Читать онлайн "Записки Безнадёжного Романтика 2 : Ярче Солнца"

"Девять Хвостов и Первый Вздох"

Воздух в родильном зале совхоза «Фрунзе» был густым, словно остывающий желатин, и тяжёлым — им невозможно было дышать, только глотать урывками. Запах хлорки въедался в глаза, заставляя их слезиться, запах свежей крови смешивался с ледяной свежестью мартовского утра, пробивавшейся сквозь щели в старых оконных рамах. 24 марта 1992 года. Где-то там, за стенами этого белого кафельного склепа, распадались империи и рождались новые страны, но здесь, в этой стерильной коробке, вселенная сжалась до размеров металлического стола. До размеров маленького, безжизненного тельца, которое лежало на нём, как сломанная кукла.

Он не дышал.

Это была не тишина ожидания. Это была тишина констатации факта. Гробовая. Полная. Окончательная. Такая тишина бывает только на кладбищах, когда последний комок земли уже упал на крышку гроба.

Мальчик. Данил. Его кожа отливала жутковатым перламутром — не белым, не синим, а именно тем болезненным перламутром утонувшей жемчужины, которую уже никогда не поднять со дна. Врач в выцветшем халате, женщина с седыми прядями, выбившимися из-под косынки, сжала его грудную клетку своими большими, натруженными руками. Эти руки приняли десятки живых, орущих младенцев, эти руки вытирали слёзы счастливых матерей. Сейчас они отчаянно пытались вернуть к жизни одного мёртвого.

— Двенадцатая минута, — прошептала акушерка, стоящая в углу. Её голос сорвался в надтреснутый фальцет, и этот звук был страшнее любого крика. Это был приговор. Мягкий, тихий, неумолимый.

Врач не останавливалась. Её лицо, мокрое от пота и слёз, которые она не замечала, превратилось в маску исступления. Она давила и давила на крошечную грудную клетку, чувствуя, как под пальцами поддаются хрупкие рёбрышки, и молилась всем богам, в которых никогда не верила.

Но пока здесь, в мире резкого света и человеческого отчаяния, его тело оставалось холодной статуэткой, там, по ту сторону, всё было иначе.

Сознание Данила — или то эфемерное, что только начинало осознавать себя как «я», — не ощущало ни холода, ни страха, ни боли. Оно находилось в месте, где не было ничего. Ни звуков, ни образов, ни ощущений. Только теплое, бархатное, бесконечно ласковое ничто. Оно обволакивало, как самый мягкий в мире кокон, обещая конец любой боли. Конец всему. И это было... мирно. Так невыносимо, так абсолютно мирно, что хотелось остаться здесь навсегда, раствориться, стать частью этой всепрощающей пустоты.

Данил выбрал это ничто. Он не думал — он просто почувствовал: здесь хорошо. Здесь не больно. Здесь не страшно. Он отвернулся от далекого, тусклого свечения, которое пульсировало где-то далеко-далеко (это свечение было жизнью, зовущей, тянущей, требующей), и устремился в объятия вечного покоя. Его душа, невесомая, как утренний туман, поплыла в сторону забвения, растворяясь в сладкой истоме небытия.

Но что-то не отпускало.

Это не было рукой врача — слишком далеко, слишком грубо. Это было... чувство. Острая, до умопомрачения болезненная, огненная нить, которая вдруг пронзила бархат небытия, разорвала его идеальную гладь и намертво впилась в самую сердцевину его ещё не оформившегося существа. Это была связь. Грубая, животная, невероятно мощная. Чей-то голос — нет, не голос, а сама суть, сама вибрация любви — существовал где-то в параллельной реальности и звал его назад. Звал так отчаянно, так исступлённо, что в бесформенном мире Данила задрожало эхо, пошли рябью тёплые воды небытия.

В том мире, который он покидал, его мать кричала. Не слышала своего крика, не могла пошевелиться от наркоза, но её душа, её женская, материнская суть выла на одной ноте, той самой ноте, которая пробивает любые барьеры между мирами.

И Данил, ещё не родившись по-настоящему, уже столкнулся с главным выбором своей жизни: уйти в покой или вернуться в любовь, которая разрывала его своим накалом.

