Читать онлайн "Ночной разговор"

Ночной разговор

За окном было темно. Поезд Москва - Новороссийск мерно стучал на стыках, иногда покачиваясь, и от этого покачивания дремота наваливалась, но не до конца, а так, полудрема, когда глаза закрываются, а мысли ещё бродят где-то рядом.

В купе было двое.

Тот, что постарше, сидел у окна. Пальто он не снял, так и сидел в нём, старом, тёмном, с потёртыми локтями. Руки сложил на коленях, смотрел в черноту за стеклом. Лица его почти не было видно, только когда поезд проходил мимо редких фонарей на полустанках, на секунду выступали глубокие морщины у рта и светлые глаза с каким-то странным, немигающим взглядом.

Второй устроился напротив, у столика. Куртка на нём была лёгкая, спортивная, на ногах кроссовки, в руках телефон. Он только что перекусил бутербродами, которые купил на вокзале, и теперь листал ленту, иногда пощёлкивая языком.

— Слушайте, — сказал он, отрываясь от телефона. — Вы не спите? А то темнотища, хоть глаз выколи. Давайте свет включим?

Человек у окна повернул голову.

— Включай, — сказал негромко. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой.

Молодой потянулся к выключателю, зажёг верхний свет. Стало уютнее.

— Я Андрей, — представился он, протягивая руку. — В Новоросс еду, в командировку. На завод. Я вообще айтишник, ERP-систему для них настраиваю.

Человек у окна руку пожал, ладонь у него была сухая, твёрдая, пальцы в мелких шрамах.

— Николай Иванович, — сказал он. И добавил, чуть усмехнувшись: — Тоже, можно сказать, в командировку. Только давнюю. Сорок лет уже.

Андрей хмыкнул вежливо, шутит, наверное, дед. Поезд качнуло сильнее, за окном потянулись огни какого-то города.

— А что, — спросил Андрей, чтобы поддержать разговор, — сорок лет, дата круглая. Юбилей прямо. Я слышал, сорок лет вообще не отмечают. Примета такая.

Николай Иванович посмотрел на него внимательно. Глаза у него и правда были странные — светлые, почти прозрачные, и в них было что-то такое, отчего Андрею стало немного не по себе.

— Примета, говоришь, — повторил он. — А знаешь, откуда она?

— Ну... — Андрей пожал плечами. — Всякое говорят. Сорок дней после смерти, опять же. Связь какая-то.

— Связь есть, — кивнул Николай Иванович. — Только не в приметах дело. Сорок в Писании, число особое. Сорок дней потоп длился. Сорок лет Моисей народ по пустыне водил, пока старое поколение не умерло. Сорок дней Христос постился. И сорок дней после смерти, срок, когда душа с телом прощается. Ты в церковь ходишь?

— Ну... редко. На Пасху бываю.

— Понятно, — кивнул Николай Иванович. И после паузы добавил: — Сорок лет считаю. С апреля восемьдесят шестого.

Андрей нахмурился, прикидывая в уме. Восемьдесят шестой — это ж...

— Чернобыль? — спросил он.

— Да.

Поезд замедлил ход, пропуская встречный состав. За окном на минуту застыл пустой перрон с одиноким фонарём.

— Я, тогда как раз в школе учился, — сказал Андрей. — Во втором классе, кажется. Помню, что-то говорили, но смутно. А мать потом долго воду из-под крана боялась пить.

Николай Иванович усмехнулся, но невесело.

— Воду боялись, — повторил он. — А надо было другое бояться.

Он замолчал, глядя в окно. Андрей ждал, но тот молчал так долго, что Андрей уже решил: всё, не захочет говорить. Но Николай Иванович вдруг заговорил сам, не оборачиваясь:

— Ты про звезду Полынь слышал?

— В смысле? — не понял Андрей.

— В Апокалипсисе. Откровение Иоанна Богослова, восьмая глава. «Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить:

— Подождите... Это то, про что в сериале про Чернобыль говорили? Там в конце вроде титры были, что чернобыль — это полынь. Я тогда ещё подумал, красивая метафора. А что, это прям из Библии?

