Читать онлайн "Перлы, приколы, афоризмы, и казусы, случившиеся на работе."

Все имена, названия, и фамилии изменены. Любые совпадения случайны. (Ну не могу же я и правда – выставить этих уважаемых людей самовлюблёнными идиотами и безграмотными балбесами… Или – могу?)

То, что мы с родными можем острить, и высказывать «перлы» дома, в кругу семьи, я уже продемонстрировал в предыдущем сборнике «перлов».

Но не нужно думать, что у меня на работе – прям вот всё чётко, серьёзно, хорошо, и безоблачно.

Нет: Театр – это Театр! Особенно такой, как Оперы и балета. И тут невозможно сделать так, чтоб «процесс» работы шёл как на заводе, или фабрике: методично, стабильно, «как положено». Творческие люди, вольно или невольно, дают повод окружающим… Посмеяться! Ну, и себе тоже.

Самым колоритным в плане «перлов» и поводов для смеха, являлся, конечно, наш Главный Режиссёр, Зафаров Ерундин Саратович.

Вот уж в чём человек был твёрдо, железобетонно, уверен, так это в том, что он всегда и во всём прав!

Например, подойдя к одиноко стоящему на переднем плане в углу сцены артисту, во время мизансценной репетиции, он мог свободно сказать:

- Этот, как тебя… Витя! Встань шире!

- Это – как?! Ноги, что ли, раздвинуть?!

- Нет. Грудь выпяти вперёд. Да, вот так, теперь хорошо!

К сожалению Ерундин не отличался и крепкой памятью: почти никого из тех людей, с которыми проработал десятилетия, он не знал ни по имени, ни по фамилии. Поэтому называл условно, например, обращаясь к стражникам-мимансам:

- Эй, Чемберлен! Перейди на другую сторону Трона! Нет, не ты, а вон тот, с усами!

Во время уже оркестровой репетиции, под оркестр, он мог сказать артистам хора:

- Двигайтесь быстрее!

- Не можем быстрее! Тут такой темп музыки!

Тогда Ерундин поворачивается к дирижёру, почтеннейшей солидной матроне, Народной артистке республики:

- Дилбар Гуламовна! Дирижируйте, пожалуйста, быстрее!

Нужно отдать должное её выдержке и чувству юмора. Женщина семидесяти лет не стала ругаться:

- Я не могу дирижировать быстрее! У меня темп прописан в партитуре!

- Кем?!

- Композитором!

- Ну так скажите ему, чтоб изменил на более быстрый!

- Не могу. Он умер ещё в прошлом веке! (Речь о Дж. Верди.)

- Тогда тем более – измените: он же уже не будет против!

Творческая дискуссия всё же завершилась победой дирижёра: она – Народная, а Ерундин к тому времени был только «заслуженным».

В очередной раз Ерундин повеселил при постановке «Самсона и Далилы»: приказал всем «евреям» (Хору), находящимся по либретто в рабстве у филистимлян, петь молитву, стоя на коленях.

Два чудом сохранившихся в хоре еврея подошли и вразумительно объяснили, что не молятся евреи на коленях!

На что Ерундин невозмутимо ответил:

- А мне плевать, как молятся евреи. Пока Я ставлю эту оперу, евреи будут молиться так, как Я сказал!

В этой же опере есть сцена, где поверженного Самсоном предводителя филистимлян его оставшиеся в живых воины уносят за кулисы. К сожалению, Ерундин не учёл специфики этого героя: его играл тоже народный артист, матёрый профессионал, Кыркмас Пухитдинов. Сто сорок пять кэгэ чистого веса.

Поэтому мимансы-воины его на репетициях не уносили – он сам уходил. А вот на премьере случился казус: унести не смогли, а со сцены «мертвого» убрать надо: уже начинается следующая сцена.

Мимансы не растерялись: схватили Кыркмаса за ноги, и уволокли! При этом его «боевой костюм» (Юбочка как у древних римлян!) задралась ему на голову. И половину следующей, лирической, сцены было слышно, как Кыркмас ходит за кулисами, и возмущается! А голос у него звучный: бас же! Так что эффект «лиризма» в следующей сцене уж точно пропал.

Свой махровый непрофессионализм в смысле музыки и её знания и понимания Зафаров ярче всего проявил во время постановки узбекской оперы, «Садокат». (Верность.)

