Читать онлайн "Список последних желаний"

Серая вода стекала с козырька навеса ровной, монотонной струной. Алиса сидела на самой верхней скамейке пустого школьного стадиона, поджав ноги в мокрых кедах и обхватив колени руками. Кеды промокли насквозь еще полчаса назад, когда она перебегала от школы до трибун под внезапно хлынувшим ливнем. Но возвращаться домой совсем не хотелось. Домой вообще не хотелось последние два месяца.

Отсюда футбольное поле внизу казалось огромной лужей, в которой отражалось тяжелое свинцовое октябрьское небо. Тучи ползли низко-низко, цеплялись за верхушки голых деревьев и от этого казалось, что небо вот-вот рухнет вниз и накроет промозглым серым одеялом. Капли звонко барабанили по козырьку. Иногда ветер задувал под навес. Тогда холодные брызги попадали на лицо, смешиваясь с теми, что и так уже текли по щекам.

Она ненавидела октябрь.

Нет, вру. Она ненавидела всё. Но вот октябрь — особенно. Потому что ровно два месяца назад, в середине августа, когда еще пахло созревшими яблоками и нагретым асфальтом, папа сказал ту самую фразу: "Доченька, мы с мамой решили пожить отдельно".

Он сказал это так легко, как бы между делом, будто сообщал о переносе выходного с субботы на понедельник. Словно это не разрывало её мир на "до" и "после".

Она тогда, как обычно, сидела на подоконнике в своей комнате, болтала ногой и листала ленту в телефоне. Августовское солнце золотило пылинки в воздухе, из открытого окна тянуло нагретой травой и цветами с клумбы. Папа зашел, сел на край ее кровати и... сказал. Просто сказал.

До Алисы даже не сразу дошел смысл сказанного. Она кивнула, как если бы речь шла о том, что ужин сегодня без нее. Без нее и ладно, не очень-то и хотелось.

А когда дошлоо, было уже слишком поздно что-то говорить. Папа уже вышел из комнаты, из коридора доносились приглушенные голоса родителей. К ее удивлению спокойные, деловые, без истерик. Они все уже давно решили. Без нее.

Алиса уткнулась лбом в колени и закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли картинки: папины руки, когда он учил ее кататься на велике, мамин смех на кухне по утрам, воскресные обеды, когда они втроем сидели и смотрели тупые комедии. И никто тогда не утыкался в телефоны.

Исчезло всё. Не за один день, конечно, формально они еще жили вместе первую неделю. Но с каждым днем становилось яснее: это конец. Папа спал в гостиной на диване, мама перестала готовить завтраки, а разговоры за ужином превратились в сухое "передай соль".

А уже в сентябре папа съехал. Собрал чемодан, всего один, хотя прожил в этой квартире пятнадцать лет и ушел. Обещал, что будет видеться с ней по выходным.

Первые две недели она ждала этих выходных, как чуда, как манны небесной. Сидела у окна, высматривала его машину. А когда он приезжал, они шли в кафе, ели мороженое (хотя сентябрь уже был холодный), папа ровно, без эмоций интересовался делами в школе. Спрашивал так, будто пытался заполнить чем-то неловкую тишину. А потом отвозил обратно, чмокал в лоб и уезжал. И она снова оставалась одна в квартире одна. Мама теперь работала по вечерам и приходила затемно.

Капли стекали по стеклу телефона, который Алиса сжимала в руке. Экран погас, но она не включала его. Все равно смотреть было нечего. Лента была наполнена фотками счастливых людей, которые ходили в кино, обнимались, смеялись. Одноклассники выкладывали истории с уроками, с домашки, со своими домашними питомцами, с тупыми приколами. Алиса полистала, чувствуя, как внутри разрастается что-то тяжелое и холодное.

Зависть? Нет. Скорее, ощущение, что она смотрит на чужую жизнь через толстое стекло, а сама осталась где-то по ту сторону, под дождем, на пустом стадионе.Невидимая и никому не нужная.

Она подняла голову и посмотрела на небо. Дождь и не думал заканчиваться. Серые тучи нависали низко, давили, казалось даже дышать становилось все труднее.

Телефон завибрировал. Алиса глянула на экран. Мама. Сбросила. Через минуту снова вибрация. Опять мама. Алиса засунула телефон в карман и уставилась на поле внизу.

