Читать онлайн "Кто вы, Иван Барков?!"

Лекция для будущих филологов

В начале сентября Санкт-Петербург особенно хорош. Погоды за окном, как правило, стоят великолепные, летний зной уже позади. Хочется бесконечно гулять, ходить на многочисленных экскурсионных корабликах по каналам, и бездумно вертеть головой по сторонам, наслаждаясь видами прекрасного города – хоть и бывшей, но столицы Российской империи! Но увы школярам, сентябрь - начало нового учебного года и у них уже другая забота.

***

В большой лекционной аудитории университета профессор Геннадий Алексеевич Машинский читал студентам-филологам первую в семестре лекцию, тема которой была высвечена на большом экране:

«Русские поэты середины XVIII века. Круг Сумарокова и Ломоносова».

Студенты после летних каникул ещё не вошли в рабочий ритм и слушали лекцию без особого интереса, вертелись, шушукались, кое-где раздавались сдавленные смешки. Профессор смешкам не препятствовал, просто, фиксировал особо смешливых. Ведь, с каждым из них он встретится на зачёте, и тогда... ох-х как они вместе посмеются.

В общем студенты развлекались, как могли, посматривая на аномально медленные часы... Кроме одного - Миши Михайлова, который прислушивался к каждому слову лектора и подробно конспектировал сказанное.

- … И крайний, на кого мы слегка бросим свой просвещённый взгляд, - уже заканчивал свою лекцию профессор, - Это Иван Барков, «тень Ломоносова». Его отчество Семёнович, но в разных источниках его называют Иваном Ивановичем, Иваном Степановичем. А вообще, закрепился Иван Семёнович.

Аудитория оживилась. Знакомое имя! Внимание студентов переключилось на лектора.

- Это который, хи-хи, «Луку Мудищева» написал?! – раздался уточняющий вопрос откуда-то с верхотуры.

Профессор слегка улыбнулся:

- Не-е-ет! Упомянутое вами произведение было написано неизвестным автором, и это доказано, лишь через сто лет после смерти Баркова, но приписано его перу. Впрочем, как и большинство стихотворной похабщины трёх прошлых, и даже уже нынешнего века. Но, вообще, Барков, это который…

И профессор нараспев продекламировал по памяти:

Не смею вам стихи Баркова
Благопристойно перевесть,
И даже имени такого
Не смею громко произнесть!

Студенты притихли, хорошую поэзию они любили, в том числе из-за неё и пошли учиться на филологический. Лектор выдержал паузу и окинул аудиторию взглядом:

- Так о нём написал Александр Сергеевич Пушкин в альбом Анны Петровны Керн. И ещё в своём «скоромном» раннелицейском стихотворении «Монах»:

Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму,
Я стану петь, что в голову придется,
Пусть как-нибудь стих за стихом польется.

- И в своей абсентной балладе «Тень Баркова»:

И в келье тишина была…
Вдруг стены пошатнулись,
Упали святцы со стола,
Листы перевернулись,
И ветер хладный пробежал
В тени угрюмой ночи…
Баркова призрак вдруг предстал
Священнику пред очи.

— И в своём великолепном «Послании цензору»:

Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал,
И Пушкина стихи в печати не бывали;
Что нужды? Их и так иные прочитали.

- И ещё много в каких своих произведениях Пушкин перекликается с Барковым. Пушкинисты отмечают, что он всю свою жизнь был увлечён творчеством этого поэта, восхищался им и даже заимствовал из него.

Князь Павел Вяземский вспоминал слова Пушкина, сказанные ему при встрече:

«Вы не знаете стихов Баркова и собираетесь поступать в университет? Это — курьезно! Барков — это одно из самых замечательнейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение. Для меня нет сомнений, что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будут — полное собрание стихотворений Баркова».

И не только Пушкин был серьёзно увлечён Барковым. Так все его друзья лицеисты, простите, спали с рукописными сборниками барковской «Девичьей игрушки» под подушками. Есть небезосновательное мнение, что пародийная баллада «Тень Баркова», это плод их общих усилий.