Первый месяц (!) мы все занимались только постановкой первого действия, точнее - его первой (!) картины. Массовую сцену, т.е. кому куда и когда ходить и танцевать на народном празднике Навруз, кое-как удалось наладить. Но в конце этой картины, когда уже нужно было закрывать занавес после десяти минут «бурления и радостного кипения народных масс», музыка закончилась. Ерундин отреагировал:

- И – что?! На этом эта картина кончается?!

На что дирижёр, почтеннейший старец, тоже Народный артист, Фазлетдин Курбаналиев, зная Ерундина, ответил абсолютно спокойно:

- Да. Так написано и в клавире, который я вам дал, и который вы изучали целых три месяца до начала постановки.

Не нужно было ему так говорить: все прекрасно знали и так, что Ерундин не в дружбе с нотами вообще и клавирами в частности. В том числе за это его и выгнали в своё время из театра оперы и балета в Баку. Ну, как выгнали: во время очередной постановки, когда он «распоясался» и наехал на труппу, выдвинув очередные глупые требования для создания «бурления», артисты хора просто подняли его на руки, и… Выкинули в оркестровую яму.

Вот так в ташкентском театре оперы и балета появился молодой, «талантливый и перспективный» режиссёр-постановщик. Оперных спектаклей. Хорошо хоть, что до балетов ему Главный балетмейстер, Иброгим Юнусов, добраться не дал! Сразу понял реальную цену этому «самобытному и талантливому постановщику».

В очередной раз свой вопиющий непрофессионализм и волюнтаризм Ерундин продемонстрировал во время постановки оперы «Аида». Там декорации, нарисованные Главным художником по его указанию, таковые можно было назвать «египетскими» с большой натяжкой: чёрные сетки с наклеенными на них стилизованными иероглифами: не то – действительно египетскими, не то острова Пасхи, не то - китайскими.

Но хуже всего, что во время постановки главной хоровой сцены, когда торжественно и мощно должны звучать гимны восхваления Главного героя Радамеса, вернувшегося домой с победой, хор оказался размещён на станках, в самом конце сорокаметровой в глубину сцены. Разумеется, хор почти не было слышно за оркестром. Главный хормейстер поспешил указать Ерундину на этот факт. На что Ерундин как всегда невозмутимо ответил:

- Да мне всё равно, что они там поют. Пусть хоть вообще не поют – эта сцена целиком должна представлять балет! Они здесь главные!

После чего офигевший хормейстер Зинетдин Туруллаевич даже не нашёлся, что сказать. И сразу пошёл к директору.

Тот, будучи профи, разбирающимся в специфике постановки опер, заставил Ерундина часть хора всё же переместить вперёд: на дополнительно поставленные станки по краям сцены. Звук стал чуть лучше.

Но всё равно на то, что слышно плохо, жаловались и солисты, которые на вступления хора ориентируются, и зрители.

Но переубедить Ерундина не удалось.

Поэтому после его смерти эту позорную и куцую «самоделку» с репертуара сняли.

И правильно сделали. Опера, написанная великим Верди, должна звучать, а не танцеваться!

В продолжение этого рассказа опишу не только Ерундина – случались «приколы» и у других режиссёров, артистов, и дирижёров… Все мы – люди!

Например, во время спектакля «Тахир и Зухра» есть момент, когда главного героя должны заколотить в сундук, и спустить вниз по Сыр-Дарье. (Казнь такая! Теоретически – смертельная, однако ниже по течению его приказывает выудить из воды тамошняя принцесса, (Вот ведь совпадение?!) и, разумеется, тут же влюбляется в него.) Сундук на сцене, народ (хор) на сцене, героиня, местная возлюбленная Тахира, тоже, понятное дело, принцесса – на сцене.

А Тахира – нет!

Ну вот забыл он. Что должен выходить!

Дирижёр, всё тот же Фазлетдин, даёт оркестру знак остановиться, музыка стихает. Я говорю коллегам громким шёпотом:

- Двигаемся! Ходим! Реагируем! Типа – мы в отчаянии и ожидании!

Поскольку я – один из членов Худсовета, все слушаются: начинается этакое брожение масс! Все ходят, друг к другу типа - обращаются, спрашивают что-то (Молча, разумеется!). Главное – динамизм.

Эльдор стоит.