В глазах Николая Ивановича мелькнуло что-то странное, то ли усмешка, то ли горечь.

— Прям в Библии... А ты знаешь, что чернобыль — это не просто название города? Это трава. Полынь обыкновенная. В народе — чернобыльник.

Он полез в карман пальто и вытащил что-то маленькое, сухое. Протянул Андрею.

— Понюхай.

Андрей взял в руки — веточка, бурая, с мелкими засохшими листочками. Поднёс к носу. Запах был странный, горьковатый, терпкий, чуть пряный. Непривычный, но не противный.

— Полынь, — сказал Николай Иванович. — Знаешь, зачем её веками в доме держали?

— Ну... — Андрей задумался. — От моли, наверное?

— От моли тоже. Но главное, от нечисти. Чернобыльник, самый сильный оберег. На Купалу его в кострах жгли, чтобы русалок отпугнуть. Ветки на груди носили, от сглаза. В доме вешали, чтобы ведьмы не зашли. Поверье такое было: встретишь русалку, она спросит: «Полынь или петрушка?» Ответишь «полынь», и она сгинет. Скажешь «петрушка», защекочет до смерти.

Он забрал веточку, положил на столик.

— Тысячи лет эта трава границей стояла. Между миром людей и тем, что за гранью. А в ночь на двадцать шестое апреля восемьдесят шестого чернобыль сгорел. В прямом смысле. Реактор взорвался, и название города, имя главного оберега, пеплом стало. Радиоактивным пеплом.

Андрей молчал. С одной стороны, красивая метафора, да. А с другой, мурашки по коже побежали.

— Красиво, — сказал он наконец. — Но это же... ну, метафора. Авария, техника, человеческая ошибка...

— Человеческая ошибка, — повторил Николай Иванович. — Хорошо. Тогда давай про человеческие ошибки.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— За два года до взрыва, в восемьдесят четвёртом, в Москве, в Курчатовском институте — это институт атомной энергии, физики устроили праздник. Отмечали День физика. Устроили костюмированное шествие. Нарядились кто во что, черти, ведьмы на мётлах, вся нечисть. По стадиону машину возили с надписью «Божья кара». Котёл везли, огромный, с лозунгом «Наш котелок, сильней вари!» В котле академик сидел, полуголый, с рогами. А над всеми транспарант несли «Чёрт с нами!»

Андрей смотрел на него, пытаясь понять, шутит тот или нет. Но лицо у Николая Ивановича было серьёзным.

— И что? — спросил Андрей. — Шутка же. Капустник.

— Шутка, — кивнул Николай Иванович. — Конечно. Никто всерьёз не верил. Только есть вещи, которые шуток не прощают. Обряд есть обряд. Не важно, веришь ты в него или нет. Важно, что делаешь.

Он посмотрел на Андрея в упор.

— Если священника нет, кто может крестить? Любой крещёный человек, в крайнем случае. Даже если он не понимает до конца, что делает. Таинство всё равно совершается. Так и здесь. Они в чёрта не верили, они просто рядились. Но дверь открыли.

Андрей хотел возразить, но почему-то слова застряли в горле.

— А теперь посмотри, кто на том параде был, — продолжал Николай Иванович. — В почётных гостях президент Академии наук Александров и первый заместитель директора института Валерий Легасов. Тот самый Легасов, который через два года возглавит правительственную комиссию по расследованию причин аварии на Чернобыльской АЭС. Тот самый Легасов, который ровно через два года после катастрофы повесится. Потому что, видно, понял, во что играл.

В купе стало тихо. Слышно было только, как за стенкой кто-то храпит да поезд отстукивает километры.

— Вы хотите сказать... — начал Андрей и осёкся.

— Я ничего не хочу сказать, — перебил Николай Иванович. — Я просто факты сопоставляю. Восемьдесят четвёртый — шабаш физиков, призыв «Чёрт с нами!». Восемьдесят шестой — чернобыль сгорел. Трава, что нечисть гоняла, пеплом стала. Защита пала.