Именно тогда, отчаянно желая остаться в бархатной тишине, но будучи привязанным этой невидимой, раскалённой пуповиной к миру живых, Данил совершил своё первое и величайшее волшебство. Он не подумал об этом — он этого захотел. Всем своим ещё не существующим существом он возжелал щит. Посредника. Буфер между ужасающей силой жизни, которая рвала его на части своей любовью, и безмятежностью смерти, которая манила своим покоем.

Из самой глубины его души, из того первобытного хаоса, где ещё только начинали зарождаться его будущие смех, слёзы, ярость, нежность и мечты, вырвался сгусток чистой, неоформленной, ослепительной энергии. Он был соткан из его одиночества, которое началось за двенадцать минут до первого вздоха. Из его страха перед жизнью, которая уже требовала его назад. Из его отчаянной потребности в том, кто поймёт его без слов.

И энергия эта заклубилась, заискрилась, запульсировала в такт с его неродившимся сердцем... и разделилась. На девять ослепительных, разноцветных лучей. Это не были просто вспышки света. Это были обещания. Обеты. Клятвы, которые он давал самому себе. Части его самого, которые он отрывал от своей сути и вкладывал во что-то новое, живое, дышащее.

Ярко-белый луч, холодный и чистый, как его бездыханная кожа, стал обещанием невинности, которую он никогда не познает, потому что уже видел ту сторону.

Серебристо-голубой, дрожащий, как слеза на реснице, — обещанием печали, которая станет его вечной тенью, его вторым «я».

Теплый янтарный, как мёд или закатное солнце в степи, — отголоском того самого тепла, которого он так жаждал и так боялся одновременно.

Огненно-рыжий, полыхающий, как лесной пожар, — гневом на несправедливость этого насильственного возвращения, на требование жить, когда так хочется покоя.

Глубокий синий, как ночное небо за окном родильного дома, как бездна, — тайной, что будет окружать его всю жизнь, делая чужим среди своих.

Изумрудный, яркий, как молодая листва, — намёком на чудеса, которые ему ещё предстоит увидеть, на магию мира, открытую только для избранных.

Темно-фиолетовый, бархатный, как мантия короля, — принятием своей странной, иной, нечеловеческой судьбы.

Ослепительно-золотой, горячий, как расплавленный металл, — силой той самой связи, что вырвала его из небытия, силой любви его матери.

И последний, абсолютно чёрный, но усыпанный внутри, в самой своей глубине, миллиардами крошечных, бриллиантовых искорок, — самой его душой. Его квинтэссенцией. Тем, что делает Данила — Данилом.

Лучи сплелись в ослепительном, бешеном водовороте, закружились в танце творения, и из их сияния, из их боли и надежды, сложилась ОНА. Не родилась — сложилась, как драгоценная мозаика из осколков его сущности. Как проявляется фотография в темноте, медленно, но неумолимо проявляя черты.

Сначала обозначился контур — изящный, гибкий, текучий. Потом появился мех — он переливался всеми оттенками заката и рассвета одновременно, здесь горела медь, там струилось серебро, тут лежал отсвет лунного света на первом снегу. Из её спины, подобно вееру богини, раскрылись девять хвостов. Каждый — олицетворение одного из лучей, одного из обетов. Живые, пушистые, излучающие мягкое, тёплое сияние, они колыхались в невидимом ветре вечности, создавая вокруг неё ореол неземной красоты. Её морда была изящной, безупречно лисьей, с острой, породистой мордочкой и чуткими ушами, которые ловили малейшую вибрацию его существа. А глаза... Боже, её глаза.

Они распахнулись — огромные, миндалевидные, цвета жидкого, расплавленного золота, с вертикальными, кошачьими зрачками. В них не было ничего человеческого — только древняя, непостижимая, вселенская мудрость. И одновременно с этим — бездонная, абсолютная, безусловная нежность, направленная только на него. Только на Данила. В этих глазах он впервые увидел отражение всего, чем был, и проблеск всего, чем мог бы стать. Они смотрели на него и говорили без слов: «Ты есть. Ты важен. Ты не один».

Это была кицунэ. Его кицунэ.