Причём то, как обычно стоит на сцене Эльдор, заслуживает отдельного описания: с выставленной вперёд ногой, руки гордо скрещены на груди, взгляд, как у Наполеона, перед которым лежит поверженная Москва. При этом он не сдвигается ни на миллиметр, что бы ни происходило на сцене.

Подбежав, тихо говорю:

- Эльдор! Не стой! Реагируй!

Эльдор абсолютно невозмутимо отвечает:

- А я – реагирую. Я уже за…бался моргать!

На это я не нашёлся, что ответить. Но тут как раз очень вовремя появился Тахир, таща за собой стражников. (Которым, по-идее, полагалось тащить его!) Фазлетдин махнул палочкой, оркестр заиграл, сцена пошла дальше. Ф-фу-у-у…

В десятые годы этого века приезжий из Ленинграда (Теперь он – Санкт-Петербург!) режиссёр надумал поставить у нас оперу Рубинштейна «Демон».

Но на этой опере словно лежит проклятье: ни на одной оперной сцене она дольше пары сезонов не задерживается. Так случилось и у нас.

Сценическая постановка была очень сложной: петь почти все наши сцены надо в движении, всё время перемещаясь по сцене. Кроме сцены «Ночного лагеря». Там мы поём – вообще лёжа. Ни на репетициях, ни во время прогонов, ни во время спектаклей эту, и следующую сразу за ней сцену (Нападение разбойников) не удалось спеть так, как надо – все сбивались. Потому что музыка рваная, темп всё время меняется, а смотреть на дирижёра невозможно: мы мечемся по сцене, и дерёмся на мечах.

Но это ещё полбеды – в суете зрителю наше пение и не слышно!

А трагическое происшествие случилось примерно на восьмом спектакле: сложное оборудование, вышка, на которую поднимают героиню, Тамару, сломалась, и несчастная женщина рухнула с высоты пяти метров! Сломала ногу. Позже ей удалось отсудить у Театра кругленькую сумму в компенсацию морального и материального ущерба, а спектакль – сразу сняли с репертуара. И больше никто о нём никогда не вспоминал…

Как не вспоминали и о «новой» постановке «Иоланты» в версии Ерундина Саратовича.

Там он довёл сценографию до абсурда и «минимализма»: декорации «сада» и «замка» заменил условными зелёными кубами, а костюмы героев вместо нормальных костюмов средневековой Франции – на вполне современные. Так, главный герой и его друг выходят на сцену в… Обычных тренировочных костюмах! Примерно как Ума Турман в «Убить Билла».

Худсовет, просмотрев контрольный прогон, оперу утвердил… Типа: модерн! Но как только Ерундина через год (В том числе и благодаря этой постановке!) с должности Главного режиссёра сняли, с формулировкой «за профанацию классического оперного искусства!», оперу тоже мгновенно сняли. И планируют вернуться к старым костюмам и сценографии.

Чтоб больше не позориться «модерном».

Разумеется, самые смешные и нежданные казусы происходили во время ёлочных представлений. И это всем понятно: артисты – тоже люди. И традиции «весёлой» встречи Нового Года тоже соблюдают. Хотя это строжайше запрещено. Мы же – на работе!

Так, во время постановки ёлочного варианта «Щелкунчика» лет 25 назад, раздухарившиеся (и принявшие!) не на шутку артисты балета во время хоровода слишком сильно разогнались, и балерина, бежавшая последней, не удержалась: улетела в оркестровую яму!

Балерине, конечно, материально компенсировали – вычли это из зарплаты тех, кто её «разогнал», и из-за кого она сломала ногу. Но оркестровую яму после этого случая на период Ёлок всегда закрывали щитами…

А ещё лет тридцать назад у нас, в силу специфики «изживания традиций неоколониализма и чуждого востоку менталитета» ёлки вообще пытались запретить. Указания поступили с самого верха.

Мы убрали все гирлянды с потолка, украшения из фойе, и ёлки и игрушки в здании - вообще всё убрали отовсюду. А спектакль в тот год показывали про Маленького Мука – как он мотается по пустыням да всяким караван-сараям. Спектакль, если честно, был скучный и бессмысленный – даже не помню, что там происходило. Похоже, он и зрителям не понравился: народу с каждым днём ходило всё меньше… Так что пришлось ёлки на следующий год в репертуар вернуть: потому что именно благодаря им мы выполняли обычно чуть ли не полугодовой план!

