Читать онлайн "Людьмак. Упырево дело"

Весна – самое отвратительное и раздражающее время года. В Городе Сорняков ее уважают разве что пришлые лесные духи. Вот они, как дураки или люди, радуются и пляшут от счастья, когда природа начинает цвести и пахнуть. И чего тогда в провинции не сидели? Жили бы себе в дремучих лесах.

У прочих горожан сентиментальная чушь «о возрождении и обновлении» особого энтузиазма не вызывала, лишь недовольство и сарказм. Как только распускались первые почки, настроение в городе нелюдей менялось на унылое и ворчливое: слишком много яркого и красочного вокруг.

Яр не помнил, любил ли он весну, будучи человеком. В сознательном возрасте волколак ее откровенно ненавидел. Не потому, что теперь принадлежал стороне тьмы, а потому что из года в год его мучила чудовищная аллергия.

Чистомил, его приемный отец, утверждал, что недуг сей сын приобрел еще в глубоком детстве. Да и в целом, пока не обернулся волком, здоровьем обладал слабым и никудышным. А уж когда обучился на людьмака, и вовсе выработал иммунитет к подавляющему числу болезней и ядов. Так что добросердечный домовой часто поучал: нужно быть благодарным, что из человеческой ипостаси забрал меньшее из зол.

Естественно, Яр испытывал невероятное «счастье», наматывая на кулак сопли и расчесывая зенки так, что смотреть сквозь щелочки становилось проблематично. Он обладал огромным багажом преимуществ: быстро восстанавливал раны, слышал и видел то, что другим не под силу. В конце концов, мог использовать чары людьмака и варить чудодейственные зелья, хоть и прибегал к данным привилегиям редко. А вот как победить проклятую аллергию, – понятия не имел. Знал бы кому выказывать «признательность», давно бы воспользовался советом батюшки.

Спасибо ремеслу. Оно и кормило, и от бед уводило, и подсказало, как облегчить слезливую напасть. Шею волколака обвивал бордовый шелковый платок. Он был пропитан уникальным раствором собственного изобретения и содержал в себе настои зверобоя, мяты и окопника. Волк натягивал тончайший отрез ткани по самые глаза, едва ступал за порог.

Помимо физического дискомфорта, неприятная хворь через раз лишала его нюха, а следовательно, и дохода. Так что последние две недели Яр провел в праздном безделье. Он спал до самого заката, а затем торчал в «Лисьей норе» до первых солнечных лучей, проедая и пропивая честно заработанные зимой деньги.

Очередным ранним утром людьмак страдал от скуки. До рассвета оставалось не более часа. Посетители опустошали тару и потихоньку покидали корчму. Волколак чувствовал, что ему тоже пора откланяться, но нарядная расписная ендова в виде гуся таила в себе еще как минимум три захода ола. Не мог людьмак позволить добру скиснуть. Он наполнил чарку, давно сбившись какую по счету, разломал вареного рака, но так и не успел насладиться ни «живительным нектаром», ни высосать из панциря нежный сок с ярким привкусом тины.

Высмотрев, что гость дорогой принялся за остатки пенного напитка, к нему поспешил Душан, хозяин «Лисьей норы», домовой и по совместительству хороший знакомый Чистомила. Волк с досадой вздохнул и отложил вкусное угощенье обратно на тарелку. Чуял, что без отца не обошлось.

– Ярушка, драгоценный вы наш, – запричитал жалобным голосом пузатый старичок, лохматой рукой покушаясь на ендову. Он вроде и боялся отбирать у волколака любимый ол, но уже дал сородичу обещание приглядеть за нерадивым дитяткой. – Вам бы отдохнуть хорошенько, нынче ночью полнолуние. А это обращение иного рода, нежели, когда вы сами. Батюшка сильно беспокоится. А я вас в следующий раз бесплатно угощу.

Будто людьмак без подсказок не знал, что как только луна окончательно обретет форму, облик его вынужденно изменится. И почему все считают, что это наказание тяжкое? Напротив, помчится он по лугам, лесам и полям, ощущая свободу и легкое прикосновение ветра. Хоть на несколько часов избавится от противной аллергии.

Но Душан был прав. Бдительность терять нельзя. Пусть нечисть и заключила временное перемирие с Выселками, ближайшей крупной деревней, людям все равно доверять нельзя.

Яр трижды вздохнул, с грустью наблюдая, как домовой уносит полную чарочку и ендову, не преминул покончить с так манящим его раком и только после этого встал из-за стола.

Расплатившись, шаткой походкой волк подошел к двери, распахнул ее и, больно приземлившись на пятую точку, сам не понял, как очутился на полу. Так быстро перемещаться мог лишь упырь. Волколак рассердился до такой степени, что, едва вскочив на ноги, схватился за секиру, – отрубить наглецу глупую башку.

Да где тут угнаться за кровососом. Он носился по корчме, как сумасшедший, крича во все горло:

– Помогите! Спасите! Убить хотят! Ведьмак! Меня преследует огромный кровожадный ведьмак!

Исключительно эти слова заставили людьмака заинтересованно остановиться.

***

Упыря того звали Красимир, и был он широко известен всему городу по двум причинам.

Первая. Свои же сородичи плевали в его сторону, потому что баламошка бестолковый вместо того, чтобы ночами кровь из человеческих сердец сосать, чаще всего превращался в животинку ничтожную и гонялся за мышами. В крайнем случае дуралей мог податься в деревню, да в хлеве какой мелкий скот выпить.

В остальное время Красимир обожал торчать в корчмах. Пропустит стаканчик-пять крепкого медового самогона и давай жаловаться на своих зловещих соплеменников. Мол, безжалостно людей крошат, а его в насмешку оскорбительно фалалей в рожу кличут.

Вторая причина заключалась в чрезмерной любвеобильности. Где бы кровосос ни находился, непременно строил глазки противоположному полу. И главное падок был на всех девок подряд: и казистых, и не казистых, и замужних, и свободных, и любого нечестивого рода. Хоть кикимора перед ним стоять будет, все равно начнет рассыпаться в комплиментах. Да и возраст значения не имел. Коли баба сама на амур напрашивалась, да на шею вешалась, никого не гнушался, вниманием не обделял. Утверждал, что каждая женщина любви заслуживает.

Правда харизма его мощная не действовала на упырих. Вот и считал Красимир, что братья и сестры дюже ему завидуют. Якобы внешностью, в отличие от них, он отличался приятной.

Здесь не поспоришь. На лицо поганец и в самом деле выдался удивительно ладным. Еще и одевался со вкусом, носил много разных побрякушек: серьги, браслеты, амулеты, кольца золотые. Ко всему прочему манерами обладал безупречными, в общении с дамами так галантно себя вел, что те моментально в лужу перед ним растекались. Кто знает, может при жизни ученым богачом был.

Видели девицы в кровососе некоего трагично-романтичного персонажа со сложной судьбой. Однако если верить слухам, ходившим среди ему подобных, сложного там только то, что, когда бедолагу хоронили, у черта настроение пошалить разыгралось. Перепрыгнул он в облике черного кота через мертвяка в момент погребения. Так тот нежитью и обернулся.

Людьмак понятия не имел, истину ли то сказывали или просто языком болтали. Сам Красимир никогда данный факт не подтверждал, но и не отрицал. Да и истории возлюбленным из раза в раз новые выдавал, но обязательно мрачные и душещипательные.

Одним словом, безобидным упырь слыл. От того и любопытно стало, чего натворить смел, раз ведьмак преследовать его надумал.

***

Успокоить обезумевшего Красимира помог исключительно медовый самогон. Опрокинув три полные чарки, он наконец заметил среди посетителей «Лисьей норы» людьмака.

О репутации Яра не знал разве что ленивый. Глаза упыря засветились надеждой. Он вскочил с лавки, растолкал напуганных зевак, что окружили его стол, жаждая подробностей, и бросился волколаку в ноги. Бедолага вцепился в края его рубахи, расшитой нарядным черно-красным орнаментом, и зарыдал, попутно успевая вытирать чужим подолом реки своих слез.

На рисунке из дубовых листьев и желудей быстро появились грязные сопливые пятна. Естественно, волк наглости такой не стерпел, рассердился и грубо оттолкнул кровососа. Несчастный только пуще заорал и умудрился повиснуть на кожаных сапогах Яра:

– Умоляю, людьмак, родненький, спаси-помоги! Ничего плохого я не делал. Ума не приложу, чем не угодил колдуну белому. Я его даже не знаю. Никого не кусал, не пугал, не калечил…

Пока мест Красимир причитал на радость любопытным зрителям, волк отметил про себя, что тот и впрямь сильно боится. С его родом подобное поведение вязалось вяло. Редко встретишь страшащихся чего-то упырей. Волколак считал, что у них после смерти и эмоций-то настоящих не осталось. А тут вон как дрожит, да к нему плотнее прижаться пытается.

С другой стороны, язык не поворачивался назвать Красимира упырем полноценным. Вряд ли куращуп отъявленный натворил что-то серьезное. Максимум рогоносец какой осерчал и послал наемника, но точно не ведьмака, прищучить любовника жены.

– Надо бы набить себе цену, – рассудил Яр. Работы достойной давно не подворачивалось, а карманы стремительно худели. – Ты же понимаешь, кровосос, что с ведьмаками связываться себе дороже, – многозначительно заявил он, неторопливо откусывая краюшку черного хлеба с салом, заботливо подсунутую Душаном. – А если уж тот осмелился в Город Сорняков сунуться, значит не просто сильный, а еще и безумец отъявленный.

