Читать онлайн "Один день из жизни Генри или как хоронить скелет в шкафу"

Глава первая

Кофейня

Маленький город ещё не проснулся окончательно. На улице редкие прохожие кутаются в шарфы и тёплые куртки, а внутри кофейни царит то особое утреннее тепло, где свежемолотый кофе пахнет надеждой на новый день без спешки.

Генри сидел за угловым столиком и это было его первичное, любимое и неизменное место у окна. Перед ним стояла чашка чёрного кофе и ноутбук с полустёртой клавиатурой. Воскресное утро стало его особым ритуалом: никто не мешает, никто не спрашивает, никто не тревожит. Идеальное время для интроверта. Правда?

Генри пролистывал в ноутбуке наброски будущей книги, но больше времени уходило не на слова, а на мысли. Легче всего было печатать текст, чтобы слова были лёгкими, а мысли – тягостными и тяжёлыми. Это, наверное, самое сложное для писателя…

«Человек, проживший жизнь с тенью за спиной, перестаёт быть человеком. Он становится отражением в зеркале, которому никуда не уйти от самого себя», - машинально настрочил Генри на экране и сразу же выделил серым цветом, чтобы потом перечеркнуть. Это так, на всякий случай.

Философия для Генри давно стала не утешением, а проклятьем. В ней он искал ответы, но она только множила вопросы с каждым разом. Генри был не так сильно богат, но достаточно обеспечен, успешен, на счетах лежали суммы, о которых мечтают большинство людей, что зарабатывают меньше тысячи долларов в месяц. А он всё сидел за этим столиком, с неизменной чашкой кофе, и пытался услышать хоть что-то кроме пустоты. Иногда он ловил себя на мысли, что читатели, жадно поглощавшие его бестселлер, видели в нём учителя жизни. Одни восхищались его мудростью, другие цитировали строки на лекциях, в блогах, в интернете, на своих социальных аккаунтах. Никто из них не знал, или даже не догадывались, что каждая фраза была вырвана кровью и потом, и что счастья это не принесло.

Он поднял глаза к окну, а за окном пасмурно, «скоро пойдёт дождь», подумал писатель. На улице мимо промчался мотоцикл, гулко отдаваясь в груди. Генри на миг зажмурился, словно от боли. Байкеры напоминали ему о Свободе, которой он никогда не знал.

Генри вновь погрузился в свои мысли, уставив взгляд куда-то в пустоту.

Повседневное утро в муравейнике никогда не бывает идеальным. Оно такое же грязное и мутное, серое и безвольное, как и наши души. Как и наши сердца, переполненные болью и страданием из вечности в вечность. Дотошные стоны будильника в 7 утра не заставляют меня бодрствовать и радоваться мнимым прелестям жизни. Разве что, утренний кофе преподнесет мне серотонин на блюдечке, который я буду медленно тянуть из кружки, потому что, - «кто с утра пьёт холодный кофе?»

Генри отвёл взгляд от пустоты и отпил из своей кружки тёплого чёрного кофе. Сделав глоток, писатель вновь вернулся к тексту своей книги.

«Законы Морали», - книга уже жила своей жизнью, оторвавшись от автора, и постепенно обрастая интерпретациями, чужими смыслами, замысловатыми афоризмами, эпиграфами, постулатами и т.д.

Генри писал данный роман с чистой душой, так, как никогда не писал прежде. Он знал, какие скелеты хранит главный герой его романа, и знал, что сам Генри не похоронил ни одного скелета в своём шкафу. Он лишь приучился пить кофе по утрам, чтобы не слышать, как те скрепят костями в темноте его памяти. К слову, кофе был уже не таким тёплым, как несколько минут назад. Кофе постепенно остывал, но Генри этого не замечал. Взгляд его по-прежнему был прикован к экрану, а мысли текли где-то между строчками и пустотой окна.

«Жизнь – странная штука. Она начинается с обещания обрести счастья, а заканчивается обычно поисками некоего смысла, и между ними, лишь иллюзия.»