Про то, как артисты, и солисты, и артисты хора, путают, что и как они должны делать, или даже забывают вообще про свои выходы, и текст своей партии – можно не рассказывать. Это случается наверняка и во всех других театрах во время Новогодних представлений. Для этого и существует суфлёр. Но у нас – и тут отличились. После ремонта суфлёрскую будку вообще убрали. И теперь по просьбе солистов с обеих концов сцены за кулисами стоят концертмейстеры и хормейстеры, и подсказывают – так, что в зале ну уж точно слышно!

Однако не всегда это помогает. Так, на опере «Омар Хайям». Первая сцена, на базаре, должна показать, какой весёлый и шухарной этот самый Омар, и как мы все, народ, его любим. Однако примерно на втором куплете своей весёлой песни он эти самые слова напрочь забыл. И только ходил от кулисы к кулисе, и всё спрашивал:

- А?! Что?! Как?!

Словом, вся первая, самая «крутая и забойная» сцена сорвалась.

И этот солист - не один такой забывчивый. И всё это логично: никто не в состоянии удержать в голове сольные партии трёх десятков опер, к тому же идущих на четырёх-пяти (!) языках: узбекском, русском, итальянском, французском. И на немецком.

Такое случается и во время обычных спектаклей. И если в балете это не так заметно, если танцор сделал что-то не то, то в опере – ого-го как!

Так, в последней сцене «Трубадура», когда главный герой в ночь перед казнью прощается с жизнью, мы, хор, должны петь молитву: «Мизерерэ».

Трагический, страшный момент. Героиня тоже рыдает.

И тут как назло главный герой, которого играл Рома Датыпов, забывает слова своей арии, и поёт вместо итальянских слов: «А бе-бе-бе! А дыр-дыр-дыр!»

Не сговариваясь все артисты хора перестают петь. И сгибаются и отворачиваются. (А мы стоим на сцене, на высоком станке: не спрячешься и не убежишь!) Потому что ржать в такой момент громко нельзя, а петь по тексту реально невозможно! Смех душит!

Эффект трагизма и драматизма оказался в значительной степени утрачен, потому что зрители – уж точно ржали во весь голос! Мы слышали.

Ну, после этого «Трубадур» тоже сняли. И года через четыре за него тоже взялся Зафаров. Нам тогда понашили «продвинутых» красных и синих костюмов из кожзаменителя, и уже через два года все они превратились в жалкие лохмотья и обноски: словно на сцене не бравые статные воины, а потрёпанные жизнью и многократными поражениями оборванцы…

Но «Трубадур» идёт до сих пор. Потому что костюмы перешили.

Интересна и судьба балета «Легенды древнего Афросиаба» - по сюжету главная героиня, чтоб сделать приятное мужу-султану, нанимает самого продвинутого зодчего, и тот возводит супер-башню. За что она отдаёт ему перстень, подаренный мужем. И на основе этого злобные визири-завистники обвиняют её в измене! Шах не верит её оправданиям, и она убивает себя ударом кинжала.

Всё это понятно тем, кто прочтёт программку, а вот зачем тут почти во всех сценах нужен был хор, то тупо и статично стоящий по краям сцены, то ходящий по сцене «напрочёс», в шикарных, правда, нарядах – никто понять так никогда и не смог. Вплоть до того момента, когда этот спектакль тоже сняли – всего года через два после премьеры. Зато у меня и всех наших сохранились классные фотки – нас в этих шикарных халатах!

Кстати, про театральные костюмы – это отдельная «песня». Хранятся они в подвалах под зданием театра, и их реально – очень много! Потому что одеть надо всех, и – на каждый спектакль: и балет, и хор, и солистов. Так что помещений размером двадцать на двадцать, полностью занятых мощными вмонтированными в стены трубами, на которых и висит всё это добро на стандартных вешалках – более десяти. И то не помещаются. Потому что для новых спектаклей их ещё дошивают – тоже на всех. Плюс ещё смокинги и парадные платья для концертов. И выкинуть ничего нельзя: вдруг Худсовету сверкнёт к какой-нибудь дате какой-нибудь спектакль восстановить!