– Я хорошо заплачу! Только сбереги мою шкуру, людьмачок, дорогой. Я еще столько не сделал.

– Ага, девок не всех облапал, – усмехнулся про себя волколак, а вслух с задумчивым видом протянул: – Придется серьезно договариваться…

– Вдвойне озолочу!

– Втройне и прямо сейчас, – согласился волк, прекрасно зная, что на своих прекрасниц упырь за раз и больше тратил, а следовательно, всегда имел при себе достаточно тинов.

Красимир с охотой снял мошну с пояса и вручил людьмаку плату. Вот теперь можно и делом заняться.

А почему нет? Во-первых, Яр жутко скучал. Уже готов был как самый настоящий волк на луну выть. А, во-вторых, коли клиент платил вперед, да еще и солидную сумму, отчего бы лясы не поточить? Если на улице его и ждет ведьмак, какой бы мощной силой тот не обладал, всех разом в городе нечисти одолеть не сдюжит.

***

Для солидности Яр достал секиру, затем приосанился, и смело толкнул дверь локтем.

Ни людей, ни богатырей, ни заклинателей, людьмак не боялся. Перед ведьмаками тоже страха не испытывал, но все же к их брату относился насторожено. В отличие от прочих недругов, эти хитрецы в первую очередь стремились очистить мир от нечисти, а уже во вторую – отработать деньги грубой силой. От них жди настоящей беды.

На площади стояла гробовая тишина. Слышно было, как вороны крыльями машут, перелетая с ветки на ветку. Оно и понятно, утро наступало на пятки ночи, и нежить разбрелась по своим делам. Большинство, предпочитая темное время суток, – спать, а те, кто солнца не остерегались, спешили вернуться по «рабочим местам»: в поля, леса и озера, – путников заплутавших пугать.

Яр внимательно осмотрелся, куда хватало волчьего зрения. Ничего подозрительного. Поморщившись, он вдохнул аромат платка с пропиткой, и принюхался. Толку ноль. Только трижды чихнул.

Хоть с аллергией, хоть без нее, а в Городе Сорняков учуять человека почти невозможно. Запахи разных существ слишком сильно переплетаются. А бывают такие гадкие вонючки, как, например, хмельной шиш, от которого за версту перегаром недельным несет, что стой незваный гость в шаге от тебя, в жизни не распознаешь.

Вот и сейчас замученный нос улавливал лишь смрад самого упыря. А они для волколаков пахнут одновременно отвратительно и мучительно: приторно-сладко, потому что кровь часто сосут, и в то же время падалью, поскольку сами давно померли и от того внутри медленно разлагаются.

Людьмак недовольно скривился и чуть не срыгнул. Выругался неприличными словами в адрес Красимира. На всякий случай повторно подключил зрение. Ни то, что ведуна, ни единого живого следа.

То ли преследователь деру дал, едва поняв, куда забрел, то ли существовал исключительно в воображении напуганного до чертиков кровососа.

***

Рассерженный Яр вернулся в «Лисью нору» и молча уселся напротив упыря. Сам бы баламута прибил, да деньги при свидетелях вперед уплачены. Пришлось быть снисходительным. Одни брови густые, да черные, выдавали свирепый настрой, – сползли к носу.

В корчме стояла непривычная тишина. Посетители с нетерпением ждали, что же скажет людьмак. Уже и забыли, что по домам собирались. И только нервно дергающийся хвост Красимира, отбивая монотонный звук о ножку лавки, портил напряженную атмосферу.

У дрожащего от страха бедолаги клык на клык не попадал, а выпученные глаза смотрели так пристально, что казались стеклянными. Волколак мысленно представил, как с легкостью они трескаются под его сапогом, а из сердцевины вытекает красная жижа, что у кровососов заменяла радужку. Эта приятная картина помогла Яру отмести вариант, где он у всех на виду душит своего нанимателя.

– Во дворе никого нет, – холодно произнес волк.

Три секунды молчания и упыря прорвало:

– Что ты, людьмачок, родненький. Разве ж хватит мне смелости тебя обманывать? За мной точно гнались. И не просто человек, а огромный молодец, богатырь. Поверх рубахи обычной на нем плащ длинный, на голове – капюшон широкий. Видать, чтоб тяжелый взгляд в нем ведьмака не выдавал.

Дружный хохот сотряс стены «Лисьей норы». Даже волколак усмехнулся. Правда улыбка спряталась в небольшие «ленивые» усики, что он отрастил за время безделья.

– Коломес, – вытирая слезы рукавом, обозвал дурня завсегдатай корчмы – ветряник. Все радостно выдохнули, когда он успокоился. Утомились цепляться за лавки да столы, чтобы не улететь. – Да разве ж мало кто из людей и нежити в похожей одежке по пыльным дорогам бродит?

– Нет-нет! – горячо возразил Красимир, приглаживая рукой разметавшиеся волосы. – Лишь ведьмаки тело свое узорами защитными расписывают и под накидку длинную прячут. Простому человеку подобные чары – излишек! Они каждый день с нами не встречаются. Им оберегов, да наузов достаточно.

– Раз так уверен, – вступился Яр, – выкладывай все по порядку. С чего колдуну белому погоню за тобой устраивать, если ты ничего дурного не совершал?

Упырь, заметив среди гостей двух барышней, с которыми шуры-муры крутил, замялся. Но своя шкура дороже. А потому, старательно игнорируя их любопытные взгляды, принялся за свою незатейливую историю.

– Любой свободный от уз брака мужчина, меня поймет, – все же начал он с оправдательной речи. – Устал я от наших залихватских красоток. Уж дюже нрав у них дурной: чуть что, сразу в рыло. А я любви хочу, настоящей, нежной, возвышенной. Чтоб мной восхищались искренне!

Кровосос театрально вздохнул и настороженно покосился на дам. Что горбатая кикимора, с высохшим венком на макушке, что ее подружка болотница, с голубой незабудкой в нечесаных лохмах и гусиными лапами вместо стоп, – обе сердито сжали кулаки.

– Да-да, – поторопил волк, потому как на дворе все ярче расходилось утро и до первых солнечных лучей оставалось чуть более получаса. – И решил чувство светлое искать у человеческих прекрасниц, ясно.

На деле все отлично знали, что возлюбленные Красимиру быстро надоедали. А те, едва сообразив, что ими нагло воспользовались и серьезных намерений не имели, бросались негодяя преследовать. Пару раз чуть глотку мерзавцу не перегрызли.

– А куда ходить-то повадился? – уточнил людьмак.

– Так в деревню соседнюю, в Выселки, – испуганно пряча глаза, признался упырь.

– Ты совсем королобый что ли? Мы для чего с ними перемирие заключали? Чтобы ты их баб по подворотням таскал?! Союз наш, может, и хрупкий, но пока обе стороны слово держали. А теперь что? Из-за тебя смертные скажут, что мы первыми уговор нарушили!

– Я вреда никому не чинил! – вдруг взбесился кровосос и обиженно надул губы. – С девками немного порезвлюсь, как все улягутся, во дворе том же барашка отведаю, да домой, отсыпаться. Девицам людским я, ой как сильно приглянулся, в очередь выстраиваются. Никто из них ни разу не пикнул за скотину порченную. Вот и жил, не тужил последние пару недель. До сегодняшнего вечера.

– Ой, недалекий. Не зря тебя свои фалалей кличут, – весь сон у Яра как рукой сняло. Пришлось требовать у хозяина корчмы обратно свой ол.

– Поначалу ничего не предвещало беды, – продолжал тем временем Красимир. – С местной прелестницей покуражился, пока луна на вторую половину неба не перевалила, подождал немного, когда последние огни в избах погаснут, и хотел было отправиться в хлев. Но тут ярко кровью человеческой повеяло. А ты не хуже меня знаешь, что бороться с ароматом пьянящим – дело бесполезное.

Я сопротивлялся, как мог. Природа моя истинная верх взяла. Остатки здравого смысла отключились, и повел инстинкт против воли туда, откуда запах доносился.

Я толком и не помню, как очутился на незнакомом дворе. Дом большой, свет не горит. А кровь так сладко манит, разуму думать не дает, насильно внутрь зовет.

Прокрался я в сени. Однако не успел нос в горницу сунуть, кто-то резко налетел со всей дури и сбил меня с ног. От неожиданности я ничком рухнул. Пока силился понять, что происходит, хвост мой будто металлическими клещами стиснули.

Заорал я от боли, а когда первые искры из глаз прошли, увидел перед лицом ручищи огромные, натруженные, и смекнул, наконец, что мужик могучий на меня сверху забрался и голову открутить пытается. Зазвенели над ухом его амулеты, да рубаха до локтей задралась. Тогда и обнажились, вместе с раной кровоточащей, рисунки многочисленные. Догадался я, что не просто богатырь, а ведьмак меня в избу заманил и жизни лишить хочет.

Мерзавец так и орал, вперемешку с проклятьями: раздавлю тебе, погань, шею молотом, а затем окончательно оторву от тела то, что останется, руками голыми.

– И вместо того, чтобы силу свою недюжинную использовать, ответить обидчику или вовсе сожрать, ты, значит, сбежал? – гоготнул длиннобородый ветряник, заставляя всех посетителей опасливо схватиться покрепче за то, на что ладонь лечь успела.

– Я ж думал то ведьмак. Скинул его и с испуга деру дал. Бежал, не останавливаясь, через весь лес, вплоть до города, и все время слышал, как он мне в спину дышит. Так до «Лисьей норы», не оглядываясь, и мчался за спасением. Ирод, наверное, где-то спрятался.

