Читать онлайн "В ловушке безысходности: я, мама и незваные гости"

В ловушке безысходности: я, мама и незваные гости». Автор — Митрофанова Надежда

Рассказ основан на реальных событиях.

Всё началось в 2015 году. Мы жили в однокомнатной квартире на втором этаже девятиэтажного дома вдоль шумной Волоколамской дороги. Дом был построен в 80-х годах. Под нами долгие годы работала парикмахерская. Но однажды привычный уклад жизни разрушил оглушительный грохот, от которого задребезжали стёкла и затряслась

мебель.

День и ночь стены содрогались от пронизывающего звука дрели. Он проникал в кости, не давал спать, сводил с ума. Казалось, будто кто‑то сверлит прямо в висках.

Мы писали жалобы во все инстанции — в управляющую компанию, в Роспотребнадзор, в местную администрацию. Но ответом были лишь формальные отписки: «проведена проверка», «нарушений не выявлено», «ситуация взята на

контроль».

И вот, спустя месяцы мучений, под нами распахнул двери ресторан «Дедова корчма» — с громкой музыкой, толпами посетителей и круглосуточной работой кухни.

В квартире нас было пятеро: я с мамой, две старенькие кошки — трёхцветная Юлька на счастье, (стерилизованная) и сиамский котик Митька, — а также немолодой пёс по

кличке Стёпка.

Весной, вскоре после открытия ресторана, на крыше появились крысы. Наша лоджия выходила прямо на неё, и мы стали свидетелями их нашествия.

Грызуны сновали вдоль всей большой крыши девятиэтажного дома.

Дом, напоминавший по форме букву Г, стал пристанищем для них: сначала они появлялись поодиночке, потом парами, затем целыми стаями. К осени их количество

выросло до пугающих размеров: они дрались, гонялись друг за другом, а по ночам

устраивали шумные разборки, вороша горы мусора на крыше.

Лоджию мы не застеклили. Во‑первых, не было денег — после переезда из частного дома в Павшино бюджет был скудным. Во‑вторых, мама каждый год выращивала там помидоры, огурцы, лук и редис. Она гордилась своими урожаями, консервировала

овощи на зиму, а летом угощала подруг и родных.

Мы переехали сюда из частного дома и хотели сохранить на лоджии атмосферу сада — с деревянными ящиками, зелёными побегами и запахом земли. Но теперь этот уютный уголок стал воротами для нашествия.

Однажды холодным осенним днём я вернулась домой после выступления. Тогда я работала как ИП — артистка, композитор, поэт, музыкант, певица. Выступала в Центрах социального обслуживания, на корпоративных праздниках, записывала на студии песни собственного сочинения.

Зайдя на лоджию, я застыла в ужасе: там копошились около сорока крыс. Они прогрызли отверстие снизу и забрались внутрь, спасаясь от холода. Одна сидела на

ящике с засохшими стеблями томатов, другая грызла край старого пледа, третья

тащила к дыре газету.

Мы с мамой взялись за дело: замазывали щели цементом, особенно тщательно — в комнате. На кухне было сложнее: мешала плита, за которой невозможно было нормально заделать щели. Под пианино и гардеробом тоже остались лазейки — мы затыкали их тряпками, пропитанными цементом и горчицей, но крысы находили новые пути. Маленькая крыса снаружи упорно грызла замазку, пытаясь проделать дыру в раме. Её глаза блестели в темноте, а зубы скрипели по дереву.

Управляющая компания, получив очередную жалобу, просто замуровала снаружи лоджии щель, через которую грызуны попали к нам. И вот теперь они оказались заперты и начали прогрызать дыры под полом и в стене на кухне. Ночью мы слышали, как они скребутся за обоями, шуршат в вентиляционном отверстии, падают с потолка на шкаф.

Наша трёхцветная кошечка, которой было 18 лет, заболела — у неё появилась опухоль на глазу. Она стала вялой, почти не играла, пряталась под кроватью. Словно не выдержав всего происходящего, зимой она умерла. Вскоре за ней ушёл и 15‑летний кот, вероятно, от инфаркта — он просто клубочком лёг на стул и не проснулся. Остался только пёс Степан, который день и ночь лаял на крыс, хозяйничавших в нашей квартире. Его лай стал хриплым, нервным, он то и дело бросался к стенам, пытаясь

достать невидимых врагов.