Поезд шёл, мерно покачиваясь. За окном уже не было огней, только тьма, только лес, только редкие просветы, где угадывались поля.

— Ну хорошо, — сказал Андрей наконец. — Допустим. Допустим, вы правы насчёт этих... совпадений. Но дальше-то что? Авария, катастрофа, конечно, но мир же не рухнул. Живём как-то.

Николай Иванович посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты когда родился?

— В семьдесят девятом.

— Значит, застал конец восьмидесятых. Чумака помнишь? Кашпировского?

Андрей усмехнулся:

— Мама банки с водой перед телевизором ставила, когда Чумак заряжал. Вся страна ставила.

— А ты задумывался, что это было?

— Ну... — Андрей пожал плечами. — Массовый гипноз. Людям хотелось чуда. Страна разваливалась, неуверенность, неопределенность, а тут по телеку добрый дяденька обещает исцеление.

— Исцеление, — повторил Николай Иванович. — А что такое заговор на воду в народной магии? Порча. Просто названная исцелением. Раньше в деревне бабка-ведунья шептала над ведром, и вода приобретала свойства. А тут, по центральному телевидению, на всю страну, в каждый дом. Раньше за такое сжигали на кострах.

— Да бросьте, — Андрей уже начинал раздражаться. — Ну нельзя же всё подряд в мистику записывать!

Николай Иванович откинулся назад, провёл рукой по лицу.

— После Чернобыля, всплеск оккультизма по всему миру. В девяностых, лавина магических салонов, колдунов, экстрасенсов на каждом углу. То, что было под запретом тысячу лет, вдруг стало нормой. Почему? Потому что рухнул главный оберег. Не только ядерный реактор взорвался, взорвалась система духовной защиты.

Поезд снова замедлялся, подходил к какой-то станции. Андрей глянул в окно, мелькнула табличка, названия он не разобрал, только успел заметить, что перрон пустой и фонарь качается на ветру.

— А распад Советского Союза, — вдруг сказал он. — Это сюда же?

Николай Иванович повернулся к нему. В глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Сюда же. В Апокалипсисе есть образ падения Вавилона. Восемнадцатая глава: «пал, пал Вавилон, великая блудница... ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее». Для многих в двадцатом веке этим Вавилоном была советская империя. Через пять лет после Чернобыля его не стало.

Андрей молчал, переваривая.

— И башни-близнецы, — добавил он тихо. — Я слышал, их тоже с Апокалипсисом связывали.

Николай Иванович кивнул, но как-то без охоты, словно не хотел об этом говорить.

— Одиннадцатая глава. Там про двух свидетелей: «И трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят». Многие толкователи этот город Нью-Йорком считают. Две башни, как два столпа.

Он помолчал.

— А дальше по тексту: «И живущие на земле будут радоваться сему и веселиться, и пошлют дары друг другу». Помнишь, как тогда в арабском мире плясали на улицах? Значит сходится.

Андрей сглотнул. Он помнил тот день, они всем курсом смотрели новости. Казалось, что мир сошёл с ума.

За окном снова была тьма. Поезд шёл, мерно покачиваясь, и казалось, что этому движению не будет конца.

Андрей смотрел на свои руки, потом на телефон. Экран погас, и в чёрном стекле отражалось его собственное лицо.

— А чипы? — спросил он вдруг. — Вот это, кстати, единственное, где я с вами не согласен. Маск, он гений. То, что он делает... Ну да, страшно звучит, но это как с самолётами. Раньше люди тоже боялись летать, думали, что это против воли Божьей. А сейчас, обычное дело.

— Самолёты... — повторил Николай Иванович. — Самолёты — это техника. А чип в башку — это другое.

— Почему? — Андрей даже привстал. — Мозг — это просто нейросеть. Если мы научимся с ней напрямую взаимодействовать, мы выйдем на новый уровень эволюции! Парализованные люди смогут ходить, слепые видеть. Это же благо!