Корчма разразилась смехом пуще прежнего. Тут уже и волколаку пришлось ухватиться за лавку, чтобы в окно не вылететь от потуг озорного повелителя дорожных вихрей.

– Сбрендил ты, Красимир. Не было никакого ведьмака. Ни один человек в здравом уме в город нечисти не сунется, – пришел к общему выводу весь сброд «Лисьей норы» и потерял к упырю всякий интерес, отправился по домам, да по делам своим личным.

– Правы они, – согласился людьмак. – Вряд ли из-за одной козы или изменницы люди решились бы союз наш разрушить, – он бережно похлопал по мошне с тинами, приятно оттягивающими пояс. Деньги Яр любил и возвращать их не собирался, так как все, что от него требовалось – исполнил. Потому предложил последнее, что мог сделать для успокоения кровососа: – Поторопиться тебе надо. До рассвета чуть-чуть осталось. Идем, провожу до дома.

Что ж, случай постыдный забудется, а вот если солнце личико красивое поджарит, мучайся потом, восстанавливай, кровь без остановки соси. Расстроенный, что теперь над ним будут насмехаться не только сородичи, а весь Город Сорняков, охотливый до сплетен, Красимир понуро кивнул и поплелся вслед за волком к выходу.

***

Как и большинство сородичей, Красимир жил на отшибе, чуть в стороне от города, в очень глубокой землянке с едва заметной на поверхности крышей. Место это и нечисть, и люди называли могильником. Про вторых и говорить нечего, но и первые захаживали сюда редко, из крайней необходимости. Дюже упыри народ капризный, да мстительный. Чуть что, сердились, если днем их сон кто-то нарушал. Могли, пакостники, со злости и своих покусать. Вреда вроде никакого, да сам факт, что в кожу зубы гнилые впиваются, неприятен.

Несмотря ни на что, волк довел подопечного до самого дома. Мало ли, вон какой кислый чешет, задумается еще, рассвет его и спалит. Проследив, чтобы кровосос крепко закрыл за собой замки, людьмак отправился спать.

Ближе к ужину Яр поднялся с постели, пропитал шелковый платочек новой порцией фирменного настоя, и в отличном расположении духа поспешил обратно в корчму. До полуночи было еще далеко, а значит, имелась прекрасная возможность пропустить стаканчик-другой, пока Душан не начнет канючить, что ему сегодня обращаться в зверя.

Предаваясь праздному безделью, волколак притворял свой план в жизнь, потягивая ол, и на сей раз закусывая моченым горохом и огромным вяленым лещом. Благодаря плевому дельцу с Красимиром, сегодня он мог ни в чем себе не отказывать.

Спокойствие длилось недолго. Едва солнце скрылось за горизонтом, как в «Лисью нору» ворвалось сразу с десяток взволнованных упырей. Забежали, друг за дружкой плотником устроились и глазенками красными гостей корчмы обводят. Как только первый из них обнаружил среди посетителей волка, толкнул соседа в бок и так следом по цепочке. Стоят, смущенно пялятся.

– Ну, что опять такое, – сердито фыркнул про себя Яр и вылупился в ответ на толпу кровососов, чтобы им еще сильнее не по себе стало. Когда еще увидишь столько напуганных потешных упырей.

– Мы это… – несмело вышел вперед самый рослый и уродливый из них. Вероятно, старший и очень древний. – К тебе людьмак пришли.

– Что, тоже ведьмак мерещится? – с треском возвращая жирненького леща на стол, ехидно поинтересовался волколак. Как же он ненавидел находиться в центре внимания.

– Не-е-е, – замотал головой старший, затравленно сглатывая слюну, или что там у них от человеческого осталось. – Тут такое дело … Вылезли мы из землянок, глядь, а там фалалей наш недоделанный, что кровь смертных пить отказывался, погорел. Точнее кто-то ему помог в пепел превратиться.

Второй раз за день в корчме тишина гробовая наступила. Тут уже не только кровососы, вся нежить настороженно на волка таращится. По Городу Сорняков утреннее происшествие давно разлетелось. Все знали, что Красимира до могильника он провожал, и, получается, последним застал, как тот «дышал».

– Ты это, если прибил малахольного, мы не в обиде, – почесывая проплешину на затылке, промямлил главный упырь. – Но хоть причину назови. Он вроде как безобидным числился.

К косым взглядам присоединились перешептывания, охи и вздохи. Даже добродушный Душан отступил от гостя дорогого на почтительное расстояние. Яр внимательно изучил лица присутствующих и презрительно фыркнул. Половина из них ставила на то, что он убил Красимира, и жаждала подробностей. А вторая, ухмыляясь, считала, что людьмак профукал клиента, не поверил упырю, не выслушал толком и как результат: не защитил и позволил помереть.

Чудному настроению настал конец. Умышленно или нет, но кто-то подставил волколака. Он непременно собирался жестоко разобраться с подлецом и восстановить свое доброе имя.

***

Разъяренный волколак во все горло проклинал назойливых упырей. А тем будто плевать, преследовали его до самого могильника. Еще и продыху не давали, обступили со всех сторон, пока он изучал место преступления.

Возле землянки Красимира Яр и правда обнаружил характерный для кончины кровососов след: обгоревшую черную землю с горсткой рыхлого пепла. В центр обожженного круга кто-то воткнул длинную палку, на конце которой красовался обуглившийся череп: единственное, что всегда оставалось после смерти упырей.

Аккуратно разворошив кучку тлена, волк извлек на свет несколько золотых побрякушек, подтверждающих, что перед ним утренний клиент. Отдаленно пахло серой, гнилью и тухлым луком. Аромат был почти неуловим. Но не из-за аллергии, а потому что печальное происшествие случилось на заре, по всей видимости, сразу после того, как ушел людьмак.

Не найдя больше ничего интересного, волколак спустился в темную, сырую, но уютную и дорого-богато обставленную землянку. Благо кровососы хоть туда за ним не полезли.

Как и ожидалось, всюду наблюдались последствия борьбы: корзины и сундуки перевернуты, лавки сломаны, звериные шкуры разодраны, по всему полу разбросаны драгоценные украшения, коими так любил злоупотреблять хозяин.

Именно тут Красимира и лишили головы. При чем, судя по огромной луже крови, как и обещали: сначала били несчастного чем-то увесистым по шее, пока мокрое место не осталось, а затем «волоски» разодрали голыми руками.

Убийца напал неожиданно, когда упырь уже спал. Совершенно не похоже на ведьмака. Может он нечисть и ненавидит, всегда сражается лицом к лицу, на равных. Да и с его-то силой, зачем кровососа бояться? Без труда справился бы с ним и в честном бою.

Решив, что увидел достаточно, волк направился к лестнице. Но тут дорогу ему преградила худая, потрепанная жизнью, но наглая и юркая мышь. Она несколько раз оббежала вокруг Яра, чуть не сбивая с ног. А он-то считал, что Красимир охотлив был до их брата и в собственном доме давно всех переловил.

Людьмак выругался, а мелкая пакостница, знай себе, дальше круги наворачивает, пройти не дает. Волколак разозлился, хотел пнуть мерзавку, да так и застыл с поднятой пяткой. Зацепился глаз за бронзовый круглый «пятак» с изображением волнистых линий – символом воды.

– Оберег от мавок, – задумчиво определил он, подбирая амулет с пола. – Любопытно.

Подобный талисман носить мог исключительно обычный человек. Нежити своих опасаться незачем, а ведуну и подавно.

***

Отправился людьмак в единственное место, где мог добиться правды, в Выселки. Там, на его памяти, под описание упыря подходил разве что кузнец местный, здоровый малый. С виду и впрямь – богатырь.

В поселение волка пустили неохотно. Благо на небе едва появились первые звезды, и до полуночи оставалось еще целых три часа.

Селяне, естественно, гостю не обрадовались. И дело тут обстояло вовсе не в звериной натуре. Как справиться с оборотнями люди знали издревле и сородичей его не боялись. Да и нападали волколаки редко, если сильно оголодали или одичали.

А Яра голодным не назовешь, вон какой холеный, пока ленился, пару лишних складок на животе отложил. Другой вопрос, что он ремесло людьмака принял, а их остерегались пуще любой нечисти. Вот и сопроводили залетного до двора старейшины Годислава всей деревней. Хозяин вышел встречать посетителя лично, раскланялся, пригласил внутрь, подальше от любопытных глаз.

Просторная изба старейшины выглядела добротно: двухэтажный сруб, светлый, несколько комнат, внутренние стены обшиты липовым тесом, резные лестничные столбы, по углам висят отделанные цветными узорами домотканые полотенца, на кроватях и полатях лежат расшитые одеяла и подушки, канарейка под потолком летает, – сазу видно богатый дом.

Сели за стол. За хозяйку в избе дочь Годислава – Весея, молодая, да ладная: хлопочет, гостинцы расставляет. Тут тебе и говядина, тушенная в квасе с кореньями, шпиком и ржаным хлебом. И рыбник в виде ладьи, – только-только из печи. И фаршированная гречкой куропатка, соленое грибное ассорти. Все девица поспевает. Так носится, что толком красоту ее не разглядеть. Уже и ставленый мед по чаркам разливает.

Не сложно догадаться: умаслить волколака хотят. Коли заявился в полнолуние, значит, причина веская имелась, нельзя сразу к разговору приступать. Хитрые людишки.