Возвращаться совершенно не хотелось. Дом перестал быть домом. Теперь это была просто квартира, где пахло мамиными духами и одиночеством. Где на кухонном столе лежала записка: "Еда в холодильнике, разогрей сама". Где по вечерам было так тихо, что было слышно, как тикают часы в прихожей.

Алиса посидела еще немного, считая удары капель о козырек. Досчитала до семидесяти семи. Сбилась, когда несколько капель выбили дробь одновременно.

Алиса встала, поежилась от холода и медленно побрела вниз по мокрым ступенькам. Выхода-то не было. Придется идти домой. Снова делать вид, что все нормально. Снова жить дальше в этом новом мире, где больше не было "мы", а было только "я" и пустота, которую ничем было заполнить.

Алиса тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания. Мокрые пряди темно-русых волос хлестнули по щекам, оставив мокрые холодные следы. Но она не заплакала. Она вообще разучилась плакать где-то на третьей неделе сентября, когда поняла, что слезами горю не поможешь. Ну не работают слезы и вме тут.

Мама не перестанет смотреть сквозь неё, уставившись в телевизор. Папа не вернется, даже если она прорыдает всю ночь напролет. И одноклассницы в новой школе не перестанут шептаться за спиной.

— Эта новенькая? Странная какая-то.

— Ага. Всегда молчит.

— Наверное, воображает.

Алиса вспомнила эти шепотки за сриной и криво улыбнулась.

Она нисколько не воображала. Ей просто было не о чем с ними говорить. Они только и могли обсуждать лимитированную коллекцию теней для век или то, как круто Соболев из параллельного класса забил гол на прошлой неделе.

Соболев этот, кстати, даже не забивал. Алиса случайно видела тот матч на физре. Он просто подставил ногу, а мяч залетел сам. Но попробуй объясни это девчонкам, которые смотрели на Соболева так, будто он пятнадцатилетний Месси.

Алиса думала совсем о другом. О том, как это просыпаться и не слышать, как папа гремит чашками на кухне, насвистывая старые мелодии, которые она помнила с самого детства. Кажется, это было что-то из советских фильмов, папа любил их напевать по утрам, когда думал, что никто не слышит. При желании она могла поддержать его, исполнить любимыц мотив свистом.

Теперь по утрам было тихо. Очень тихо. Лишь противно пиликал мамин будильник, потом шаги в коридоре, хлопок двери и... снова тишина.

А Алиса лежала в кровати, смотрела в потолок и считала минуты до того момента, когда можно будет встать и попытаться сделать вид, что новый день хоть чем-то отличается от предыдущего.

Так, размышляя печально,она спустилась еще на пару ступенек и остановилась, глядя, как дождь барабанит по асфальту. Пузыри на лужах вздувались и лопались. Это почему-то завораживало гораздо больше, чем уроки, чем разговоры, чем все, что происходило вокруг последние два месяца.

Тяжело видеть маму, которая теперь ложится спать в девять вечера, лишь бы не сидеть в пустой гостиной? А ведь раньше она могла зависнуть с книжкой до полуночи. Они вместе смотрели сериалы по выходным, ели попкорн и хохотали до упаду. Теперь, призодя с работы, мама молча разогревала ужин, молча ела перед телевизором и в полдесятого говорила: "Я устала, пойду лягу". И уходила в спальню, закрывая дверь. Не плотно, оставляя маленьку щель, но Алиса чувствовала эту закрытость каждой клеточкой тела.

Алиса сунула руку в карман куртки, нащупала скомканный носовой платок. Мама когда-то давно сунула, кажется еще в другой жизни, со словами, что у девочки всегда должен быть с собой платок. Алиса тогда закатила глаза, но платок носила. Просто потому что привыкла. Сейчас он был мокрым от дождя и холодным, но она все равно сжала его в кулаке, будто это могло помочь.

Внизу, у входа на стадион, кто-то курил, спрятавшись под козырьком. Алиса различила два силуэта — парень и девушка. Наверное, из старших классов. Те, кому плевать и на дождь, и на уроки, да в общем на все и всех. Они стояли очень близко друг к другу. Парень приобнимал девушку за плечи. Оба смотрели на дождь. Девушка смеялась чему-то, запрокидывая голову, а парень смотрел на неё так, будто она была единственным человеком во всем этом сером мире.

Алиса отвернулась и пошла быстрее, почти побежала к выходу с другой стороны стадиона. Комок в горле стал таким большим, что дышать было трудно.