— Благо, — кивнул Николай Иванович. — Конечно. Для парализованных, наверное. А для здоровых? Чтобы силой мысли «Тикток» листать? А потом, чтобы паспорт не забывать? А потом...

Он полез в карман, достал смятую газету.

— Тринадцатая глава. Читал когда-нибудь? «И он сделает то, что всем малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам положено будет начертание на правую руку их или на чело их. И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его».

— Слушайте, — сказал Андрей, стараясь говорить спокойно, — ну это же аллегория! Две тысячи лет назад люди видели, как рабов клеймили, и боялись, что их тоже заклеймят. При чём тут Маск?

Николай Иванович посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты дерзкий, — сказал он неожиданно. — Это хорошо. Ты вот про аллегорию говорил... А я тебе так скажу, пророки писали для своего времени. Клеймо, печать, начертание. Сегодня это чип. Завтра, что-то ещё. Суть не меняется. Суть, добровольный отказ от себя ради того, чтобы иметь возможность покупать и продавать.

Он постучал пальцем по телефону Андрея, лежащему на столике.

— Вот он. Твой первый чип. Только снаружи. А через десять лет будет внутри. И ты сам захочешь. Потому что это удобно. Потому что все так будут. Потому что без него ты — никто.

Андрей смотрел на телефон, и вдруг ему захотелось выкинуть его в окно.

— Вы верите в Бога? — спросил он вдруг.

Николай Иванович посмотрел на него удивлённо.

— Сложный вопрос, — сказал он после паузы. — В церковь не хожу. Не могу. После всего, что видел... Но в то, что всё это не случайно, верю. В то, что есть сценарий, верю.

Он поднял на Андрея глаза, светлые, почти прозрачные.

— В Библии сорок — это всегда срок. И пророк Иона ходил по Ниневии. Третья глава. «И начал Иона ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и проповедовал, говоря: ещё сорок дней и Ниневия будет разрушена!» А они взяли и покаялись. Все, от царя до последнего раба. Постились, в пепле сидели. И Бог пощадил их.

Он сделал паузу. Поезд тронулся, медленно набирая ход.

— От Чернобыля до сегодня — сорок лет. Срок, который Бог дал человечеству, чтобы одуматься. Срок истёк.

Андрей хотел возразить. Хотел сказать, что это всё совпадения, что нельзя так всё упрощать... Но вместо этого спросил:

— И что теперь?

Николай Иванович долго молчал.

— А ты сам как думаешь? — спросил он вдруг.

Он взял свой старый рюкзак, закинул на плечо.

— Мне выходить.

Андрей вскочил:

— Постойте! Но если сорок лет прошло... Зверь уже пришёл? Или только придёт?

Николай Иванович остановился в дверях, обернулся. Свет из коридора падал на его лицо.

— А ты посмотри вокруг, Андрей, — сказал он тихо.

Дверь закрылась.

Андрей смотрел в окно. На перроне маленькой станции, название мелькнуло и пропало, кажется, «Лихая», стояла одинокая фигура в тёмном пальто. Стояла, не двигаясь, смотрела вслед уходящему поезду.

Потом фигура повернулась и ушла в темноту.

Ветер гнал по перрону сухую бурую траву.

Андрей долго сидел, глядя на пустое сиденье напротив. На столике осталась забытая газета. И ещё что-то.

Маленькая веточка. Сухая, бурая, с мелкими листьями.

Андрей взял её в руки, поднёс к лицу. Запах был всё тот же, горьковатый, терпкий, тревожный.

Он открыл телефон, набрал в поиске: «Откровение глава 8 стих 11». Читал долго, вчитываясь в каждую строчку.

Потом набрал: «Иона глава 3».

Потом закрыл телефон и долго смотрел в окно, на чёрные поля, бегущие мимо.

За окном был апрель две тысячи двадцать шестого. Через неделю будет сорок лет.

Веточка всё ещё пахла — горько, терпко, тревожно.