Мы не знали, что делать. Травить грызунов было нельзя: от десятков мёртвых тел пошёл бы невыносимый запах, да и нам было их жалко — они ведь просто искали тепло и еду. Тогда я придумала ловить их большой клеткой. Я подвешивала на нитке с резинкой сыр, а нитку привязывала к дверце. Замок в виде перевёрнутого знака вопроса, падая, захватывал клетку, не давая крысе выбраться.

Сначала мы ловили их и выпускали на улицу по вечерам, чтобы никто не видел. Но однажды ночью, выйдя с клеткой во двор, я заметила странного мужчину в тёмном пальто — он стоял у подъезда и следил за мной. Я испугалась и поспешила обратно.

К тому же наступила зима 2016 года с её лютыми морозами. Мы решили оставить пойманных крыс в квартире — как доказательство того, с чем нам пришлось столкнуться. Поставили клетки на стиральную машину в ванной, кормили их остатками еды, давали воду. Некоторые стали почти ручными: узнавали нас, брали сыр с руки.

Прошло десять лет. Наступил 2025 год. В клетках у нас уже сто крыс. Среди них появились любимчики. Поток новых грызунов не прекращался, и ловля стала моей неоплачиваемой работой.

Я изучила их повадки. Уход за сотней крыс превратился в чёткий распорядок дня, почти как работа на заводе.

Утро начиналось с уборки клеток: я надевала резиновые перчатки, выгребала опилки с разорванной бумагой рекламы из магазина, промывала поддоны горячей водой с

содой. На это уходило не меньше двух часов — клетки стояли в ванной и даже на

кухне вдоль стены.

Потом кормление: я варила кашу из круп (рис, макароны, гречка) , добавляла тёртые овощи и немного варёной курицы.

Я разговаривала с ними, пока убирала клетки: «Ну что, лапочки, доброе утро? Кто сегодня будет хорошим мальчиком и не будет драться?» Они прислушивались,

шевелили усиками, а самые смелые протягивали лапки через прутья — просили

угощение.

Иногда я садилась рядам с клетками и просто наблюдала: как они умываются, как играют, как спят, сбившись в кучку. В эти минуты мне казалось, что они понимают меня лучше, чем многие люди. Что они знают — мы не держим их в плену, а защищаем. От холода, голода, от того мира за окном, где их бы просто уничтожили.

Каждый день я приучала их к голосу: некоторые стали узнавать меня: когда подходила, подбегали к решётке, вставали на задние лапки. Одну серую с чёрными глазами я даже научила брать еду с ладони. Она осторожно забиралась на мою руку, хватала кусочек и убегала — но потом возвращалась за добавкой.

А ещё я научилась стричь им зубы — не ножницами, конечно, а когтерезом для когтей у кошек. Держала аккуратно, успокаивала: «Тише, тише, сейчас всё закончится». И они верили. Доверяли мне настолько, что позволяли это делать.

Стрижка зубов стала ритуалом: я держала дрожащее тельце, чувствовала, как быстро бьётся крошечное сердце, и шептала: «Тише, я здесь, чтобы тебе помочь».

Раньше я видела в них только угрозу: они разрушали наш дом, пугали маму, сводили меня с ума. Я тратила дни, чтобы поймать их, выгнать, остановить их нашествие.

А теперь смотрела на крыс в клетках — на их блестящие глаза, на то, как они аккуратно берут еду с ладони, — и осознавала, что они тоже просто хотели выжить.

Как и мы с мамой.

Кроме заботы о крысах нам приходилось не меньше заботиться о старом псе Стёпке, которому было 16 лет.

Последние два года жизни нашего пса Стёпки дались нам нелегко. Сначала у него начали подгибаться задние лапы — он спотыкался на ровном месте, а однажды даже

упал, пытаясь запрыгнуть на диван.

Нам приходилось его закидывать на кровать.

Каждый день начинался с массажа лап: я садилась рядом, брала его тяжёлую лапу в руки и медленно разминала мышцы от бедра к подушечкам. Он тяжело дышал, но терпел, иногда тихонько вздыхал, будто благодарил.

Кормить его стало сложнее — он уже не мог стоять у миски. Я ставила еду на низкий табурет, а если он не дотягивался, садилась рядом и давала кусочки с руки.

Приходилось часто обтирать его влажной тряпкой, сам он уже не мог за собой

ухаживать.

Иногда по вечерам мы выходили на улицу. Я несла его на руках до скамейки у подъезда, сажала рядом и говорила: «Ну, дружище, насладись прогулкой». Он тихо сопел, иногда пытался махнуть хвостом — и этого было достаточно.