Она их ненавидела. Нет, не конкретно эту пару. Она ненавидела то, что они есть. То, что у кого-то все еще может быть нормально. То, что где-то параллельно идет жизнь, в которой люди смеются под дождем, обнимаются, а не сидят по разным углам, делая вид, что ничего не случилось.

За воротами стадиона начиналась улица, ведущая к ее новому дому. Квартира на девятом этаже панельной девятиэтажки, куда они переехали в сентябре, потому что мама сказала: "В старой слишком много воспоминаний". Новая была намного меньше, холоднее и пахла чужой жизнью. Алиса до сих пор не могла привыкнуть к этому запаху. И к тому, что в ее новой комнате обои в цветочек, которые клеил кто-то другой. И подоконник, на который нельзя сесть, потому что он слишком узкий.

Она остановилась на углу, подставив лицо дождю. Капли стекали по щекам. И это было даже хорошо. Сложно было понять, где дождь, а где то, что все-таки неумолимо прорывается наружу. Даже несмотря на все попытки быть стойкой, научиться не плакать.

В кармане снова завибрировал телефон. Алиса вытащила его, глянула на экран. Мама. Пятый раз за час. Она нажала на зеленую трубку, поднесла телефон к уху.

— Да.

— Алиса, ты где? Я уже дома, а тебя все еще нет. Уроки ведь давно закончились.

Голос у мамы был усталый. Не злой, не обеспокоенный по-настоящему. Просто усталый. Как будто она отрабатывала годами заложенную программу: должна позвонить ребенку — звоню.

— Гуляю. — ответила коротко.

— Под дождем?!

— Под дождем.

Пауза. Мама, видимо, решала, стоит ли ругаться или уже все равно.

— Иди домой, простудишься. Я суп сварила.

— Хорошо.

Алиса сбросила вызов и посмотрела на телефон.

"Суп. Мама сварила суп. Раньше она ненавидела готовить. Мы заказывали еду или папа стоял у плиты по выходным. — подумала как-то отстраненно. — Теперь мама сварила суп. Наверное, тоже пытается хоть чем-то заполнить пустоту.

Она расстегнула молнию своего старого синего рюкзака, который носила еще с восьмого класса. Молния заедала на повороте, вечная проблема, которую она так и не нашла времени исправить. Пришлось, чертыхаясь, дернуть посильнее. Рюкзак нехотя открылся, явив взгляду привычный хаос. Или творческий беспорядок? Скомканные тетради, огрызок ручки без колпачка, забытая еще с прошлой недели шоколадка в мятой обертке. Между учебником по литературе и смятым яблоком, которое она все равно не съест (яблоки в школьной столовой всегда были ватными и безвкусными), лежал блокнот. Обычный блокнот, в клетку, с обложкой, на которой кто-то (наверное, бывшая владелица, потому как купила его на барахолке за смешные двадцать рублей) нарисовал черным фломастером грустного кота. Кот сидел, поджав лапы и смотрел куда-то в сторону с таким выражением, будто его тоже бросили.

Блокнот был единственным, кому она доверяла.

Алиса вытащила его, пристроила на коленях, пытаясь защитить от дождя, хотя блокноту уже было все равно. Страницы давно покоробились от влажности, пожелтели по краям и местами слиплись, так что приходилось осторожно разделять их, чтобы не порвать.

Она открыла чистый разворот и задумалась. Рука повисла над бумагой, выжидая, когда слова найдут дорогу из головы наружу. Дождь барабанил по козырьку, ветер бросал в лицо холодные брызги, но Алиса не замечала.

Пальцы сами вывели первую строчку.

"Я снова здесь. На этом дурацком стадионе. Пятый день подряд".

Она перечитала и хмыкнула. Пятый. А мог бы быть и десятый, просто раньше она не записывала. Раньше вообще много чего не делала.

Строчки ложились неровно. Ручка то и дело проваливалась в ямки между волокнами мокрой бумаги, чернила расползались, оставляя кляксы. Но Алиса почему-то любила писать именно так, под дождем. Когда буквы расплываются, они становятся похожи на её чувства. Нечеткие, размытые, порой непонятные даже ей самой. В сухую погоду слова выходили слишком ровными, слишком правильными, можно сказать, почти чужими. А здесь, под этим серым небом, под этот монотонный шум воды, они были настоящими.

Она посмотрела на дерево, стоящее у самого забора стадиона. Старый клен, наполовину голый, последние листья на нем дрожали под порывами ветра, отчаянно цепляясь за ветки. Один сорвался и полетел вниз, закружился в воздухе, будто танцевал прощальный танец.