Так вот: те костюмы, что были пошиты ещё в сороковых-пятидесятых годах, т.е. при дедушке Сталине, сохранились прекрасно! И выглядят – шикарно! Ну а те, что из современных материалов – едва могут прослужить два-три сезона. К концу превращаясь буквально в тряпки…

Хуже всего с учётом менталитета мусульманского государства (Узбекистан) было с костюмами для того же «Самсона и Далилы». Там балерины выступают в последней сцене, где «вакханалия», буквально только в трусиках и лифчике, а артисты хора, изображающие напившихся вина филистимлян, лежат на станках тоже – буквально голышом! Женщины – в прозрачных накидочках, которые ничего, в-принципе, не скрывают, а мужчины – в юбочках, и «кирасах» - безрукавках из мешковины. И нужно признать: вот последняя сцена всегда вызывала у зрителя непреходящий интерес!

В конце мы все, «язычники», глумимся над христианином Самсоном, и танцуем (топчемся!) вокруг жертвенника в центре сцены, распевая гимны в честь нашего божества - Дагона. И вот, когда мы так топтались, в хороводе, с Лёши Карнакова упала юбка. Как раз в тот момент, когда он был спиной к зрителям. Зал выдохнул единодушно: надо было это слышать! Потому что задний «габарит» у Лёши был шестидесятого размера, а под юбочкой оказались необъятные белые (условно!) семейные труханы.

Лёша не растерялся: юбочку подхватил, и боком в кулисы ускакал. И после этого даже то, как Самсон обрушил на головы глумящихся врагов груды камней, тряхнув цепями, которыми его приковали к колоннам Храма, где всё это и происходит, прошло почти незамеченным. Уж больно порадовал зрителя эпизод с кружением вокруг жертвенника и его нежданным финалом…

После страстной мольбы Самсона к Богу, с просьбой вернуть хоть на миг его утраченные силы, и трясением цепей, все филистимляне падают: на колени, на спину, ничком – кто как может, но умереть от «рухнувших» сводов должны все.

Уползая прямо на коленях за кулисы в момент, когда гремит из динамика грохот «падающих камней», темно, и работает стробоскоп, и мимансы, выкидывающие со всех сторон на сцену картонные коробки, окрашенные в серый, я лбом уткнулся прямо в живот нашей хормейстерши – интиллигентнейшей женщины Майи Рихардовны. Она не успела рот раскрыть, чтоб отчитать меня, а я уже приветливо сказал:

- Добрый вечер, Майя Рихардовна!

Пока она а-ля Эльдор моргала, думая, как отреагировать, я быстренько встал и ушёл.

Ну а остальные остались лежать на сцене – когда снова открывают занавес, они должны демонстрировать из себя трупы. И то, как гнев Бога Израилева и вернувшиеся силы Самсона убили всех врагов-язычников!

Как только развалился «единый и нерушимый», этот спектакль с репертуара тоже сняли: очевидно, во избежание порчи нравов…

Шла у нас и «Пиковая дама» - и вполне пользовалась популярностью. Правда, после ремонта театра её уже не восстанавливали: она шла четыре (!) часа, и мало кто из зрителей мог досидеть её до конца: сейчас всем некогда! Время – деньги! Но приколы случались и там: так, во время прощальной сцены Германа и Лизы, «у канавки», Герман должен уйти играть в карты, а Лиза должна броситься в канавку, чтоб утопиться. Ну и ничего у неё однажды не вышло. Потому что в пылу чувств в канавку бросился Герман. И пошёл по ней, «по воде аки посуху». Не растерявшаяся Лиза, поняв, что «утопиться» там не удастся, просто убежала за кулисы.

Во время спектакля «Паяцы», в самый напряжённый и драматический момент, когда героиню уличили в неверности, главный герой, некто Сержантов, вокалист из Каракалпакии, вместо того, чтобы швырнуть в сердцах стол с «курицей и бутылкой» на другой конец сцены, как поставил режиссёр, подойдя, аккуратненько уронил его на пол одним пальчиком.

Ну, тут уж смеялся не только хор, сидящий на скамьях вокруг «сцены» на сцене, а и все зрители. Так что трагедия у нас зачастую соседствует с комедией. Ну, или фарсом…

Потому что вникая в текст некоторых опер, и наблюдая за развитием их сюжета, невольно начинаешь думать, что или автор либретто – идиот, или таковыми он делает своих героев. Сознательно. Чтоб люди не то – повозмущались, не то – прикололись. Лишь бы равнодушными не остались.

Возьмём классику из классик: оперу Верди «Аида».