Он думал о том, что каждый человек живёт с собственным шкафом, где прячутся скелеты и со своими тараканами в голове. У одной группы людей, они маленькие и почти незаметные, у другой группы – огромные, гремящие костями при каждом шаге, словно боль, отдающая в сердце. Свой собственный шкаф Генри пытался замуровать словами, но чем больше он писал и размышлял, тем громче скрипели двери шкафа. И всё же были вещи, которые казались ему выше вины и боли, и это – любовь.

«Любовь.»

«Любовь – это самое прекрасное, что есть на этом свете, ну и вино, тоже, кстати.»

«Любовь – это не награда и не спасение, - писал Генри в заметках, - любовь – это испытание. Она не приходит к тем, кто готов, она приходит к тем, кто беззащитен. И потому она всегда приносит боль, но, может быть, именно в этой боли и рождается истина. Открываются глаза, проявляется новая правда, новое дыхание, новые силы и осознание того, что что-то происходит не так и это срочно нужно менять.»

Генри понимал, что никогда не сможет испытать простую радость семьи, тепла, детского смеха. Его любовь умерла очень давно, когда еще писатель был так молод, чтобы любить, но слишком стар для своих мыслей. Его любовь умерла вместе с той женщиной и ребёнком, которых он забрал из мира. И теперь ему оставалось лишь наблюдать, как другие строят свою жизнь. Жизнь и семейную идиллию, а он, пишет о чужом счастье.

Ему казалось в моменте, что сама судьба выбрала его для этой роли: не мужа, не отца, а писателя, который будет вечно копаться в чужой боли, чтобы дарить другим иллюзию катарсиса. И это не психологический феномен «синдром героя», вовсе нет. Это боль и осознание того, что человек в действительности может сделать этот мир лучше, на маленькую толику, но лучше.

И всё же в это воскресное утро он надеялся, что может быть, где-то есть ответ. В философии, в Библии, в словах, в любви, даже если не для него самого, а для читателей.

Внезапно дверь кофейни открылась, колокольчики застучали, и холодный, утренний осенний воздух ворвался внутрь вместе со смехом. Вошла молодая семья: высокий мужчина с небрежно накинутым пальто, женщина с каштановыми волосами и ярко голубыми глазами и мальчик лет семи, жадно оглядывающий витрину с пирожными и сладостями.

На память Генри это был один из первых единичных случаев, когда его воскресное утро потревожил кто-то ещё.

Молодая семья заняла соседний столик, и кофейня сразу преобразилась, будто бы сюда внесли кусочек живого тепла, того самого тепла, про которое Генри давно забыл. Муж что-то тихо сказал жене, та рассмеялась, а мальчик, смеясь, забрался к ней на колени.

Генри легонько наблюдал за ситуацией, не в силах оторвать взгляд от прекрасной сцены.

«Вот она, простая истина, - подумал он, - любовь живёт в мелочах. В том, как мужчина поправляет воротник своей жене. В том, как женщина держит ребёнка так, словно в этом вся вселенная. В том, как ребёнок доверяет миру, потому что рядом есть двое людей, которые его защитят.»

Кофе в его чашке остыл окончательно.

Генри смотрел и чувствовал, что между ним и этой сцена – целая непреодолимая пропасть.

«Когда-то и у меня могло быть так, но я сам поставил крест. Любовь ушла не потому, что я её не заслужил, а потому, что я лишил её кого-то другого… я лишил её ответной, взаимной любви… И с того дня она не имеет права вернуться ко мне.»

Мальчик посмотрел в сторону и на миг встретился взглядом с Генри. В его глазах был тот беззащитный свет, который писатель видел когда-то в другой паре глаз, тех, что преследовали его каждую ночь. Он резко отвёл взгляд, и сделал глоток остывшего кофе и машинально закрыл ноутбук.

«Любовь принадлежит тем, кто ещё верит в неё, а для меня она лишь память, и наказание в виде одиночества.»

А за окном стояла осень, начало октября, если быть точнее. Осень – это то самое время, когда лето уже безвозвратно ушло, а зима ещё только намечалась в серых и белых очертаниях. Утро было пасмурное, тучи тёмные и смуглые небо низкое и ровно, словно кто-то протянул над городом бесконечное серое полотно, или небеса решили натянуть серую вуаль, чтобы Бог скрыл свои глаза на время.