Его лапы уже не держали тело, и я делала ему «дорожку» из подушек от подстилки до двери — чтобы он мог ползти, если захочет сменить место. А когда он совсем ослаб, стала носить его на руках: одной рукой под грудь, другой — под задние лапы. Он клал

голову мне на плечо и закрывал глаза — так мы сидели часами.

В его последние дни я кормила его с ложки — крошечными порциями. Он почти не глотал сам, и мне приходилось аккуратно нажимать пальцем на щёку, чтобы помочь.

Но он ел — ради меня. И я улыбалась сквозь слёзы, шепча: «Хороший мальчик, хороший..»

Однажды я нашла в шкафу его старый ошейник с колокольчиком — тот самый, который звенел, когда он бежал ко мне навстречу. Надела его на шею Стёпке, и он вдруг слабо вильнул хвостом. Колокольчик тихо звякнул — так же, как десять лет назад. Я засмеялась и заплакала одновременно.

Мама любила его выгуливать. Прогулка с ним по улице давала возможность насладиться красотой природы и вспомнить, что жизнь состоит не только из хлопот. Он шёл рядом, иногда останавливался, чтобы понюхать что‑то особенно интересное, а потом снова догонял маму. Она смеялась: «Ну куда же ты убегаешь, старичок? Мы

же не торопимся».

Она всегда выбирала одну и ту же дорогу: сначала вдоль дома, мимо клумб, потом — через арку к дороге, где росли клёны.

«Помнишь, Стёпка, — шептала она псу, — как ты тут гонялся за бабочками? А вон там,

у песочницы, ты впервые увидел кошку и так испугался, что залаял на весь двор, а

потом спрятался за мной…»

Стёпка так любил прогулки, что когда брали поводок лизал руки и поводок. А когда выбегал на улицу, то радуясь растущей траве окунал в неё свою мордочку.

.

В последний месяц он почти не ел. Я варила ему куриный бульон, процеживала через сито, добавляла перетёртое яйцо. Он делал пару глотков и закрывал глаза. Мы с мамой гладили его, шептали глупости — о том, что весной мы снова пойдём в парк, что он ещё побегает за бабочками. Он не верил, но слушал. И это было главное.

Каждое утро начиналось с вопроса: «Что я могу сделать сегодня?» Не для себя, а для больного пса и сотни крыс. Псу я помогала поднять голову, чтобы он мог попить.

Перевернуть на другой бок, чтобы не затекали мышцы и не было пролежней.

У крыс убраться в клетках, почистить поддоник, налить свежей воды, посмотреть кому

нужна помощь.

Дни шли серые, унылые, похожие один на другой. Но в этой монотонности крылась особая ценность: забота о тех, кто зависит от тебя.

За это время мама сильно постарела, стала плохо двигаться. Её руки дрожали, спина согнулась, а глаза потускнели. Весной у неё появилась одышка с клокотанием и бульканьем внутри.

Однажды мама с трудом села за обеденный стол — я буквально поддержала её под

локоть, она сделала несколько коротких, хриплых вдохов.

— Я дышу, как твои больные крысы, — сказала она тихо.

Я поставила перед ней чашку тёплого чая и села напротив.

— Помнишь Ваську? — спросила я. — Он так же хрипел, еле дышал. Но мы его выходили. Я давала ему отхаркивающее — капала из шприца без иглы, по капельке. И аспирин для сосудов — совсем чуть‑чуть, разведённый в воде. Он сначала морщился,

а потом начал тянуть — медленно, осторожно.

Мама подняла на меня глаза, в них мелькнула искра интереса.

— И что дальше?

— А дальше он стал дышать ровнее. Я грелку под клетку ставила, чтобы ему было тепло, и разговаривала с ним: „Васька, давай, держись, ты же сильный“. И он прожил ещё полгода. Для крысы, которая живёт три года, это как для нас двадцать лет. Целая

жизнь.

Она вздохнула, но в этом вздохе уже не было отчаяния.

— Значит, и у меня есть эти двадцать?

— Больше, мам, — я накрыла её руку своей. — Гораздо больше. Давай просто поедим, а потом я дам тебе лекарство — такое же, как Ваське. Я капнула ей в чай отхаркивающую шепучку, потом дала таблетку аспирина, помогла дойти до дивана, укрыла пледом. Положила руку ей на грудь, чувствуя неровный ритм сердца под

пальцами.

— Дыши, мам, — шепнула я. — Просто дыши. Мы справимся. Шаг за шагом.

— Только не звони скорой, — прошептала она, закрывая глаза. — Я боюсь. — Хорошо, мам, не буду. Пока не буду. Но если станет хуже, мы что‑то придумаем.