– Ты, хозяин, зря задобрить меня стараешься, – грозно нахмурившись, Яр отодвинул предложенную миску. – Один подлец из твоей деревни дурное сотворил, намеренно упыря убил, да еще и на территории Города Сорняков. Чуешь, чем поступок дерзкий пахнет? И ладно бы кровосос тот злобный, да охочий до крови человеческой был. Безобидный, и скот-то крупный пить отказывался. Красимиром величали…

Едва имя упыря в избе прозвучало, из рук Весеи новое блюдо прямо к ногам людьмака свалилось.

– Жалко-то как, – чуть не заскулил волк, сообразив, что до стола девка не донесла огромную яичницу с луком и лисичками. – Нам бы поскорее разобраться, как несчастье с кровососом приключилось, – все еще разочарованно причмокивая, посоветовал Годиславу гость.

Яр дальше о происшествии рассказывает, а сам взгляд косит на обомлевшую дочь старейшины и про себя думает:

– Эх, девка-гульня, тоже на миловидную мордашку, да речи сладкие повелась. Явно по Красимиру сохла.

– Что ты, людьмак! – удивленно воскликнул пузатый, да мордатый Годислав, такой жирный, что от глаз одни щелки остались. Еще и волос на лице – голове нет, с виду точно шар гладкий. – Без рассужденья не твори осужденья. Если бы в Выселки упырь повадился захаживать, я б давно об этом знал и прогнал. А ведьмаки и вовсе в наши края не суются, дюже вас поблизости много. С такими соседями сложно кого-то нанять.

– Да не о ведьмаке речь. Говорю же, преступник – житель деревни. Лично кровососа прихлопнул.

– Не уж-то? – наигранно вскинул ладошки толстячок, вновь изображая крайнее изумление. – Сегодня же мужиков соберу, пусть ответ держат. Шило в мешке не утаишь. Как вычислим виновного, добровольно отдадим, дабы другим неповадно было. Мы слово сдержим, мир первыми не нарушим. Только вот воздух словами не наполнишь. Доказательства-то поступка постыдного имеются? Не могу же я на пустом месте кого-то обвинять. Засмеет честной народ.

– Ах ты, черт увертливый, – обругал волколак хозяина, но, конечно, про себя. – Ведает, что раз упырь мертв, то останки его еще утром, с третьими петухами, в пыль превратились. Потому и такой доброжелательный, на уступки соглашается. – Ты тень на плетень не наводи… – тоже присказками заговорил Яр вслух. – Тьфу, – сплюнул он, сердясь, что манера ужасная привязалась. – Вот тебе аргумент! – и положил перед внимательным носом старейшины оберег от мавок. – У меня и подозреваемый наметился, кузнец местный.

Годислав радостно захохотал:

– Дошли до того, что нет ничего. В Выселках такие побрякушки каждый первый носит, что мужик, что баба. Возле реки живем, людьмак. Все девок водяных, проклятых боятся, не раз в пучину утаскивали.

Терпение волка лопнуло. Даже канарейка над его головой будто с насмешкой чирикнула. Не привык он в игры затейливые играть, словами вертеть. Проще в бубен дать и дело быстро решится. Подскочил Яр, над старейшиной склонился и грозно прохрипел:

– Ты мне старый пень зубы не заговаривай! Доложу я народцу нечистому, что вы одного из наших нагло положили и выдавать убийцу не желаете, завтра же в сумерках к деревне стянутся кровососы разгневанные, месть вершить.

– Так что ж я поделать могу? – растерянно развел руками Годислав. – Как пить дать мужики засмеют, – торопливо замямлил он, оправдываясь. – Был бы свидетель какой, желательно рода людского, куда не шло. А так чем же я помогу…

– «Чем»?! – окончательно взбесился волколак, схватил толстяка за рубаху и через весь стол к себе перетащил, сбивая кушанья аппетитные. – Ты, видать, старейшина, меня не понял, – давая волю злости, отрастил людьмак клыки острые и к шее его жирной приставил, пуская густые, вязкие слюни. – Если мы с вопросом моим в ближайшее время не разберемся, вернусь я в избу твою, как на небе луна полная господствовать начнет, только в ином облике. Тоже потом, поди, докажи, что волк из Города Сорняков виноват.

Первой сдалась перепуганная Весея. Подбежала, упала ниц перед мужчинами и запричитала тонюсеньким голоском, обращаясь к родителю:

– Батюшка, а может гость наш прав? Помнишь, я вчера у Маньки ночевала? Она на краю Выселок живет, как раз напротив кузни. Проснулась я посреди ночи по нужде и слышу, будто в доме Глеба кто-то буянит. Решила тогда, мало ли что спросонок привидится. А теперь сомневаюсь. Вдруг беда там случилась? Пусть людьмак проверит.

Наконец Яр мог разглядеть девицу: мордатенькая, как папаша, косы русые до поясницы, глаза крупные, на пол лица. Красный шелковый сарафан пышную грудь обтягивает, а на тонкой шее нити жемчужные. Эх, и сочная красотка.

– Ну что, достаточно надежный источник? – ехидно осведомился волколак, а про себя на ус мотает: – А Весея-то, лярва, судя по виновато хлопающим ресницам и раскрасневшимся щекам, небось, не просто у подруги ночевала, а еще и обжималась с Красимиром накануне. Наверняка сама выведать хочет, что с возлюбленным после свидания стало.

Волк грубо оттолкнул Годислава на лавку. Тот так неуклюже приземлился, что чуть надвое ее не сломал. Но оправился быстро, не зря старший в деревне. Вздохнул с обидой, что дочь у него глупая. Ничего бы людьмак с ними не сотворил. Весь люд приходом его взбудоражен, на защиту по одному зову встал бы. Но делать нечего, сказанного не воротишь.

– Кузнец наш и в самом деле под описание упыря подходит, – нехотя согласился толстяк, с оскорбленным видом одергивая рубаху. Он к гостю со всей душой, а тот его обижает. – Богатырь, росту и весу огромного, сильный, мощный, ручищи натруженные. Со стороны с ведьмаком легко спутать. Однако мужик он простой, как кисель густой. И мухи не обидит. Амулеты, как все в Выселках, носил, а вот о росписи на теле не упомню. Может, конечно, под одеждой прятал.

Только вот ни поговорить с Глебом, ни наказать его, у тебя не выйдет. Пропал он дня три как, канул в бездну и все тут. Сами с ног сбились искать. Без толкового мастера в деревне плохо.

Осталась со знанием ремесла кузнечного лишь сестра его, Магуша. Да что с бабы взять. Разве ж сдюжит она с таким же усердием пахать.

– Мне бы в избу к нему наведаться: с сестрой пообщаться, осмотреться, – хоть ситуация и складывалась не в пользу Яра, сдаваться он не собирался.

– Неудобно девочку бедную беспокоить, – Годислав говорит, а сам на канарейку косится, глаза отводит. Опять, значит, юлит. – Переживает она сильно. Отец с матерью у бедняг лет десять назад померли. Глеб ей и отцом, и братом был. Сам растил. Жили – не тужили, одна радость, что есть друг у друга. Но раз дело невиданной важности, то попробуй, – спохватился старейшина, услыхав тихий, но устрашающий волчий рык. – Исключительно если Магуша тебя на ночь глядя добровольно в дом пустит. Вынуждать никого не стану.

– Я кто, по-твоему, чтобы из девки правду силой выбивать?

– Надо бы тогда предупредить, а то ненароком набросится. Сестра кузнеца жуть как нежить ненавидит. Народ болтает, родителей их со свету сжил кто-то из рода вашего грязного. С тех пор Магуша как с ума сбрендила, если на пути кого встречает и по силам одолеть, мигом расправляется.

Задумался старейшина, на дочь свою сурово посматривая.

– Веська, сбегай в кузницу, – приказал он, сам за хозяйство принимаясь: убрать, что волколак разбил, да новой утвари, закусок поставить. – Передай хозяйке, гость к ней просится. А мы пока отужинаем плотно.

– Ну, батюшка, – заканючила девица, вырывая из рук отца блюдо с очередной порцией яичницы. На сей раз с говяжьими почками. – Магуша и меня веником погонит.

– Велено тебе, иди! – гаркнул толстячок, снова перетягивая кушанье на себя.

У людьмака сердце кровью обливалось, глядя на то, как сиволапые его любимое угощенье делят. Еще хоть одно яйцо мимо волчьего желудка прошмыгнет, действительно ночью к ним заявится, глотки перегрызет.

– Дайте-ка сюда, – не выдержал он, отбирая яичницу и с благоговением ставя перед собой.

Девка пусть и психанула, но отцу больше перечить не посмела, ушла.

– Я как погляжу, сестра кузнеца не только брата нашего не уважает, но и дочь твою не терпит. Чего вдруг Весея идти отказывалась?

– Да то дела любовные, – отмахнулся Годислав, задорно посмеиваясь. – Вишь, красота какая у меня уродилась. Глеб к ней в женихи сватался. Все ее прихоти выполнял, бегал, что собачонка дворовая, хвост поджав.

Я ничего против их союза не имел. А что? Работа у него достойная, доход хороший. Одна беда, Глебушка наш рылом не вышел: нос крючком, а борода – клочком. Неказистый до жути. Еще и ревнивый, прочих молодцев не подпускал.

Вот Веська носом и крутила: внимание нравилось, а кто его оказывает – нет. Пользовалась парнем, ответа не давала. Магуша ее и невзлюбила люто.

Да ты ешь, запивай. Чего уж теперь рассуждать, наверняка сгинул наш кузнец где-нибудь в болотах. Ошибся, видимо, упырь твой.