Маленький городок, в котором я поселился, жил в своём ритме: редкие, старые машины лениво проезжали по узкой улице, шины шуршали по сухой листве. И кстати, это действительно были старые машины – пикапы, если быть точнее. Вы ведь смотрели американские фильмы про жизнь в провинции Америки? У большинства – именно такие автомобили. И вообще, Америка – это рай пикапа.

На обочинах постелились целые ковры из кленовых и тополиных листьев, влажных, тёмных, и после дождя липнущих к подошвам ботинок. Деревья стояли почти обнажённые, только кое-где цеплялись последние пятна жёлтого, оранжевого и багряного цвета, будто природа не хотела окончательно сдаться холодам и приходящей зиме. Я любил этот маленький городок именно за его тишину. Здесь не было яркой и привычной суеты мегаполиса, не было рекламных, вечно надоедающих и назойливых вывесок и баннеров. Старая кофейня на углу, несколько не крупных продуктовых магазинов, булочная, с облупившейся вывеской через дорогу, строительные магазинчики, несколько баров, аптек, и самое главное для меня – библиотека, где я появлялся чаще, чем в собственном кабинете. В этом маленьком мире не задавали лишних вопросов и не требовали лишних ответов.

Я смотрел на улицу сквозь уже чуть запотевшее стекло, и всё вокруг казалось отражением меня самого: листья, которые скоро станут мокрыми из подступающего дождя, что вскоре выполнят своё предназначение и будут гнить под ногами. Пустые скамейки в скверах, на которых никто не сидел. Небо серое, тёмное, под которым даже солнце не решалось показаться.

«Осень – это время для тех людей, кто не желает видеть весну, - подумал Генри, - это время, когда мир признаётся сам себе в усталости. Может быть, поэтому я всегда чувствую себя родным в октябре.»

Я открыл ноутбук и вновь посмотрел на экран, но буквы начали расплываться. В голове было лишь это тихое ощущение: жизнь проходит, как дождь за окном, также равномерно, без всплесков, без конца и начала.

Я открыл нужную страницы главы, где остановился, чтобы продолжить печатать продолжение своего романа, но услышал едва слышный шорох. Тонкие капли забарабанили по стеклу, будто кто-то постучал в окно. Потом дождь усилился, и улица растворилась за мутным, потемневшим стеклом. Листва на асфальте окончательно намокла, превратившись в разноцветное месиво. Воздух наполнился терпким запахом сырости, мокрой земли и прелых листьев. Кстати, не знаю как вам, но мне нравится запах дождливой листвы. Это окунает меня в прошлое, в приятную ностальгию… где мама готовила завтрак, где отец рубил дрова… приятная меланхолия для души. Сквозь гул дождя пробивались звуки городка: где-то вдалеке зазвонил колокол маленькой церкви на окраине, а ещё дальше короткий визг качелей в пустом парке. Всё это сливалось в одно, будто бы сама осень играла «реквием по мечте» не торопясь никуда. К слову о церкви. Я не был верующим, никогда, но после того случая, Бог открыл мне путь и показал истину.

Я глубоко вздохнул, задержав дыхание. Запах мокрой листы возвращал меня в далёкое детство, и я поддался ноткам ностальгии и приятной меланхолии. В далёкое детство, когда я когда-то бегал под дождём, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Но сейчас этот запах казался мне другим… более холодным, напоминанием о том, что время не возвращается, как и нельзя вернуться в прошлое.

Я перевёл взгляд внутрь кофейни, где молодая семья, что недавно вошла, уже получила заказ. Муж поставил перед сыном кружку горячего шоколада, женщина поправила шарф на его шее, а мальчик радостно улыбался, и щёки его краснели от тепла.

Я почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Вся эта простая сцена: чайник, парящие кружки, счастливая мелочь была для меня словно витриной с вещами, которые, увы, я никогда не смогу купить.

«Любовь! Любовь, вот она! В трёх людях, которые даже не думают о смысле жизни, потому что просто живут, а я всё ещё спрашиваю, зачем и почему живу я.»

Я отвёл взгляд и сделал глоток уже холодного кофе, но всё равно снова поймал себя на том, что смотрю на семью украдкой. Кстати, я же спрашивал, кто пьёт холодный кофе? Пожалуйста, вот! Я задумался и мой кофе остыл. Весьма печально.