В её конце конклав жрецов после допроса главного героя – Радамеса – приходит к выводу, что тот изменил стране, и, следовательно, заслуживает самого сурового наказания: его замуруют заживо.

Об этом узнаёт влюблённая в него Аида – служанка дочери фараона.

Ну хорошо, если рассуждать логически, тут масса плюсов: героя не убьют сразу и надёжным способом, а замуруют. Типа – жестоко, чтоб подольше помучился. То есть, он останется жив. На какое-то время – пока не «выдышит» весь воздух из своего склепа.

Казалось бы, всё сложилось удачно! Ты – доверенная служанка дочери фараона Амнерис, и можешь легко позаимствовать любое из её драгоценных украшений, тем более, что вы с возлюбленным так и так собирались бежать из Египта. Ну вот и позаимствуй! И беги из дворца!

И найми за это золото бригаду «чёрных копателей», или просто – землекопов или каменщиков, занимающихся гробницами и склепами. (Благо, мы прекрасно знаем по полностью разграбленным склепам, могилам, и «секретным» камерам в пирамидах, и в долине Царей, что потрошителей могил было так много, что они не пропустили почти ни одного захоронения знатных людей! И Говарду Картеру сказочно повезло с Тутанхамоном.) Как только «закроется камень роковой» над Радамесом, и процессия жрецов и стражников отвалит – приказывай откупорить плиту, доставай любимого, и бегите себе! В Эфиопию, или там куда.

Не-е-ет!

Влюблённая девушка поступает совсем не так, как подсказывает мозг, или что там ей его заменяет. Она руководствуется… Своей Любовью! (Вот, кстати, большой минус в адрес этой самой любви: все измены, разрушенные семьи, несчастье детей и брошенных супруг и супругов объясняют именно ей! Ничего не скажешь: «страшная сила»! Длящаяся пару лет, а жалеть о содеянной дури вынуждающая всю оставшуюся жизнь. Как ни вспомнить Джигарханяна, или Гурченко, или Краско, да и всех остальных деятелей искусства, менявших партнёров как перчатки – «по любви!»)

И Аида делает то, что «приказывает ей сердце»!

А именно: забирается в ту самую гробницу, что приготовлена для её «мачо», и ждёт там, пока его не замуруют вместе с ней! Наверное, для того, чтоб побыстрей «выдышать» весь имеющийся там воздух, и принять пусть мученическую, но глупую смерть, зато – разделив её с любимым!..

С другой стороны, если б в операх не было таких и аналогичных глупостей, они не были бы столь похожи на жизнь.

Например, в опере «Бал-маскарад» в самом её начале хор придворных-просителей ждёт в приёмной аудиенции у генерал-губернатора одной из провинций Америки. И при этом поёт что-то вот такого содержания:

- Спи наш Ричард. Пусть сердце вкушает мирный отдых от дел и забот. Спи спокойно: твой сон охраняет благодарный и верный народ!

Как можно желать ему «мирно спать», если вы ждёте, и пришли – с прошениями, или за распоряжениями и указаниями?! Тогда он должен не спать, а скорее встать, и отдать эти самые распоряжения, и ответить на прошения: для этого же наверняка выделены специальные приёмные часы! А если вы припёрлись не в них – так какого, спрашивается, …рена вы вообще припёрлись?! Только по задумке «гениального» либреттиста, чтоб продемонстрировать зрителю «народную любовь к тирану» как его позже обозначат заговорщики, готовящие политическое убийство «любимца»?

А в финале оперы, где этого самого «народного любимца» убивает приревновавший, и не без оснований, муж, этот умирающий губернатор поёт:

- Прощай, моя… Америка!

Мягко говоря – странно. Что, наши Президенты или премьер-министры, умирая, говорят:

- Прощай, мой Узбекистан!

Или:

- Прощай, моя Норвегия!

Да и любая другая страна, которой руководил этот деятель?!

В опере Бизе «Искатели жемчуга есть и более «весёлые» приколы.

Например, в начале оперы есть сцена, где индийская деревня ловцов жемчуга выбирает себе Мэра. Ну, или начальника местного значения. Это – Зурга. А затем и главную жрицу. Которая якобы должна «пением» охранять их во время сбора раковин. (Сама идея предотвращения нападений акул вокалом кажется притянутой за уши, но – это местные традиции!) При этом она должна оставаться девственницей. В чём она при избрании и клянётся.