– Пропал – не умер, – смакуя уже вторую порцию яиц, возразил Яр. – Пока труп собственными глазами не увижу, Глеб под подозрением останется.

***

«Бедная девочка», как ее ласково окрестил Годислав, оказалась краснощекой некрасивой девкой, дородной и рослой, с растрепанными редкими волосами, грубыми чертами лица и огромными губами, из-за которых почти не видно подбородка. На вид не меньше самого кузнеца – богатырша. Поставь напротив нее наковальню, не хуже брата тяжелым молотом сталь отобьет.

В одном старейшина не солгал. Магуша всей душой ненавидела силу нечистую. Ни за своей внешностью, ни за одеждой она так не следила, как за количеством оберегов. Девка не просто на шее их носила, а впихнула в каждую деталь своего повседневного, застиранного наряда, больше похожего на вещи, что носят мужики.

Естественно, имелись у нее амулеты и против оборотней. Среди прочих Яр заметил особенно губительный: серебряный медальон с подвязанным к нему мешочком. К величайшему разочарованию, даже с аллергией он учуял исходящий от него сладковатый аромат чертополоха.

Однако глупая девчонка и не подозревала, что людьмаков учат противостоять всему, что для них смертельно опасно. Волколак знал, как правильно действовать во время контакта с серебром, чем ликвидировать его последствия, а также умел замедлять дыхание, находясь рядом с ядовитой для волков травой.

Хозяйка посетителя явно не страшилась, смотрела на него свысока и с неприкрытой враждебностью. Злобно смерила взглядом и дальше сеней не пустила. Встала у входа и спиной своей широченной дверь загородила. Руки на груди сложила и, надменно задрав нос, заявила:

– Беседы долгие я с тобой вести не стану. И уж тем более за стол не посажу. Если Годиславу не претит погань проклятую, словно гостя дорогого встречать, пусть пресмыкается. А мне – противно.

– Я с тобой из одной чарки пить не собираюсь, – в той же манере ответил Яр, искоса поглядывая на кота. Тенью черной он всюду следовал за хозяйкой: хвост трубой, а сам тощий, уличными собратьями подранный. Полная противоположность хозяйке. Будто сама ест, а питомцу и крохи не подает. – Мне бы избу осмотреть. И раз ты ко мне вышла, значит, мы договоримся. Что взамен хочешь? – людьмак быстро раскусил намеренья Магуши.

– Ха! Обычно вы умом дюжим не блещите. Только и умеете, что людей пугать, да плоть нашу жрать, ироды, – естественно девка не преминула обидеть, да обозвать объект ненависти. Но кое-что ей и правда от волка требовалось. – Одна я осталась. Но дело семейное не предам. Тяжело мне в кузнице справляться без мужской силы.

– Ладно брешешь, – усмехнулся про себя волколак, замечая в карих глазах девицы лукавый огонек. – С такой в темном углу встретишься, живым не уйдешь.

– Знаю я, – прищурилась Магуша, ладошки натруженные потирая, – что людьмаки, не хуже своих заклятых врагов, но все же братьев по ремеслу – ведьмаков и ворожей, могут за несколько секунд большой огонь устроить. Такой, что и дом спалит, и печь в кузне запустит. Ты мне все запасы «жидкого огня», что с собой таскаешь, отдай. А я тебя в избу пущу. Но если обманешь… – еще пуще свела она брови на переносице. – Я по всей деревне разнесу, что ты ко мне, молодой и чистой, лапы пристроить пытался и в оборотня превратить.

– Бе, – подумал Яр, – чтобы я и на такую позарился, никто не поверит. Так то ж из нежити, – быстро поправил он сам себя.

Все страннее и страннее казались события, в которые волк по случайности вляпался. Не так страшны угрозы, как то, что выбора нет. Других зацепок все равно на примете не имелось. А огонь… Да что огонь? Еще что ли себе не сотворит.

Достал волколак из котомки заплечной пять скляночек пухлых с мутной жидкостью желтоватого цвета. Чувствовало сердце, что добром дело не кончится. Нельзя девке злобной доверять. Но все же протянул обещанную награду.

Сестра кузнеца попыталась тут же выхватить пузыри, но людьмак не позволил. Едва она вцепилась мертвой хваткой, Яр в последнее мгновение на себя их потянул, чтобы рука ее из-под рубахи сильнее обнажилась. Магуша решила, что он с припасами расставаться не хочет, ухмыльнулась и нагло выдернула склянки.

Так и вышло, что волк хитростью заставил девицу подставиться. Обнаружил он на коже ее помимо раны не затянувшейся, рисунки от сглаза и порчи, чтобы щитом постоянно прикрываться.

Самодовольно скалясь, хозяйка отступила в сторону, наигранно-гостеприимным жестом приглашая гостя в избу зайти первым. Волколак и переступил порог. Кот за ним следом: сразу на стол запрыгнул, принюхался к тарелке с варениками и облизнулся на аппетитную чашку с жирной сметаной.

Людьмак осмотрелся. Простая, просторная комната, со всеми необходимыми удобствами без излишеств и каких-либо украшений. Словно тут два мужика живут. Все бы ничего, если бы на общем фоне резко не выделялось последнее неоспоримое доказательство в пользу его подозрений.

Как бы рьяно девка не оберегала себя и жилище от силы нечистой, вокруг слишком уж много было расставлено защиты от упырей. Тут тебе и ветки свежесрезанного боярышника разложены, и по стенам вязанки с чесноком висят, и по полу мак рассыпан.

В голове Яра постепенно срастались в единую картину разрозненные кусочки. Мощная фигура, высокий рост, куча оберегов, символы на коже, кувалда в натруженных руках, грубая, не типичная для женщин одежда, да еще и лицо с грудью под плащ спрятала. Вот испуганный до чертиков Красимир и заключил, что за ним мужик гонится, а образ ведьмака воображение дорисовало. У страха глаза велики, как сказал бы Годислав.

Только волколак достал амулет от мавок, чтобы Магуше предъявить, да ответа потребовать, как дверь за его спиной резко захлопнулась.

***

Обвела баба ветрогонка людьмака вокруг пальца. Пока он рот раззявил, и мысли в порядок приводил, заперла его в доме на засов. А напоследок успела гадина одну из его склянок внутрь бросить. Даже кота не пожалела, оставила питомца вместе с волколаком погибать. Не зря он нутром чуял, что дело неладное.

И ведь подготовилась, мерзавка, основательно. Едва новость от Весеи услыхала, ставни снаружи заперла и весь запас чертополоха по окнам и у дверей разложила, чтобы оборотень сбежать не смог.

Пусть пожар и расползался по избе, Яр с легкостью мог его потушить. В полнолуние способности волка многократно возрастали, и к огню он становился практически невосприимчив. Но когда вспыхнет сухая трава… Тут хоть через два раза дыши, а рано или поздно заполнит легкие едкий аромат, заставляя корежится и задыхаться.

В кои-то веки людьмак радовался аллергии. Вспомнил он про платочек шелковый, пропитанный раствором особым, лоскут на нос натянул и к окну ближайшему бросился, секирой выход на волю прорубать.

По дороге наткнулся волколак на кота, пожалел захухрю, сунул под мышку. Но как только животинки коснулся, в руках его оказался шар, размером с тыкву, весь покрытый серой шерстью. Глаза огромные, синие, с мольбой смотрят на спасителя.

– Тьфу! Барабашка, негодник, – выругался Яр и брезгливо отбросил существо.

– Не гневись, людьмак, – запищал тоненьким жалобным голоском мохнатый колобок, зацепившись за голень волка и прокатившись так до самого окна. – Молю, спаси! Не дай избе сгореть. Потуши огонь, пока не разошелся.

– Где это видано! – мысленно возмутился волколак, игнорируя слова ездока. – Нечисть, что между домами перемещаться способна, помощи просит, – и с досады сплюнул в сторону коломеса. – Ему свою шкуру спасать надо. А этот что? Захотел, и за секунду на новом месте очутился.

Людьмак замахнулся секирой, а комочек пушистый все не унимается, висит у него на ноге и канючит:

– Я весь чертополох в чужую избу снесу.

– На кой ляд тебе сдался этот сруб? – волк ударил по ставням, мгновенно делая дыру. – Другой отыщешь.

– Прикипел я к дому. Родным он мне стал.

Яр занес было секиру во второй раз, но задумчиво остановился. Не типично как-то для барабашек к людям привыкать, а иначе, зачем еще оставаться в одном и том же месте таким непоседам, как они? Он мог, конечно, с домовым сдружиться. Тогда до последнего с насиженной печи не уйдет. Но где в таком случае сам покровитель семьи кузнеца?

– Как звать-то тебя, голова два уха? – поинтересовался волколак, отцепляя наконец шерстяной шар от своей штанины и поднимая на уровень лица, чтобы разговаривать удобнее было.

– Судишей величают.

– Смотри, Судиша, если шкодничать надумал, спуску не дам, разыщу и накажу.

– Что ты, людьмак. Я, напротив, отплачу тебе доброй монетой. Покажу кое-что важное!

С последними словами исчез барабашка из рук волка, а за ним по очереди испарилась вся трава, что сгореть не успела. Дышать стало свободнее.

Яр вылил всю воду, что нашел, на большое лоскутное одеяло и в несколько заходов потушил пожар. Судиши тем временем и след простыл, один лишь голос, медленно отдаляющийся, словно эхо, наказал волколаку:

– Прежде чем уйти со двора, загляни в подклет…

***

Прочный засов, сразу видно руки мастера, людьмак смог сбить секирой только с третьего захода. Осторожно отпер дверь, и второй раз за сутки был нагло сбит с ног. Оказывается, держала Магуша взаперти кого-то живого и очень здорового.

