Читать онлайн "Дормидонт и армия нейромертвецов. Апокриф"

Осень в городе N наступала всегда внезапно, словно оргазм у евнуха — теоретически возможно, но крайне маловероятно. Двадцать третьего сентября, в среду, она всё-таки решилась. Задул северный ветер, полили дожди, а дворник дядя Вася, страдающий артритом и глухой ненавистью ко всем живым существам младше семидесяти, высыпал на тротуары песок с таким энтузиазмом, будто готовил окопы под Верденом.

В квартире на улице Космонавтов дом 7, квартира 84, пахло гречкой, старыми носками и отчаянием. Причём отчаяние было самым стойким ароматом — его не выветривали даже сквозняки.

Дормидонт сидел на кухне. Ему было тридцать два года. В школе, куда он ходил (нерегулярно, по большим праздникам и когда заканчивались сигареты), он числился во втором классе. Не потому что был глуп. Глупость — это отсутствие интеллекта. У Дормидонта интеллект был, но он напоминал старый мотоцикл «Урал»: заводился через раз, жрал бензин литрами, а когда всё-таки ехал — всегда в сторону болота.

— Алевтина Никаноровна… — прошептал он, глядя в мутное окно, на котором детская рука соседа сверху когда-то выцарапала слово «ЛОХ», после чего руку пришлось ампутировать (сосед отморозил её в пьяной драке, так что совпадение).

Одно только произнесение этого имени вызывало у Дормидонта комплекс физиологических реакций, которым позавидовал бы Павлов, если бы тот вместо собак экспериментировал на второгодниках. Подкашивались колени. Потливость увеличивалась втрое. А в области солнечного сплетения зарождалось нечто, напоминающее одновременно изжогу, сердечный приступ и желание немедленно записать стихотворение размером хорея.

Стихи он писал. Прямо на парте. Соседка по парте, молчаливая девочка Лиза, которой на самом деле было уже двадцать восемь (она тоже училась во втором классе — семейное), научилась читать их с закрытыми глазами и даже не вздрагивала, когда Дормидонтов подписывал очередной опус:

Алевтина, вы строга, Как советская дуга. Если б не было указки — Я б вонзил в сердце две ласки.

Литературная ценность этих строк вызывала у учительницы русского языка Олимпиады Витальевны эпилептические припадки. Но Дормидонту было плевать. Он страдал. Возвышенно. Пафосно. С чувством, будто он — загнанный лось, а Алевтина Никаноровна — лесничий с ружьём, заряженным любовью.

Проблема заключалась в том, что Алевтина Никаноровна была директрисой школы №12. Женщиной пятидесяти семи лет, весом под девяносто килограмм, с бюстом, который ветераны труда сравнивали с «катюшами», а старшеклассники — с «двумя с половиной Бауманками». Её голос пробивал бетонные стены и заставлял косяки лососей поворачивать обратно в море. Она носила строгие костюмы, пахла лавандой и железной волей, а её любимой фразой было: «Дормидонт, ты меня до инфаркта доведешь».

Он воспринимал это как признание в любви.

— Я пропал, — сказал он вслух, обращаясь к венскому стулу, на котором висели три пары трусов разной степени серости. — Мне нужно стереть это из головы.

Идея пришла не спонтанно. Дормидонт был, как ни странно, технически подкован. Его мать в девяностые торговала китайскими подделками под телефоны, а отец — уехал за бугор и оттуда присылал открытки с надписью «Перевод будет позже». В результате у парня развился странный гибрид: он мог собрать компьютер из мусора, перепрошить роутер, написать простенького бота на Python, но при этом не мог вспомнить, сколько будет шестью восемь (шестью восемь — сорок восемь, но Дормидонт каждый раз доходил до этого логически, вычитая из шестидесяти двенадцать).

Именно поэтому он знал про нейропутаны.

Рынок нейроинтерфейсов для бытового использования в 2046 году был похож на рынок анаболиков в девяностые: много шума, куча подделок, а реально работающие модели стоят как крыло от «Боинга». Нейропутана (буквально путана, только для нейронов — продажная программа избирательного замещения синаптических связей) была чудом техники. Она вживлялась в основание черепа, подключалась к гиппокампу и могла вытеснить нежелательные воспоминания или образы, заменив их на нейтральные.