Вместе.

Я включила на телефоне инструментальную композицию — светлую, энергичную, жизненную. На экране заиграли кадры: горные реки, цветущие луга, стаи птиц над

морем.

Мама приоткрыла глаза, улыбнулась было, но тут же её лицо исказилось. — Как же так… — прошептала она. — Всё такое яркое, живое… А мы тут…

Я хотела что‑то сказать, успокоить, но слова застряли в горле. Слёзы хлынули сами

собой.

Мама протянула руку, сжала мои пальцы — и я увидела, что и её глаза наполнились

слезами.

— Прости, Наденька — всхлипнула она. — Я не хотела тебя расстраивать… — Нет, мам, — я сжала её руку в ответ. — Ты всё правильно сказала. Просто… так больно это видеть.

Мы сидели молча, слушая весёлую мелодию, которая теперь казалась издевательством. Кадры сменялись: солнце, цветы, реки — а мы всё сидели, обнявшись, и плакали.

Наконец мама тихо произнесла: — Может, выключить?

— Да, — я кивнула, глотая слёзы. — Давай выключим.

Лечение не помогало так, как хотелось. Гораздо позже я узнала, что у неё была сердечная недостаточность от перенесённого на ногах инфаркта.

Когда мама уже не могла спать из‑за одышки, мы вызвали скорую. Её поместили в

реанимацию, а через два дня перевели в хирургическое отделение.

Придя туда, я увидела её лежащей горизонтально — положение, недопустимое при сильной одышке. Она задыхалась, её губы посинели, а пальцы судорожно сжимали простыню. Я подняла изголовье кушетки, дала попить «Чудо‑молока» через трубочку. Мама, немного отпив, прошептала: «Ищи главного».

Я ворвалась на совещание к главврачу, кричала, почему её держат в горизонтальном положении, почему не дают сосудорасширяющие и бронхорасширяющие препараты. Голос срывался, руки тряслись, слёзы катились по щекам. Маму перевели обратно в реанимацию. Вечером меня пустили к ней: она сидела полусидя в кислородной маске и спала. Дыхание показалось мне ровнее. Я не стала будить её и ушла с надеждой на

выздоровление.

Утром мне позвонили и сказали: «Мама умерла…»

Я написала жалобы во все инстанции — безрезультатно. Никто не обратил внимания на то, что её держали в недопустимом положении, что не были проведены нужные процедуры. Одни отписки. Подала заявление в суд о халатности врачей, но процесс

затянулся..

После похорон всё вокруг потеряло смысл. Я ходила по комнатам и ловила себя на мысли, что жду: вот сейчас мама окликнет меня из кухни и позовёт обедать, или заметит, что я опять забыла надеть шарф, или когда уходила крикнет в след: осторожно через дорогу... Но тишина была абсолютной — такой, какой не было даже в самые тихие ночи, когда ещё крысы не скреблись за стенами.

Раньше я мечтала о тишине, а теперь она давила, будто «могильная плита».

Я смотрела на крыс в клетках — на их блестящие глаза, на то, как они аккуратно берут

еду с ладони, как пьют воду из своих ладошек, как подняв хвосты подпрыгивают на

одном месте, радуясь лакомству.

Я перестала считать их врагами. Теперь они — часть этой истории. Не самая светлая, но честная. Как напоминание о том, что даже в самой тёмной ловушке можно найти

место для сострадания.

Сейчас со мной живут уже 70 крыс. Поток грызунов неожиданно прекратился — видимо, повлияли мои жалобы. Да и они стали стареть в клетках...

Старый пёс Степан умер. Он прожил 16 лет, и последние дни я носила его на руках к миске с едой и водой, потому что он совсем не мог двигаться..

Теперь в квартире тишина. Никто не скребётся в стенах и полу. Окна и двери лоджии открыты нараспашку. С улицы доносится запах цветущей сирени.

Жаль, что мама не дожила до этого момента, когда ночью можно спокойно спать, не

слыша шороха и скрежета.

Иногда я включаю магнитофон с её любимыми песнями, наливаю чай и смотрю в окно.

Крысы сидят в клетках, тихо перебирают лапками, и мне кажется, что они чего ждут, может прощения или просто конца этой долгой истории с трагическим финалом.

Наступила тишина, в которой никогда не прозвучит мамин голос. И я понимаю: эта тишина — не отсутствие звука. Это новая форма её присутствия. Она теперь во мне — в моих мыслях, в моих решениях... В каждом моём шаге, в каждом вздохе — частица

её силы!