С пленником волку повезло меньше, чем с упырем. Безумец и не думал убегать, напротив, навалился на спасителя, не дав толком очухаться, затащил в подвал и принялся бока мять. Естественно, стерпеть такую наглость Яр себе не позволил. Быстро местами с напавшим поменялся и уже сам по печени бьет.

Крепкий попался соперник, никак не хотел сдаваться, сопротивлялся изо всех сил. Хоть и безуспешно, залезть на волколака пытался. И секира, как назло, в сторону отлетела, а то оглушил бы.

Людьмак быстро сопоставил силу могучую, огромный рост и крупное телосложение с харей неказистой. Пухлые губы на пол лица, прям как у сестры, карие глаза, редкие волосы. Кузнец: живой и здоровый, только злющий и матом благим ругается.

– Одумайся, Глеб! – прикрикнул Яр, заламывая королобому руки за спину. – Я же не простой оборотень, иначе давно бы шею свернул, а не возился с тобой, как с маленьким. Дело у меня важное, поговорить надо, – парень упорно продолжал брыкаться. – Я лишь хочу знать, за что вы с Магушей упыря Красимира прикончили.

Вот тут кузнец и обмяк, мигом от драки отступился, и ошалело на обидчика уставился. Воспользовавшись моментом, пока тот успокоился, волколак достал оберег и сунул под нос Глебушке:

– Знакомая вещица?

Всю спесь как рукой сняло. Здоровяк устало вздохнул, ладошки поднял, обозначая, что сдается, и стал похож на большого, грустного ребенка.

– Не причастен я, людьмак, – глухо пробубнил он, опустив голову так низко, что спутанные, выцветшие от постоянного жара, волосы аж на грудь легли. – Последние три дня я тут, в подклети сидел. Благо жратвы много, а то с голоду бы помер. И все же, ответ на твой вопрос я знаю…

***

Я с детства в Весею влюблен. Как на ноги встал, решил в чувствах признаться, усердно ухаживал, жениться хотел. Годислав не против был. Но она все носом крутила: то приласкает, то пошлет. Ответа четкого не давала: и не подпускала, и не отпускала, мучила меня.

Я долго понять не мог, почему возлюбленная хвостом крутит, уже послала бы раз и навсегда. Глядишь, я бы пострадал, да перестал ей надоедать.

А тут, пару недель назад, отправился я вечером к дому старейшины, пока тот в корчме со старшими мужиками проблемы деревенские обсуждал. Почти у самого их двора, заметил, как кто-то в кустах прячется и мило воркует. Голос девичий уж дюже знакомым показался, решил проверить.

Выглянул осторожно из-за кустов, а Весея, шлендра проклятая, с каким-то красавчиком обжимается, задорно хихикает, кокетничает. Я притих, стал прислушиваться-приглядываться. Хотел разузнать, кто соперник мой новый, дабы рожу ему разукрасить.

Луна из-за облаков вышла, да место, где изменники скрывались, осветила. Увидел я вдруг, что у молодца того хвост, глаза красные и клыки изо рта торчат.

Домой я вернулся жутко сердитый. Пожаловался сестре. Проклинал и блудницу, и кровососа. Последнему грозился все кости переломать, а в конце шею голыми руками свернуть. Но, конечно, ничего такого не предпринял. Это я с виду суровый, опасным кажусь. А на деле не способен никого жизни лишить, максимум поколотить. Жалко мне даже упыря поганого.

Заключил я на утро, что Весея с Красимиром вместе не будут. Подумал, что мстит она мне. Я часто плохо поступал, от злобы черной и зависти так запугал парней в Выселках, что подходить к ней боялись. Вот и осерчала моя возлюбленная пуще прежнего, бросилась в объятья нежити. Выходит, сам бедняжку к глупому шагу подтолкнул. Решил я забыть все обиды и продолжил вновь ее добиваться.

Но Магуша не я, дурного не прощает. А уж нечисть всякую и подавно на дух не выносит. Ярость затмила ей глаза. Разобиделась сестра крепко. Скандалы закатывала каждый день. Едва я возвращался после свиданий, с кулаками на меня набрасывалась. Орала, как сам черт, посуду била, будто умом тронулась. Обзывала фетюком, слабаком никчемным, ни на что не способным. А несколько дней назад окончательно с катушек слетела.

Трудился я, как обычно, с раннего утра. Устал сильно, с ног валился, лег спать пораньше. А очнулся уже в подклети, с огромной шишкой на лбу: голова трещит, понять толком не могу, как здесь очутился. Звал на помощь, но разве на окраине кто услышит? Дверь выбить пытался, да сам замки ковал: бей, не бей, – не поможет.

Так и сидел до позднего вечера, пока Магуша не объявилась. Выпускать меня она напрочь отказалась, через дверь беседу вела. Голос у нее расстроенный был. И вот какая, по ее мнению, беда приключилась.

Тетка у нас в соседней деревне приболела. Сестра ушла ее проведать. К ночи вернулась, глядь, все в избе перевернуто, а я на печке лежу, смотрю на нее красными стеклянными глазами и зубами стучу: ни живой, ни мертвый, а самый настоящий упырь новообращенный. Как прыгну с печи и прямиком к ней, скалясь и желая всю кровь до последней капли высосать.

Магуша не растерялась, и, что под руку первое попалось, тем меня и огрела. Затем в подклеть снесла, чтобы не сбежал, людей не пугал, пока не придумает, что со мной делать. Одним словом, решила девка отчего-то, что я кровососом стал…

***

– Так разлад в нашей семье и случился, – закончил историю Глеб, обнимая себя за ноги и утирая слезы, словно девчонка сопливая.

– «Разлад», говоришь, – задумчиво протянул Яр, искоса поглядывая на черного дряхлого кота.

Вернулся помощник его, барабашка, уселся на полке с провиантом, четко напротив места, где свиной окорок висел, облизывается и ухом в их сторону ведет…

– Выходит, защиту от упыря Магуша по всей избе раскидала, не Красимира опасаясь, а собственного брата, – подытожил волколак.

– Вот скажи, похож я на кровососа, волк? – поинтересовался кузнец, всхлипывая от обиды. Получив отрицательный ответ, он запричитал, то и дело шмыгая носом: – И я сестру убеждал, что никакая я ни нежить. А она заладила: «упырь, упырь», – и все тут. Не верила ни единому слову.

Сила, говорит, нечистая, пытается меня с ума свети, обманывает. А потом заявила, что пока не решила, как со мной поступить: самой голову проломить или мужикам на растерзание отдать. И ушла. Видать тогда и задумала вместо меня справедливость восстановить, суд над Красимиром свершить.

Людьмак задумался. Причина убийства оказалась банальна и скучна. Магуша отомстить желала за обиды, причиненные брату. Весея наверняка с кровососом каждую ночь по кустам обжималась. Вот сестричка план и придумала: как парочка влюбленная разойдется, кровью своей нежить в дом заманить и там с ним покончить. Не предполагала она, что упырь с испугу деру даст, не похоже это на них.

Нет бы девка отпустила бедолагу, да ненависть и обида верх взяли, бросилась догонять. А как Город Сорняков увидела, испугалась, что прочая нечисть дело завершить не даст, спряталась где-то, и издали за жертвой наблюдала. Затем проводила Красимира до кладбища, дождалась, когда волколак уйдет. А как солнце взошло, и кровососы уснули, с легкостью вскрыла замки, которые сама через день по три штуки ковала.

И все же Яру не давали покоя два вопроса. С чего сестра кузнеца взяла, что именно фалалей Глеба упырем сделал? Да и вообще, почему он ни с того ни с сего стал ей нежитью мерещиться?

Поскорее бы во всем разобраться, потому как до полуночи немного оставалось. Едва он в волка обратится, мало чем до следующего утра полезен будет. Магуша тем временем скрыться успеет.

– Так и просидел я в подклети три дня, – жаловался опечаленный кузнец, – пока родная кровиночка размышляла, каким образом меня прикончить. Не появлялась она до сегодняшнего вечера. Только после того, как Весея прибежала о твоем приходе сообщить, набралась смелости спуститься.

Тогда сестрица и рассказала, что кровосос, из-за которого я якобы «темным» стал, уже расплатился за свою подлость. А потом прибавила: «Все ответят за поступки гнилые, никто от кары праведной не уйдет». Я до последнего умолял ее дверь отпереть. А она со мной будто прощалась.

– Так и есть, – подтвердил людьмак, протягивая Глебу ладонь, – помочь подняться. – Сжечь она тебя хотела вместе со мной. Не думала, что из-за упыря в деревне разборки чинить будут. А тут дочь старейшины с новостью пожаловала, что Красимир мертв, а волк требует голову виновного, чтобы мир между Выселками и Городом Сорняков сохранить.

До сих пор у девки духу не хватало брата родного убить, а тут сама матушка-судьба выход на ухо нашептала. А, может, и кто другой… Как бы то ни было, найти нам ее надо, пока еще больше проблем не создала. Там правду и узнаем.

– Да где ж теперь, глуподырую искать?

– Где, где…

И в самом деле, где? И тут Яра осенило. Раз Магуша Красимира виноватым считала, и всем хотела по заслугам воздать…

– Весея! – воскликнул он и на улицу бросился.

Кузнец за ним следом выскочил. Да только поздно уже. В небе, над двором старейшины, сияло красное зарево пожара.

