которая выдала бы живого человека с его сомнениями или дрогнувшим пальцем. Эта музыка была безупречной и оттого абсолютно неживой, как пластиковый цветок на витрине. Наверняка играл кто-то из «выпускников».

Женя машинально начал отстукивать ритм по ребристому краю подстаканника, пытаясь мысленно добавить в мелодию диссонанс. Какую-нибудь грязную, «неправильную» ноту, чтобы музыка задышала. Но воображение буксовало. Мелодия в голове не складывалась.

Он посмотрел на свои ладони, тускло освещенные уличным фонарем. Обычные руки уставшего человека. Его многолетний бунт вдруг показался ему нелепым. Чем он, собственно, гордился всё это время? Тем, что его синтезатор пылится под чехлом? Тем, что он сохранил свою «независимость», потеряв работу и покой? Он берег свой настоящий, человеческий процесс от искусственного вмешательства Башни, но в итоге просто позволил ему сгнить заживо. Он завис между двумя состояниями: уже не творец, но ещё и не винтик системы. Кот Шрёдингера в бетонной коробке панелек. И чтобы узнать, жив он или мертв, коробку нужно было открыть.

«Мама бы обрадовалась», — вдруг пронеслось в голове, и от этой мысли внутри что-то тихо, но отчетливо надломилось. Она ведь так и ушла, до последнего вздоха переживая, что сын не устроен в этом правильном мире.

Женя поднес стакан к губам. Чай давно остыл, отдавая горечью. Если этот мир на девяносто процентов состоит из счастливых, идеальных деталей, то, возможно, быть аномалией — это не дар. Это просто болезнь. И Башня — единственное лекарство. Три месяца. Разве это много за право хотя бы недолго, пускай и под диктовку неведомых сил, побыть в том самом экстазе творения, по которому он так скучал? А что будет потом, когда он выйдет наружу таким же правильным, как Вова — уже неважно. Потому что того Жени, которому было бы не всё равно, просто не останется.

Он полез в карман ветровки, выудил несколько смятых купюр и положил их на стол рядом с недопитым чаем. Выйдя из кафетерия, Женя больше не брёл бесцельно. Он поднял воротник от ветра и зашагал прямо по осевой линии проспекта, туда, где в ночном небе мягко сиял гигантский белый крест, готовый принять ещё одного бездаря.

Дорога заняла не больше получаса. Чем ближе он подходил, тем тише становился город. Шум машин, гул трансформаторных будок, случайные обрывки разговоров — всё это постепенно вязло в плотном, мягком свечении монолита.

Женя вышел на центральную площадь. С земли конструкция казалась ещё более исполинской. Её массивное основание, напоминающее опоры Эйфелевой башни, прочно стояло на граните. А вот основная часть Башни — гигантский гладкий крест — левитировал метрах в пятидесяти над этим постаментом, ничем с ним не соприкасаясь.

Он шагнул под своды основания, остановился в самом центре пустого пространства под аркой и стал ждать. Секунда. Другая. Ветер всё так же гонял по граниту мелкий мусор. Где-то вдалеке просигналила машина. Ничего не происходило. Никакого гула, никаких вспышек.

«Может, она меня не пускает?» — мелькнула тревожная мысль. — «Может, я и правда абсолютно пуст?»

От резкого порыва ветра Женя инстинктивно зажмурился. А когда открыл глаза — площадь исчезла. Шум улицы оборвался, словно кто-то выдернул штекер из розетки. Женя стоял в бесконечном, бледно-ярком пространстве. Здесь не было ни стен, ни горизонта, только ровный, заливающий всё вокруг стерильный свет, от которого не падало теней. Дыхание перехватило. Он резко обернулся, чтобы посмотреть туда, где только что была гранитная площадь.

Свет мигнул. Пространство дрогнуло и схлопнулось в геометрию и перед ним образовалась развилка. Три длинных коридора, уходящих куда-то в бледную пустоту, и на конце каждого — по обычной, ничем не примечательной двери. Женя постоял несколько секунд, переводя взгляд с одной на другую. Правая? Левая? Центральная? Интуиция молчала.

Подошел к двери. Медная ручка приятно холодила ладонь. Женя толкнул её, переступил порог и оказался в абсолютно пустой, небольшой комнате с серыми стенами. Он развернулся и плотно закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Сердце бешено колотилось. Он медленно, словно боясь спугнуть иллюзию, обернулся назад.

Пустой комнаты больше не было. Башня дала ему то, что требовалось.

Это была идеальная, акустически выверенная студия. Вдоль стен тянулись рэковые стойки с аналоговыми синтезаторами — легендарными, редкими, теми самыми, о которых он читал только в старых журналах. Посередине стоял массивный микшерный пульт и концертный рояль с открытой крышкой. Все инструменты были подключены, все лампочки мягко мерцали в ожидании. Воздух пах нагретой электроникой и дорогим деревом.

Это было всё, что существовало в мире для создания музыки, собранное в одной точке пространства. Для него. Женя неуверенно провел рукой по панели ближайшего синтезатора. Затем сел за рояль. Тело казалось удивительно лёгким.

— Ну давай, — прошептал он.