Дормидонту нужен был образ-заместитель. Что-то скучное. Унылое. Например, ведомость коммунальных платежей или таблица логарифмов. В идеале — процесс согласования документов в Госуслугах. Тогда Алевтина Никаноровна, вместо того чтобы вызывать трепет и дрожь в коленях, будет вызывать лишь легкую зевоту и желание перепроверить ИНН.

Была проблема.

— Двадцать пять тысяч условных единиц, — прочитал он на сайте официального дилера «НейроБлаженство Лтд». — Это кредит. Это ипотека. Это… шестьдесят лет зарплаты.

Зарплаты у Дормидонта не было. Он подрабатывал: помогал бабушке Любе выносить горшки (она держала фиалки и относилась к ним как к членам семьи, так что процедура занимала два часа и включала ритуальные танцы), раз в месяц писал тексты для сайта «Самоделкин-Любитель» («Как сделать скворечник из унитаза: пошаговая инструкция») и изредка занимался репетиторством по информатике для третьеклассников, которые знали больше него.

— Ба, — обратился он к комнате. — У тебя нет заначки?

Из спальни донесся хриплый голос бабки Любы, которой было под девяносто, и которая слышала только то, что хотела:

— Хлеб в холодильнике! И не жри всё сразу, оставил на утро!

— Не хлеб, ба. Деньги. На операцию на мозге.

— На мозге? — Бабка Люба высунулась из спальни. Она была в ночной рубашке с оленями (те самые, с ковра — она вышила их потом на ткань) и с любопытством рассматривала внука. — А чего с ним? Совсем отказал?

— Почти, — честно признался Дормидонт. — Я влюбился.

— Ох, — сказала бабка и перекрестилась. — Это хуже. Сынок, а в кого?

— В директрису. Алевтину Никаноровну.

Бабка Люба задумалась. Потом зажмурилась, видимо, мысленно представляя этот образ. Потом открыла глаза.

— А она богатая?

— Она… директриса.

— Бедная, значит. — Бабка вздохнула. — Денег нет. Всё на похороны дяди Коли ушло.

— Какого дяди Коли?

— Который жив, — отрезала бабка и захлопнула дверь.

Дормидонт остался один. На столе лежал огрызок яблока (того самого, которое он не решился отдать Алевтине Никаноровне, потому что оно оказалось червивым), ноутбук трещал, как старый трактор, и на экране мерцала цена нейропутаны.

Двадцать пять тысяч.

У него было триста рублей, пачка гречки и коробка спичек (из которых половина не зажигалась).

— Перспективы у меня… — сказал он, подыскивая слово. — Как у лося в день открытия охоты. С медалью на шее.

Он откинулся на стуле. Стул жалобно скрипнул. Дождь барабанил по подоконнику. Где-то в районе свалки выла собака. Всё было плохо, и даже хуже, чем плохо — это была русская осень, которая навевает либо гениальные стихи, либо мысли о суициде.

Дормидонт не был поэтом. Он был второгодником. Поэтому он просто лёг на диван, накрылся пледом с надписью «Сладких снов» (плед был свадебным подарком его родителям, которые развелись через три месяца) и решил, что завтра он обязательно что-нибудь придумает.

Завтра, как известно, было ещё далеко.

А пока — в дверь постучали.

Три раза. Коротко. Настойчиво.

И голос за дверью произнес:

— Дормидонт Петрович? Я к вам. Откройте. Вопрос жизни и вашей, хм, графомании.

Дормидонт нехотя поднялся. Натянул штаны (те самые, которые лежали на стуле — они оказались чище, чем остальные). Поправил бороду, в которой за ночь завелась какая-то своя экосистема.

— Иду, — буркнул он. — Только если вы не из налоговой.

— Я из другого места, — ответил голос. — Из места, где можно заработать на нейропутану. И даже чуть больше.

Дормидонт замер.

Потом открыл дверь.

На пороге стоял незнакомец в голубом плаще.

И это было только начало.