"Интересно, листьям больно падать? Или они просто устают держаться?" — Алиса проводила лист взглядом до самой земли.

Листок шлепнулся в лужу и поплыл, медленно вращаясь.

"Наверное, это и есть я сейчас. — неожиданно пришла мысль. — Лист, который оторвался от дерева и плывет неизвестно куда. Раньше было дерево — папа, мама и я. Три ветки, один корень. Теперь корень сгнил, а ветки разлетелись".

Вчера Алиса пыталась вспомнить, когда в последний раз они ужинали все вместе. Не ели, а именно ужинали. Разговаривали, смеялись, передавали друг другу хлеб. Не смогла, как ни пыталась.

"Наверное, это было в той жизни, которая кончилась 15 августа". — вздохнув, перевернула страницу, хотя на этой еще оставалось место.

Не хотелось смотреть на последние строчки. Вышло слишком больно.

"Сегодня в столовой ко мне подсела эта, как её... Лена? Катя? — продолжила намновой странице. — Я вечно путаю эти одинаковые лица с одинаковыми улыбками. Спросила, почему я всегда одна. Смотрела так участливо, будто собиралась удочерить. Я сказала, что у меня аллергия на людей. Она обиделась. Кажется, сильно. Надула губки, встала и ушла к своим. Слышала, как она там шепталась:" Представляете, какая странная" — Алиса усмехнулась, вспоминая это лицо.

Лена-Катя явно ожидала другой реакции. Вероятно хотела чтобы Алиса расплакалась и рассказала ей всю подноготную, как в дешевых мыльных операх. Чтобы почувствовать себя спасительницей. А вместо этого получила "аллергию". Обидно, наверное.

"А я солгала. У меня не аллергия. У меня ампутация. От меня отрезали половину семьи. И теперь я учусь жить с фантомными болями. Знаешь, что такое фантомные боли? Это когда у человека нет ноги, а она болит. Чешется пятка, которой нет. Хочется пошевелить пальцами, которых не существует. Вот и у меня так же. Я все еще жду, что папа войдет утром на кухню и станет насвистывать свои дурацкие мелодии. Я все еще поворачиваю голову, когда слышу мужской смех в коридоре. Вдруг это он пришел? Я все еще храню его кружку на полке, хотя он забрал свои вещи. Фантомная семья. Болит там, где уже ничего нет".

Ручка заскрипела по бумаге, оставляя глубокие борозды. В одном месте даже возник неровный разрыв. Алиса вдруг поняла, что сжимает ручку слишком сильно. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Она заставила себя расслабить руку, откинулась на мокрую спинку скамейки и закрыла глаза.

Дождь шумел. Где-то далеко пронзительно звучала сигнализация машины. Пахло сыростью, прелыми листьями и одиночеством.

Алиса открыла глаза, посмотрела на блокнот. Страницы намокли еще сильнее, буквы расплылись там, куда попали капли. Местами текст превратился в чернильные разводы, слвершенно нечитаемые и бессмысленные.

"Может, и вся моя жизнь скоро превратится в такие разводы. Просто смоет дождем. Останется только чистая бумага. А что, иногда мне кажется, что это было бы неплохо. Начать все заново. С чистой страницы. Только где взять такой ластик, который сотрет всё это из головы?"

Дождь усилился. Капли барабанили по козырьку с такой силой, что заглушали редкие звуки машин с соседней улицы.

— Ненавижу. — прошептала вслух побелевшими губами.

Просто чтобы услышать свой голос.

В этот момент она не знала, что ненавидит сильнее.

Отца за то, что ушел?

Мать за то, что сдалась?

Школу за то, что чужая?

Или себя то, что не может ничего изменить?

Стадион был единственным местом, где ей никто и никогда не мешал. Он находился в стороне от школы, через дорогу. А уж в такую погоду сюда вовсе никто не ходил. Даже физрук, который иногда курил за трибунами, сегодня ни разу не показался. Погода-то не айс. Алиса любила шум дождя. Он заполнял тишину внутри неё, не оставляя места для мыслей.

Она уже собралась писать дальше, как вдруг...

Тишину разорвал звук. Сначала Алиса подумала, что ей показалось. Слишком уж не вписывался этот звук в монотонный шум дождя. Но звук повторился. Тихо. Потом громче.

Кто-то смеялся.

И плакал одновременно.

Алиса замерла, прижав блокнот к груди. Инстинктивно вжалась в спинку скамейки, надеясь, что её не заметят. Сердце забилось где-то в горле. Страх? Любопытство?