Он занес руки над клавиатурой и взял первый аккорд. Звук разорвал тишину. Он был настолько чистым и глубоким, что Жене показалось, будто он почувствовал его не ушами, а каждой клеткой тела.

Пальцы сами нашли следующую гармонию. Мозг, привыкший буксовать на каждой идее, вдруг заработал с пугающей ясностью. Мелодия, которая годами пряталась где-то на задворках сознания, укутанная в страх и неуверенность, хлынула наружу водопадом.

Он играл. Время перестало существовать, свернувшись в одну тугую спираль бесконечного «сейчас». Стоило ему завершить один пассаж, как воображение уже подкидывало десять вариантов следующего. Он записывал партии, ломал их и собирал заново. Экстаз был всепоглощающим. Женя думал: «Ещё чуть-чуть. Вот сейчас допишу эту коду, и можно выходить». Но за кодой открывалась новая вселенная.

Последний аккорд повис в воздухе студии, медленно, неохотно затухая. Женя выдохнул. Внутри было абсолютно пусто, но это была правильная, счастливая пустота выложившегося до конца творца. Он сделал это. Пора было возвращаться.

Женя встал, подошел к двери, через которую вошел, и потянул ручку на себя. Он шагнул вперед, инстинктивно моргнул, и бледно-яркий свет сменился городскими сумерками.

Он стоял под гигантскими сводами Башни на гранитной площади. Улица встретила его шумом машин и холодным ветром.

— Ну вот и всё, — прохрипел он.

Голос прозвучал странно. Надтреснуто, сухо, словно шелест осенних листьев. Женя попытался выпрямиться, но поясницу прострелило острой, стягивающей болью. Ноги дрожали, а в коленях чувствовалась свинцовая тяжесть. «Наверное, отсидел, — подумал он, тяжело сглатывая вязкую слюну. — Сколько же я там пробыл? По ощущениям — от силы пару часов».

Опираясь свободной рукой о прохладный бетон арки, он медленно, шаркая подошвами, вышел из-под основания Башни.

Воздух по-странному изменился. Исчез тот знакомый, чуть пыльный запах бензина и старого асфальта, к которому он привык с детства. Воздух стал более пресным, чистым, лишенным привычной индустриальной копоти.

Затем — звуки. Проспект больше не гудел монотонным ревом двигателей. Вместо этого над площадью стоял высокий, электрический шелест. Женя поднял глаза на дорогу. Машины, скользящие по идеально ровному, черному как стекло покрытию, больше не напоминали угловатые коробки. Это были обтекаемые, бесшумные капсулы, двигающиеся в пугающе идеальном синхронном потоке.

«Три месяца...» — пронеслось в голове. — «Разве могли они перестелить весь проспект за три месяца?»

Женя повернул голову к бесконечным рядам панельных многоэтажек. Они стояли на своих местах, всё те же серые коробки. Но фасады изменились. Исчезли ржавые потеки под окнами, пропали застекленные вразнобой балконы. Дома выглядели отреставрированными, затянутыми в какую-то матовую, гладкую пленку, а окна светились ровным холодным светом, в котором не было ничего от домашнего уюта старых ламп. Деревья вдоль аллеи, которые он помнил чахлыми саженцами, теперь возвышались массивными темными кронами на уровне пятых этажей.

Тревога, холодная и липкая, начала расползаться где-то под ребрами. Мимо, по гранитной площади, шли люди. Женя попытался всмотреться в их лица, чтобы найти подтверждение реальности. Но они тоже были другими. Исчезла та самая «приятная усталость», исчезли тяжелые походки. Люди двигались быстро и легко. Их одежда — какие-то минималистичные куртки без молний и пуговиц — казалась униформой будущего.

Женя попытался окликнуть проходящего мимо мужчину, чтобы спросить, какое сегодня число. Он поднял руку в призывном жесте. И замер.

Его взгляд сфокусировался на кисти руки, освещенной ровным белым светом нового уличного фонаря. Кожа была покрыта густой сетью глубоких морщин и темных пигментных пятен. Суставы пальцев — тех самых пальцев, что только что виртуозно порхали по клавишам — были чудовищно деформированы. Ногти пожелтели и потрескались. Рукава его старой ветровки, которую он надел «пару часов назад», истлели на манжетах до состояния трухи.

Задыхаясь от внезапной паники, не обращая внимания на боль в суставах, он бросился к ближайшей гладкой поверхности — темной глянцевой облицовке какого-то нового киоска. Приник к ней, жадно вглядываясь в отражение.

Оттуда на него смотрел глубокий старик. С седыми, редкими волосами, впалыми щеками и потухшим взглядом, в котором бился животный ужас.

Мир вокруг не сошел с ума. Он просто закономерно развивался. Башня всё так же равнодушно сияла в небе, принимая и выпуская людей. Для подавляющего большинства прошли обещанные три месяца. Они получили свои выверенные таланты и построили этот стерильный, правильный мир, о котором когда-то так мечтал Вова.

Он хотел поднять руки, чтобы ударить по черному глянцу. Хотел сыграть на нем, как на рояле, хотя бы ещё один, последний аккорд из той великой симфонии, что всё ещё звучала в его голове, но скрюченные, старческие пальцы лишь беспомощно скребнули по поверхности. Талант был при нём. Но времени на него уже не осталось.