Они собирались уходить.

Муж поднялся первым, мальчик надел куртку и схватил мать за руку. Их голоса звучали тихо и обыденно, но в этих интонациях была та гармония, которая больнее всего отзывалась в сердце Генри.

С минуты на минуту колокольчики над дверью снова зашумят, и они уйдут, а я останусь, как и всегда.

Я вновь уставился в текст на экране своего ноутбука, пробегая глазами по фразам, которые час назад мне казались идеальными, а сейчас – тупой набор слов, только и всего.

Безмыслие.

Несуразица.

Хуже быть не может.

Звон тех самых колокольчиков раздался, нарушая мою тишину. Мужчина поднял сына на руки, чтобы тот не замочил ноги в лужах, женщина поправила капюшон и улыбнулась мужу. Такой спокойной, милой и тёплой улыбкой, в которой не было ничего особенного, кроме самого главного – жизни и любви.

Они вышли из кофейни в дождь, и за ними закрылась дверь. В кофейне остался лёгкий запах ванили и горячего шоколада, который ещё несколько секунд держался в воздухе, пока не растворился в аромате кофе и свежей выпечки.

Я остался сидеть один, как и прежде.

Я смотрел на мокрое стекло, где капли сливались в длинные нити, словно время тянулось в бесконечность. Снаружи мир продолжал жить: дождь шёл, листья падали, редкие машины проезжали, то есть пикапы, кто-то быстрым темпом торопился домой. А я снова почувствовал, что стою в стороне от всего этого потока.

У этих людей есть утро, наполненное теплом, а у меня только кофе и слова, которые ничего не меняют.

Генри провёл рукой по столу, словно пытаясь стереть следы чужого счастья, и поймал себя на том, что в душе снова звенит пустота и горечь обиды.

Кофейня вновь вернулась к прежней тишине. Генри остался там, где привык быть всегда - в глубоком одиночестве и лицом к лицу с дождём и своим прошлым.

Наконец, в кофейне стало слишком тихо. Бариста сидел за стойкой и смотрел что-то в своём телефоне в наушниках, иногда смеясь и улыбаясь. Даже звук кофемашины за стойкой и гул вентиляции казались такими далёкими, будто бы это всё происходило в другом мире.

Генри снова остался наедине со своими мыслями, и это одиночество было куда тяжелее, чем любое людское общество. Иногда он ловил себя на мысли, что шум чужих голосов спасает его от самого страшного – от голоса своей же памяти. Безжалостные осколки прошлого рушили его, словно… словно создавая на нём трещины, стеклянные трещины, будто он состоит из стекла, и вот-вот разобьётся, когда наступит седьмая трещина…

Он смотрел на экран ноутбука, иногда протирая свои глаза. На новом, пустом документе мигал только курсор от мыши в ожидании. Каждое мигание будто напоминало ему: «пиши, откройся, расскажи правду, не бойся.» Но он давно знал, что никакие слова не сотрут того, что произошло.

«Деньги не лечат пустоту в душе, слава не выкупает вину, и даже прощение, если бы оно было, не вернёт того, что потеряно.»

Он вздохнул, вновь закрыл ноутбук и обхватил чашку руками, чувствуя ледяной ободок фарфора.

За окном дождь шёл всё сильнее, потоки воды замывали очертания улицы, будто бы сама реальность становилось зыбкой, как воспоминания, которые он пытался спрятать. На миг ему показалось, что в этих потоках есть символ: мир смывает абсолютно всё, и хорошее, и плохое. Но в его душе, сколько бы ни лило, след оставался. Генри провёл тяжелой рукой по своему морщинистому лицу, стараясь отогнать тяжелые мысли. В такие минуты он чувствовал, что его жизнь похожа на это воскресное утро. Такое же серое, тёмное, дождливое и пустое.

Он не знал и понятия не имел, что именно в эту минуту, именно в эту покорную тишину скоро войдёт тот, кто нарушит её навсегда, и жизнь Генри изменится, как и его скелеты в шкафу, как и один день из его жизни, который он хотел бы забыть раз и навсегда.