Вероятно и то, и другое.

Она осторожно выглянула из-за бетонного ограждения.

На футбольном поле, прямо под проливным дождем, стоял парень.

Он был высокий, в расстегнутой ветровке, которая намокла и облепила плечи. Темные волосы прилипли ко лбу, но он даже не пытался их убрать. Парень стоял посередине поля, задрав голову к небу, и... смеялся. Или плакать пытался, но получался именно этот жутковатый, надрывный звук, похожий и на истерику, и на освобождение.

В руке он сжимал какой-то листок. Алиса ясно видела, как бумага намокает и расползается у него между пальцами.

Парень опустил голову, резко провел рукой по лицу, вытирая то ли дождь, то ли слезы.

— Эй! Есть кто живой?! — вдруг зкаричал он.

Алиса вжалась сильнее. Сердце колотилось уже не в горле, а в висках.

— Ау! — снова закричал он. — Я знаю, что не один! У тебя рюкзак видно! На самой верхотуре! Серая мышь с синим рюкзаком, я вижу тебя!

Алиса похолодела. Её заметили. Более того, назвали серой мышью. Обида, подобно сухому пороху, вспыхнула мгновенно, перекрывая страх.

Она резко выпрямилась, встала во весь рост на своей скамейке.

— Сам мышь! — крикнула в ответ.— И вообще, не твое дело!

Парень замер. А потом... расхохотался. По-настоящему, звонко, так, что эхо, кажется, полетело по пустым трибунам.

— О! — крикнул он, приставляя ладонь козырьком ко лбу, будто пытаясь разглядеть её сквозь стену дождя. — Она говорящая! Спускайся давай, не томи!

— С чего бы это? — Алиса скрестила руки на груди.

Её трясло. Она еще не определилась, то ли от холода, то ли от адреналина.

— Мороженое буду есть! — крикнул он в ответ совершенно серьезно.

— Ты с ума сошел? — Алиса опешила настолько, что шагнула вперед, к самому краю платформы. — Какой дурак ест мороженое под ливнем?

Парень широко улыбнулся. Даже с такого расстояния Алиса разглядела эту белозубую, безумную, но отчего-то... заразную улыбку.

— Самый счастливый дурак на свете! Сладкое и мокрое гораздо лучше, чем горькое и сухое! Поняла? А-аа, не поняла! — махнул рукой. — Ладно, потом объясню! Стой тут не уходи! Я сейчас!

Он рванул с места так быстро, что из-под кед фонтаном взлетели брызги. Он бежал к выходу со стадиона, даже не оглядываясь.

Алиса смотрела ему вслед, открыв рот. Дождь хлестал по лицу, но она не замечала. Что это было только что? Кто этот псих? Почему он плакал, а потом смеялся?

"И при чем тут мороженое?" — как-то запоздало и отстраненно подумала она.

Алиса перевела взгляд туда, где он только что стоял. На зеленом газоне что-то белело.

Листок.

Тот, который он сжимал в руке.

Не отдавая себе отчета, Алиса сбежала вниз по мокрым бетонным ступенькам. Кеды предательски скользили. Она едва не упала, успев ухватиться за перила, ободрав ладонь, но продолжила свой бег. Пересекла беговую дорожку, выскочила на поле, наклонилась над бумажкой.

Это был листок из обычной тетради в клетку. Сейчас он больше походил на размокшую промокашку. Алиса осторожно поднчла его, боясь, что он развалится в руках. Но мокрая бумага держалась.

Она расправила листок на ладони, прикрывая его от дождя второй.

Вгляделась, пытаясь разобрать резкий, с нажимом с нажимом. Чернила расплылись, но прочитать можно было.

Список.

1. Искупаться в фонтане ночью. Главном. В центре. Чтобы охрана гонялась.

2. Купить самый большой торт в "Пятерочке" и сожрать его без вилки. Голыми руками.

3. Прыгнуть с парашютом. Или хотя бы в трубе этой, аэро... как её.

4. Сказать маме, что я её люблю. Каждый день. Пока могу.

Дальше строчки расплылись так сильно, что удалось разобрать только последнюю, самую нижнюю. Она была написана крупно, с нажимом, будто автор давил на ручку изо всех сил.

7. Не сдохнуть раньше, чем сделаю всё остальное.

Алиса застыла под дождем. Ледяные капли стекали за шиворот, руки задрожали. Но уже не от холода.