***

Дом старейшины полыхал так, что уже парой ведер воды и одним одеялом не потушишь. Видимо использовала Магуша сразу все четыре, оставшиеся склянки с «жидким огнем». И ведь выбрала, поганка хитроумная, самый подходящий момент. Когда Годислав всех мужиков на вечернее собрание созвал, убийцу Красимира искать.

Первым в избу бесстрашно ступил Глеб, но раньше до девчонок добрался Яр. Ему огонь был не страшен, так что и жалеть себя, осторожничать – бессмысленно.

Сестра кузнеца разбросала бутылочки так, чтобы пожар сперва начался у стен. А сама вместе с пленницей разместилась в центре горницы. Вероятно, надеялась, что до того, как их настигнет пламя, обе успеют задохнуться.

Так и ждали девицы участи незавидной. Весея, прочно привязанная к резному лестничному столбу, то рыдала, то проклятья бормотала, то на помощь, что есть мочи звала, дергалась, вырывалась, – все без толку. Рядом с ней, прямо на полу, сидела Магуша: спокойная, уверенная, с гордо поднятой головой, в руках увесистый молот, а вокруг разбросала все серебро, что по сундукам нашла, к любому повороту заранее подготовилась.

Неподалеку от них кот облезлый круги наворачивал, мурчал, но близко не подходил. И тут без барабашки не обошлось. Хотел проказник знать, чем ссора закончится. Увидал он людьмака и поспешил к силе нечистой присоединиться.

Сестра кузнеца приходу волколака не удивилась. По всему видно было, что убегать или скрываться она не намерена, но и пленницу отдавать – тоже. Раз пожаловал, будь добр, помирай со всеми. Другое дело – брат, следом появившийся. Заметив его, девка сильно разволновалась.

Считала Магуша, что Глеб мертв, а значит и ей на белом свете жить незачем. Но волк проклятый, и сам не сдох, и брату помешал, а теперь обоих нелегкая сюда притащила.

Взбесилась девица, лицо краской пунцовой залилось. Вскочила она с молотом наперевес и прорычала, грозно потрясая своим оружием, словно перышком невесомым:

– Хоть шаг в нашу сторону сделаете, одним ударом Весее череп проломлю.

Несчастная дочь старейшины захныкала, запричитала, по очереди принялась умолять мужчин, не слушать похитительницу:

– Людьмак, ты же силой огромной, чарами обладаешь, что тебе с бабой дурной совладать? Она и глазом моргнуть не успеет, как ты ей глотку перегрызешь. А иначе не бывать миру между людьми и нежитью! Батюшка не простит.

Глебушка, родненький, сестра твоя умом тронулась, не дай загубить! Я с Красимиром не всерьез встречалась. Плевать мне на его красоту и речи медовые. Я о жизни вечной мечтала. Он обратить меня обещал, а мы бы потом с тобой рука об руку через века пошли…

– Вот дуреха, – подумал про себя Яр, – разве ж упырям верить можно? Сломала, в итоге, сразу четыре судьбы.

– Магушенька, что ж ты творишь… – вступился было жалостливый кузнец.

– Заткнись, отродье чужеродное! – зашипела сестрица, занося над головой молот. – Убью и девку, продавшуюся кровососу, и тебя, за то, что позволил ей своей крови испить!

Тут уж Глеб совсем растерялся. Чушь сродница такую несла, что в уме не укладывалась.

– Да что ж это творится, душенька! – завопил он, на колени падая, ладони перед собой складывая и к ней протягивая. – Живой я, не упырь. Разве сама не видишь?!

– Лжецы! Вы все – лжецы! Я как раз все вижу-разумею. Красимир сначала девку твою, гульню, обратил. Вон как клыки скалит, до вены моей дотянуться мечтает. А затем тебя, в отместку, что за ними подглядывал, тайну его раскусил и мне донес.

– Глупость несешь, окаянная, – взвыла напуганная до смерти Весея. – Взгляни на нас! Люди мы. Это в тебя, после смерти родителей, бес вселился. Обвешалась амулетами, да толку от них, когда ненависть изнутри гложет.

Слова девицы лишь пуще Магушу раззадорили. Может и не молотом тяжелым, рукой в живот изменнице саданула. Только вот кулак у нее все равно, что кувалда. Заорала от боли дочь старейшины, кровью на обидчицу харкнула и повисла без чувств.

Волколак действительно мог бы девку сбрендившую в один прыжок обезвредить, да вместо медальона на шее, теперь ее такая куча серебра окружала, что без пламени за пару секунд сгорит. Быстро смекнул он, как вразумить блаженную.

– Если твой брат – кровосос, то тело его от малой искры в пепел превратится, – заявил Яр и, пока Глеб его задумку раскусить пытался, схватил того за ладонь и в ближайший огонь сунул. – Ты сама Красимира убила. Помнишь, как от него в миг ничего осталось?

– В самом деле не сгинул… – не веря своим глазам, заключила Магуша и в растерянности молот выронила. – Неужели я ошиблась? Вот же он, стоит: зенки красные, хвостом туда-сюда машет, зубы острые, что ножи, показывает.

– Нет твоей вины, что миражи мерещатся. Мороком очи твои окутали. Виновник всех бед давно за тобой по пятам следует. Он и сейчас неподалеку ошивается.

Едва закончив предложение, поймал Людьмак кота за хвост и поднял высоко, чтобы все видели. Тот, как положено, от прикосновения облик настоящий принял: болтается в руках волка шар мохнатый, глазенками моргает, чертыхается и настоятельно требует его отпустить.

Все иллюзии испарились, как не бывало. Сестра кузнеца охнула, за сердце схватилась: в горнице, кроме волколака и барабашки, другой-то нечисти и нет.

– И как я еще в землянке Красимира не догадался, когда на тебя в облике мыши чуть не наступил, – посетовал Яр, сердито сущность злобную из стороны в сторону раскачивая, лишь бы утихомирился. – Затем здесь, в доме старейшины, канарейкой прикинулся, наблюдал. А я-то, дурак, только когда ты помощи испросил, подозревать стал, что без тебя дело не обошлось.

Барабашка, да к людям или месту прикипел… Чудо чудесное. Это вам не добряк домовой, а вредный мстительный дух, если его дюже обидеть. И ты, Магуша, – обратился людьмак к ошарашенной девке, – чем-то Судише сильно насолила.

– Нет-нет, не верю! – все старания волка оказались напрасны. Сестрица никак не могла принять, что нечистый правду говорить может. Вот и сделала свои выводы. – Что Веська, что Глебка – упыри. Это ты, волколак, голову мне морочишь, чтобы отпустила я вас, нежить поганую. Они ж тебе отныне как родня, – решила она и быстро подобрала свое оружие.

– Правильно! Не слушай поганцев, – подыграл ей хохочущий барабашка. – Смотри че, черти, исполняют!

Вся мелкая утварь, мебель не прибитая, одежда из ларей и корзин, еда, – в воздух поднялись, и давай кружить под потолком. Ножи летят – глубокие порезы на коже оставляют, все тряпье огнем опалилось и норовит на людей примериться, а предметы потяжелее, пусть и медленно, но верно, двигаются, нагромождаются, пути к отходу загораживают.

Судиша так рьяно ненавидел семейство кузнеца, что готов был вместе со смертными угаснуть, но из ловушки не выпустить.

Магуша окончательно самообладание потеряла. Замахнулась молотом и точно на темечко едва очухавшейся Весеи опустила. Та и пикнуть не успела, глаза от страха выпучила.

Хруст негромкий оповестил о переломанных шейных позвонках. Голова у дочери старейшины согнулась под неестественным углом, шея волной выгнулась, глазницы не хуже, чем у кровососа, которым она так стать стремилась, кровью затуманились, а тело на сей раз обмякло на веки вечные. Ну, хоть быстро отмучилась.

– Ты чего натворил, безобразник? – озверел Яр, кулак сжимая, но по цели не попадая. Увертливый барабашка успел сжаться, как пружинка, и рука мимо пролетела. – Нам же теперь мира с Выселками не видать.

– Не серчай на меня, людьмак, – пискляво захныкал комочек шерсти. – Людишки эти – гадкие. Как никто другой заслуживают заживо сгореть. А нам тут больше делать нечего.

– Ты что удумал, охальник?

Но тут пожар добрался до креплений верхних, балки посыпались, что листья осенние. Огромный тяжелый брус на Глеба упал и придавил четко посередине: ноги с одной стороны торчат, торс – с противоположной. Глаза у парня навыкате: конечностей не чувствует, лишь боль адскую в пояснице и орет не своим голосом.

А Магуша, нет бы брату помочь, добить надумала. Уже и молот по полу к нему волочит. Идет, пламя щиколотки девке щекочет, а ей все равно: на лице ни одной мысли здравой, человеческой не осталось.

Пока волколак на смертных отвлекся, Судиша из лап его крепких умудрился извернуться и вырваться. Что с мелкого пакостника взять. Не стал Яр его преследовать, решил сперва кузнеца вытащить.

Но у барабашки свои планы имелись. Запрыгнул он волку на плечо и в ту же секунду изба старейшины испарилась.

***

Не успел людьмак моргнуть, а уже в доме кузнеца очутился. Ни тебе пожара, ни бабы съехавшей, не ноющего мужика. Матюгнулся, кулаком духу домашнему пригрозил и к двери ринулся.

– Все равно не успеешь, – бросил ему в спину Судиша, ручонки мохнатые потирая. – Пока до двора Годислава добежишь, только кости с мясом обгорелые застанешь.