Однако! Стоит только вернуться из-за границы её первому ухажёру, обещание оставаться девственницей мгновенно оказывается забытым, и она целуется, и… Но тут бдительные жрецы обнаруживают кощунство!

Расплата за клятвопреступление и совращение – смерть!

Так вот: в финале, когда Мэр Зурга отпускает влюблённых, которых должны казнить путём сжигания на костре, как нарушителей всех местных законов и традиций, он, чтоб дать им такую возможность и отвлечь народ…

Поджигает эту самую деревню, которой руководит!

В результате чего хижины сгорают дотла, и «избиратели» остаются у разбитого корыта. И даже без обеда. Если они, конечно, предполагали съесть нарушителей.

Или вот опера «Дилором». Получившая название от имени главной героини, сладкоголосой юной красавицы. Которую прочат в гарем хана, для услады его слуха. Ну ладно, вот она – на пиру, и «услаждает». Правда, одновременно взор хана услаждает и прелестная танцовщица. И хан настолько впечатлён танцем, что чихал на то, что ему пели, (Что, вообще-то, немудрено: солистка, поющая Дилором, обычно весит под сто двадцать…) и даже встаёт, и даёт очаровавшей его танцовщице выпить из своего персонального кубка, который ему услужливо поднесли прихвостни-слуги, и «обработал» главный визирь. Танцовщица падает замертво, поскольку яд очень быстродействующий. И что же делает хан?

Вместо того, чтоб приказать казнить тех, кто изготовил вино и налил его в кубок, он… Сходит с ума!

Да, парадокс…

Но самое интересное всё же в этой сцене происходит с танцовщицей. Вот она упала. Лежит: типа, мертва. (Хотя всем видно, что после бурного зажигательного танца дышит как паровоз.) И её должны вынести с глаз долой слуги: их играют мимансы. Ну, как они умеют «уносить», вы уже знаете. Так вот: берут они её вчетвером (На всякий случай!). А средняя балерина весит менее 45 кэгэ. То есть – «серны» отдыхают. И в самый ответственный момент, когда отрыв тела от пола состоялся, балерина вдруг оказывается вновь на полу, да ещё так громко бьёт по нему головой, что даже в зале подпрыгнули все зрители! Все, естественно, ржут как кони: зрители, артисты, солисты, балет… Но громче всех – та самая балерина, которую уронили.

Как объяснял потом начальник мимансов, лично участвовавший в «выносе тела», - «выскользнула»!

Что, в-принципе, логично: танцевала же! То есть – потная, а костюм – прозрачная накидочка! – скользкий от этого.

Но самая интересная и весёлая жизнь, конечно, происходит за сценой, вне спектаклей. То есть – в гримуборных, и в коридорах театра.

Широко известен случай, когда один из солистов балета переругался с главным балетмейстером. На творческой, кстати, почве. А на какой-то праздник напился вусмерть, добрался до трансляции, и орал на весь театр:

- Иброгим, сука такая! Я тебя, п…раса с..ного в …опу в…бу! Попадись только!

А поскольку парень он был здоровый, Иброгим предпочёл из здания быстренько слинять, и на своей машине уехать. И оравший солист на следующий же день собирал манатки: его слушал весь театр. Благо, в зрительном зале не слышали: там трансляции нет.

Возможно, во избежание таких случаев после ремонта в театре трансляции… Нет вообще! И теперь все, от хора и балета, и до солистов, к началу действия и на свои выходы – ходят сами. Их никто не приглашает, как положено по многолетним театральным традициям. Мне пришлось даже составить «график выходов басов» для разных спектаклей. И приходили и девочки, и с других цехов – фотографировали его. Потому что удобно.

«Девочки» наши, кстати, прелюбопытнейшие особы. Начать с того, что это – их самоназвание. В эту категорию входят как студенточки-первокурсницы, устроившиеся в театр на подработку и для практики, и освоения репертуара, так и – матёрые профи: пенсионерки под восемьдесят. И кстати: хотя про театр ходят многочисленные слухи, дескать, внутри – этакий вертеп и рассадник разврата, должен разочаровать: за 29 лет работы абсолютно ничего такого не было! Всё вполне чинно и спокойно. У солистов – ну, бывает, интриги, подсиживают друг друга, и сплетни распускают. Но!