В голове не укладывалось. Только что она видела парня, который смеялся и плакал под дождем. Парня, который орал про мороженое и счастливых дураков. И у него был такой... странный список.

Список того, что нужно успеть. Пока...

Пока не поздно.

— Эй!

Голос раздался откуда-то сбоку. Алиса вздрогнула и мгновенно спрятала листок в карман джинсов.

Парень бежал к ней. И в руках у него действительно было мороженое. Два эскимо в шоколадной глазури, уже насквозь мокрые, но он держал их так, будто это олимпийское золото.

Он подбежал и протянул одно ей.

— Держи. Обещал же.

Алиса тупо посмотрела на мороженое, потом на него. Вблизи он оказался даже симпатичнее, чем казалось сверху. Темные глаза, острые скулы, мокрая челка, падающая на лоб и родинка над правой бровью. И эта улыбка. Сумасшедшая, но почему-то очень тёплая.

— Ты серьёзно? — спросила она севшим голосом.

— Абсолютно. — он откусил кусок своего мороженого прямо с упаковкой, выплюнул бумажку и довольно зажмурился. — Ммм. Холодно. Вкусно. Мокро. Всё как я люблю.

Алиса смотрела на него и не знала как поступить. Ей было холодно, мокро, странно, страшно и почему-то... интересно. Впервые за два месяца ее хоть что-то заинтересовало.

— Ты... — начала она.

— Слушай, я, кажется, кое-что потерял. — перебил он, не дослушав. — Тут бумажка валялась, ну, список всякой ерунды. Не видела?

Алиса замерла. Листок, казалось, жег через мокрую джинсовую ткань.

— Видела. — ответила честно. — Но я его тебе не отдам. Пока ты не объяснишь, что это за... ерунда.

Парень удивленно поднял брови. Потом хмыкнул, откусил еще мороженого.

— А ты смелая, серая мышь. — ответил не сразу. — Ладно. Пошли?

— Куда?

— В сухое место. Мы оба промокли. А у меня ещё целых пять пунктов в списке. И простыть в этот список не входит.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Просто пошёл, уверенный, что она последует за ним.

Алиса колебалась секунду. Это было неправильно. Незнакомый парень, тёмный вечер, пустынный стадион. Мама с ума сойдёт, если узнает. Но не узнает ведь.

Но, по большому счету, маме было всё равно. Мама смотрела телевизор и не замечала, существует ли дочь вообще.

Алиса сжала мокрое эскимо в руке и сделала шаг. Потом второй. А потом побежала догонять его.

— Эй! — крикнула она. — Подожди! Я... Алиса меня зовут.

— А я Матвей. — он обернулся на ходу, улыбнувшись той самой сумасшедшей улыбкой. — Очень приятно, Алиса, которая сидит на стадионе под дождём и пишет что-то в блокноте. Я видел, кстати. Ты писала, когда я орал как безумный.

Алиса покраснела. Хорошо, что дождь скрывал румянец.

— Ты не орал, ты... плакал.

Матвей на секунду замер. Улыбка сползла, но тут же вернулась. Слишком быстро, слишком наигранно.

— Тебе показалось. — отрезал он. — Это дождь.

Они пошли дальше. Под ливнем, по пустынной улице, с мокрым мороженым в руках, которое никто из них так и не съел. Алиса чувствовала в кармане тяжёлый, размокший листок со страшными словами. И чувствовала, как в груди, там, где два месяца назад всё умерло, что-то зашевелилось.

Ей было страшно. Ей было любопытно. И впервые за долгое время ей не хотелось домой.

Матвей шагал рядом, насвистывая какую-то мелодию. Дождь барабанил по его плечам. Алиса поймала себя на мысли, что смотрит на него и не может отвести взгляд.

Он был сумасшедший. Точно сумасшедший.

Но, может быть, именно такой сумасшедший ей сейчас и был нужен.

Они завернули за угол, стадион остался позади.

Позади осталась и серая, мокрая, одинокая жизнь Алисы. Впереди была неизвестность. И эта "неизвестность" улыбалась ей и предлагала мороженое под дождём.

Алиса сжала в кармане мокрый листок.

— Матвей. — тихо сказала она. — А что это за список?

Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— А ты правда хочешь знать?

— Правда.

— Тогда слушай.

И он начал рассказывать. А дождь всё лил, смывая краски с осеннего города, оставляя только чёрное, белое и их двоих — посреди этого обезумевшего мира.