– И то правда, – согласился волк, в один прыжок добираясь до барабашки и хватая за шиворот. – Ну и дров ты наломал, дружище. Придется теперь и перед Городом Сорняков, и перед Выселками отвечать.

– Выслушай меня, Ярушка.

– С чего вдруг мне к тебе милость проявлять? Нечисть с людьми с таким трудом перемирие заключила, а ты лапками своими мягкими с такой легкостью его разрушил.

– С батюшкой твоим я давно знаком. Вот ради него и дай слово молвить. А потом хоть режь, хоть убивай, хоть на растерзание деревенским отдавай.

Волколак Судишу на лавку опустил, сам напротив сел и палец перед носом его выставил:

– Надумаешь сбежать, пеняй на себя. Отыщу – прихлопну, как муху назойливую. Никакого суда тебе не будет, и не мечтай.

– Нет нужды мне от тебя скрываться. Все, что я замышлял – сотворил. Теперь и помереть не страшно.

Много лет я скитался по жилищам разным. И с людьми соседство держал, и с нежитью всякой. Однажды забрел в дом кузнеца. В те времена здесь еще дед с бабкой едва обустроились, сруб сколотили. Изба добротная, домовой самой светлой души: накормил меня, обогрел, разговоры вел. Вот я и захотел остаться.

Жили мы с моим другом в мире и согласии долгие годы. Наблюдали, как хозяева сына растят. Затем он женился, родителей схоронил, да собственных детей завел.

Супружница его, сердечная, да лучезарная, часто нас подкармливала, словами лестными задабривала, хвалила. Домовой строго следил, чтобы я не проказничал, помогал по хозяйству, чем мог. А она в благодарность нам то чашку молока ставила, то сладости, то пирог рыбный. А по праздникам так и вином хорошим угостить могла.

В доме всегда было сытно, чисто и уютно. Царила забота. Взрослые согревали нас теплом своих улыбок, а мелкотня – смехом беззаботным.

Но как-то постучалась в дверь беда. Кормилец, когда в кузне работал, что-то уронил, отвлекся, потянулся за предметом, а поднимаясь, стол нечаянно перевернул. Оттуда молот ему тяжелый на голову и свалился. Моментальная смерть.

Жена его так сильно тосковала, что через неделю сама к мавкам ушла. Так дети и осиротели.

Магуша юная еще совсем была, глупая. Наслушалась на похоронах односельчан, что несчастья те – проделки нечисти. Что домовой обязанности свои плохо выполнял. Не уследил, мол, за отцом, а затем и за подручным своим, барабашкой. Тот нагнал на вдову грусти, да в воду нырнуть заставил. С тех пор началась на нас охота.

Девка возненавидела всю нежить под одну гребенку. Кучу амулетов носить стала, потом по избе травы ядовитой разбросала, нас, соседей нежеланных, выкуривала. Как повзрослела, тело оберегами изрисовала, чтобы злые духи к ней и близко не подобрались.

А последний год и вовсе остервенела. Не просто по мелочи пакостила: пол редко подметала или кошек заводила. Удумала Магуша не еду, а яд для нас оставлять: скисшее молоко, да хлеб с плесенью. Решила нас с домовым не выгнать, а со свету сжить.

Бывало, продерут они с братцем глаза, сестрица сразу за свечку хватается и по горнице круги наворачивает, заговоры нашептывает. И так по три раза на день. А Глеб, малахольный, вместо того чтобы защитить нас, образумить и утихомирить дуреху, на поводу шел и во всем потакал.

Так и зачах друг мой, сгинул. Не мстительный был. Не желал детям, что родителей лишились, пакостить. Вернулся я как-то за печь, а он помер. Добилась чертовка, чего хотела. Тогда я на время притих. Сообразил, что, если сразу мстить брошусь, Магуша отыщет способ и меня прикончить.

Спустя время девка угомонилась. Посчитала, что я – трусливая сущность, после смерти домового сам сбежал. И благополучно про меня забыла. А я, напротив, за друга лучшего так сильно обозлился, что зарекся: отобью дом у мерзавки во что бы то ни стало. Мой он и все тут. В память о погибшем товарище.

С тех пор я выжидал, пока две недели назад не прибежал кузнец: весь не в себе, расстроенный, слюни-сопли пускает. Поведал он сестре историю про упыря. А как на утро, бесхребетный, вновь к чаровнице своей поспешил, забыв про обиды, план у меня и созрел.

Скандал в тот вечер Магуша закатила такой, что крыша дрожала. Мне и напрягаться-то особо не пришлось. Едва она в избе одна оставалась, я ей тут же крошечные видения подсовывал. Будто Весея с Красимиром поженились и над Глебом насмехаются, пальцем тычут, а сами оба – кровососы.

Благодаря моим стараниям, ссоры в семье зачастили, окрепли и превратились в страшные истерики. До кулаков пару раз доходило. Я от склок их силой дополнительной напитался, вспомнил, что раньше умел, какие пакости творил. В итоге довел дуру до белого каления, навеял, что брата ее обратили. Остальное она сама домыслила и в погребе его заперла.

Я и не гадал, что дело такой оборот примет. Рассчитывал, что девка с кузнецом покончит и следом за ним руки на себя наложит. Она три дня ходила, маялась, из дома беспрестанно выскакивала, с красными опухшими глазами возвращалась. А я ж только по избам перемещаться могу, не догадывался, что сестрица за изменниками следит, расправу жестокую затевает.

Вчера Магуша и вовсе куда-то в ночь убежала. Я уморился, уснул. Вдруг слышу возня какая-то. Зенки открыл, а она на упыре сидит, ручищами огромными душит. Красимир ее спихнул и ускакал. Девка вдогонку бросилась.

Я обрадовался, дальше кемарить лег. Кто ж подумать мог, что ненормальной хитрости хватит кровососа прибить. Я-то не сомневался, что наоборот будет. А когда разобрался, что к чему, в землянку упыря переместился, поздно было. Лишь тебя и застал.

– Выходит, на оберег от мавок ты меня специально натолкнул? – удивленно поднял брови волколак. Он уже минут пять как по горнице круги наматывал, нервничал. – Ведь если бы мышь под ногами не пробежала, я бы его так и не заметил. Но, зачем?

– Потому как зла своим не желаю, – просто ответил мохнатый шарик, плечиками понуро пожимая. – Наслышан уже был про твою ситуацию щекотливую. Да и Чистомила дюже уважаю. Много лет мы общаемся. Ты из-за моих проделок гнусных мог чести да ремесла лишиться. Глядишь, батюшка твой от расстройства сгинул бы, как друг мой дорогой. Посему и помог.

Давно людьмак ни к кому сочувствия не испытывал. А тут, погляди, жалко мелкого шкодника стало. Сидит на лавке, ножками своими волосатыми мотает, грустные глаза в пол опустил.

Если уж, по совести, то когда-то Яра тоже именно домовой спас, отца ему заменил, воспитал, вырастил. Чего ради он за смертных так беспокоится?

– А знаешь, Судиша, я уже и забыл, чью сторону защищать должен – нежданно-негаданно выдал волк.

Барабашка от волнения аж икнул, исподлобья смотрит, напрямую поднять взгляд боится.

– Почему Магуше дозволено товарища твоего безнаказанно загубить, а нам и пальцем их трогать не положено? – продолжил размышлять волколак, по избе взад-вперед расхаживая, секирой в руках поигрывая. – Люди всегда нечисть ненавидели, даже безобидную. Вот чем ей домовой не угодил? Дом оберегал, по хозяйству помогал. Ведьмаки от любой мелкой напасти смертных оберегают, не жалея нашего брата. А кто ж тогда за нежить заступится, если не такие, как я?

– Что ты, Ярушка, – заторопился Судиша вразумить людьмака от опрометчивого поступка, слез расстроенный с лавки и за ним давай по комнате бегать. – Вдруг кто прознает, что ты меня отпустил – обоим несдобровать. Отдай меня лучше Годиславу, все-таки дочь его погибла.

– Ни за что! – уперся волк. Если уж он чего решил, никому переубедить не удастся. – Сестра кузнеца двоих наших жизни лишила, на двоих покушалась. Считай, за деяния свои черные расплатилась. А что до Весеи и Глеба… Их до смерти довели собственные пороки.

Одна, врунья, бессмертия жаждала, все равно бы скоро сгинула, раз с Красимиром сбежать намеревалась. А второй, тряпка безвольная, уж коли не хватало смелости по-мужски с упырем разобраться, то и вовсе забыл бы про девку.

Выбор: правильный или нет, – вот что рождает финал: хороший или плохой, – подытожил волколак, наконец замирая. – Времени у меня, Судиша, почти не осталось, – у Яра и впрямь уже уши чесались, удлинялись, и шерсть серая местами проступала. – Не трону я тебя, но в Городе Сорняков больше не объявляйся, как и Выселки покинь навсегда. Умер ты для всех.

– Спасибо, людьмак, – шмыгнул барабашка носом и в тот же миг исчез.

С трудом сохраняя последние остатки разума, волк помчался прочь от деревни. Полнолуние вступило в свои права, и на границе с лесом вместо человека уже бежал зверь.

– Завтра придумаю, как поступить дальше, – последнее, что мелькнуло где-то на задворках сознания оборотня. – А сейчас… Ура, целая ночь без аллергии!

Все невзгоды отодвинулись на второй план. Тьма, свобода и невероятная радость, что он просто есть, – вот, что действительно имело значение. А остальное… Остальное – мелочи жизни.