Все знают цену этим сплетням, и не доверяют тем, кто их пытается распустить: а таких людей в театре по пальцам одной руки пересчитать, и все их знают. Кстати: при Союзе были в нашей среде и официальные «стукачи». На балансе и театра и КГБ. Но как только «нерушимый» распался, они исчезли: некому стало им платить! А их все знали поимённо, поэтому при них не «откровенничали».

И атмосфера в коллективе стала гораздо чище и спокойней.

Все любят ходить друг к другу в гости. Сидеть, болтать про семью, про политику. Правда, однажды к нам заглянул солист Бурчанинов, во время оперы «Трубадур», а наиболее шустрый и юморной парень из студентов поставил на телефоне мелодию из его арии, которая скоро должна была начаться. И вы бы посмотрели, как этот мужик пятидесяти лет ломанул по коридору «на свой выход»! Потом, правда, чуть не пришиб бедного студента.

Есть у нас в театре, разумеется, и детская студия. Называется она «Солнышко». И многие школьники, дети сотрудников, от семи до пятнадцати лет, после занятий приходят и работают: и на репетициях, и на спектаклях. Но это – отдельная история. Потому что с детьми казусы и проблемы возникают куда чаще, чем со взрослыми. Так, на спектакле «Кармен», где дети подражают солдатам, и поют бодрую песню в темпе марша, не было ни одного (!) случая, чтоб они спели в ансамбле с оркестром. И это – несмотря на то, что перед каждым спектаклем дирижёр приходит к ним, и рассказывает, а затем и раз пять показывает, какой будет темп. То есть – ситуация стопроцентно, как в мультике «Фильм, фильм, фильм»:

- Поняли?

- Да.

- Сделаете?

- Да!

И – всё как всегда.

Но дирижёры не отчаиваются, и продолжают на репетиции перед «Кармен» ходить, и темп показывать, и спрашивать.

А ещё раньше на всех стенах всех коридоров всех шести служебных этажей раньше висели картины маслом. Поскольку наши художники работали на совесть, и к каждому спектаклю рисовали декорации. На основе эскизных картин, написанных главным художником. И вот эти самые картины-эскизы и украшали наши коридоры. И были очень яркие, «в духе атмосферы спектакля», красочные, и выразительные. Их вполне можно было рассматривать, как и само наше здание: историческое наследие!

И после ремонта все они… Пропали. Даже предположить не могу – куда. Хе-хе…

И теперь, после ухода на пенсию главного художника, наши оставшиеся подрабатывают тем, что перерисовывают скачанные с интернета на айфоны картины Мастеров, и… Через знакомых перепродают на нашей «барахолке» - «художественном» базаре – стихийном рынке, традиционно находящемся у ресторана «Зарафшон», в центре города, где можно приобрести всё, что связано с искусством: картины, миниатюры, значки времён Союза, пластинки (Виниловые!), статуэтки, узбекскую одежду, магнитики-«бабайчики», настоящие бусы из полудрагоценных камней, серебряные серьги, кольца, и т.д.

Хуже же всего, на мой взгляд, то, что раньше у нас в «служебной» половине потолки были за три с лишним метра. А сейчас сделали фальш-потолки, «съев» почти метр (!) пространства сверху, упрятав, правда, под них всю электронно-кондиционированную начинку, но до потолка теперь можно достать рукой, а акустика стала даже в репетиционных классах просто ужасной. Впрочем, когда в зрительный зал поставили новые кресла, с мягкими спинками и толстой обивкой, акустика почти пропала и там. И теперь чтоб голос звучал, нужно петь чуть не в два раза громче… Почти как в Новосибирском театре, как рассказывали те, кто там был или выступал.

Вот что бывает, когда реставрацией театра занимаются не профессионалы, а те… Кто на тендере назвал наименьшую сумму ремонта. Который, кстати, длился восемь (!) лет. И кое-что переделывали три раза. И всё равно, почти вся сантехника полетела в первые же два года.

А сам театр при дедушке Сталине в 1947г. пленные японцы возвели за… Три года! И здание снаружи никогда при реставрации или ремонте не трогали: оно прекрасно сохранилось. А вот внутри…

Ладно, не хочу расстраиваться.

Ну а приколы и перлы тут будут происходить всегда! И жалею я сейчас лишь об одном: не записывал того, что происходило, когда оно происходило. А сейчас – забылось. Почти всё, кроме наиболее яркого и прикольного…

Вспомню – напишу продолжение!