Он создал её. Вылепил из хаоса своих предродовых страхов и предчувствий. Из своей потребности быть любимым так сильно, чтобы это победило саму смерть. Он назвал её, не зная как, не задумываясь. Имя пришло само, всплыло из подсознания, как правда, как последний вздох перед первым вдохом: Рейко. «Эхо» и «Благодарность» одновременно. Отражение. Благодарность за то, что она есть.

Она не шагнула к нему — она просто появилась рядом, соткавшись из золотой пыльцы, и её девять хвостов мягко, невесомо обвили его эфирную форму, не касаясь, а окружая защитным коконом. Создавая тот самый барьер между ним и миром, о котором он просил. Её голос прозвучал у него прямо в сознании — не снаружи, а внутри, в том самом месте, где только что клубилась пустота. Он был нежным, как шелест самого дорогого шёлка, и одновременно неумолимым, как закон тяготения.

— Я — часть тебя, которую ты создал, чтобы сохранить целое, — сказала она. И в её словах не было ни тени сомнения, только чистая, абсолютная правда. Такая же неоспоримая, как то, что солнце встаёт на востоке. — Я буду там, где больно. Я буду там, где темно. Я буду там, где ты решишь, что больше не можешь. Я — обещание, что ты выживешь. Что бы ни случилось.

Она приблизила свою изящную морду к его лицу, и он почувствовал тепло, исходящее от её шкуры — первое тепло в своей ещё не начавшейся жизни.

— А теперь, — её голос стал чуть твёже, в нём появилась та нежность, которая не оставляет выбора, — вернись, родной. Вдохни. Сделай это для нас двоих. Начни жить. А когда придёт время, мы встретимся снова. Я буду ждать. Я всегда буду ждать, пока ты не будешь готов увидеть меня.

И в тот самый миг, в реанимационном зале, пальцы врача, уже онемевшие, уже потерявшие всякую надежду, вдруг дрогнули.

Под ладонью, там, где была мёртвая, податливая плоть, возникло слабое, судорожное, но отчётливое движение.

В груди маленького синего тельца что-то щёлкнуло. Тихий, влажный, невероятный звук — звук, с которым раскрывается бутон после долгой зимы, звук, с которым ломаются стены между мирами.

И он вдохнул.

Воздух ворвался в его крошечные лёгкие с такой мучительной, разрывающей силой, с таким нестерпимым жжением, что его первый звук на этой земле был не просто плачем. Это был хриплый, яростный, почти звериный крик. Крик существа, которое только что лишили вечного покоя и швырнули в этот холодный, яркий, оглушительный мир. Крик творца, который в момент между жизнью и смертью создал своё самое совершенное творение и подарил жизнь самому себе.

Он жил.

Данил дышал — судорожно, прерывисто, с хрипами и всхлипами, но дышал. Его сердце, маленький, отчаянный, упрямый моторчик, забилось с такой бешеной скоростью, будто пыталось нагнать упущенные двенадцать минут тишины, будто хотело пробить грудную клетку и выскочить наружу.

Он вернулся. Он сделал это.

И он вернулся не один.

В самой ткани его реальности, в тонкой, едва уловимой тени его только что родившейся души, в складках его подсознания теперь навсегда поселилось Нечто. Волшебное. Невероятно красивое. И бесконечно, абсолютно, до самого последнего вздоха преданное ему. Его вторая натура. Его девятихвостая судьба.

С этого момента и до самого конца они были одним целым — мальчик, обречённый чувствовать всё слишком остро, слишком глубоко, слишком больно, и дух, сотканный из этих ещё не родившихся, не прожитых, но уже таких реальных чувств.

Даже если он забудет этот миг. Даже если память о бархатном небытии и золотых глазах сотрётся под грузом лет. Даже если он никогда не вспомнит её имени — она будет здесь. Всегда. Невидимая, неслышимая для других. Но она будет ждать, когда он будет готов её увидеть.

Она была его. Она была им.

И в тот самый миг, когда маленький Данил сделал свой первый, мучительный, спасительный вдох, в невидимом мире, в тонкой тени за его спиной, едва заметно колыхнулись девять разноцветных хвостов. Они колыхнулись в такт его первому удару сердца. И золотые глаза, полные слёз счастья и благодарности, смотрели на него, не отрываясь, обещая хранить его вечно.