Лермонтов, Майков, Державин, Батюшков, Дмитриев-Мамонов, Елагин, список можно продолжать. В их творчестве также обнаружены переклички с наследием Баркова.

Профессор ненадолго задумался:

- Н-да! Прекрасны пушкинские строки! Но совсем не прекрасен их герой.

Машинский резко повернулся к экрану:

- Вот гравюра, эстамп, с портретом Ивана Семёновича Баркова, созданная академиком Константином Яковлевичем Афанасьевым. Мы не знаем, насколько этот портрет точен, но другого всё равно нет. Барков происходил из поповичей, сословия небогатого и незнатного. На его судьбе это отразилось впрямую, жизнь его не сложилась и он рано умер. У него была очень плохая репутация и отвратительный характер. Он постоянно попадал в какие-то драки, склоки и скандалы. За время его студенчества в академическом университете он так достал начальство, что его несколько раз отчисляли, потом принимали обратно и один раз даже заковали в кандалы.

Лектор переключил проектор на следующий слайд:

- При этом Барков известен всем, кто думает и говорит по-русски! Ведь нет в России человека, который бы хотя бы одним глазком не заглянул в его сочинения. А потому что, именно с его именем связано понятие «Барковиана» – та часть русской литературы, которая была непечатна вплоть до самого последнего времени. Да и сейчас нормальный человек этого читать не будет. Заглянул и сразу закрыл! В новой «Библиотеке поэта», в отличие от выходившей в СССР, к сожалению, издано всё как есть. Толстенющий том Баркова! Лично на меня он произвёл абсолютно удручающее впечатление. Однако мы филологи, профессионалы и вынуждены… Да и как бы смогла существовать национальная литература без абсентной части своей лексики? Кроме того, Барков совершенно отчётливо повлиял на огромное количество русских поэтов. И Пушкинские «скоромные» стихи и «юнкерские» поэмы Лермонтова, они все написаны под прямым влиянием Баркова.

Профессор гадливо поморщился:

- Ничего более скучного, чем чтение преогромных од Баркова, представить себе невозможно. Но в то время их считали забавными. Почему они скучны? Да потому что, искусство, это косвенная речь, а лексика Баркова весьма небогата. Он весь ресурс нецензурных слов использует в первых строфах своих од, а затем их бесконечно повторяет. Такая же ситуация и с «юнкерскими» поэмами Лермонтова, которые читать не просто безумно скучно, но и ужасно неприятно и, вообще, совершенно невозможно. Именно поэтому они мало известны широкому кругу читателей, ни в каких сборниках не публикуются и в школьной программе вообще не упоминаются.

Лектор переключил проектор на следующий слайд:

- Да, у Баркова есть некоторые заслуги перед русской словесностью. Он кое-что весьма неплохо отредактировал и перевёл с латыни… и поэтому до сих пор считается самым известным поэтом России. Известнее чем Пушкин, да!

Но он грубил начальству… У Ломоносова он работал секретарём, переводчиком, переписчиком, был его тенью, и в том числе подготовил к публикации несколько русских летописей. До смерти Ломоносова Барков ещё как-то держался, тот его, видимо, защищал, но в 1766-м году, а он был жутким пьяницей, окончательно спился, его уволили из академии наук и следы его затерялись. В итоге через два года он утонул, провалившись в нужник публичного дома, и оставил предсмертную эпитафию «Жил грешно и умер смешно!»

Геннадий Алексеевич выключил проектор и компьютер.

- С Барковым всё! Лекция окончена. Есть у кого-нибудь вопросы по теме, коллеги?

- Да, профессор. Вы позволите? – обратил на себя внимание тот самый внимательный студент Миша.

- Пожалуйста! Слушаю вас, Михайлов.

- А что такое абсентная литература? Интуитивно понятно, но всё же? «Скоромная» литература есть в словаре – иносказательно непристойная, а вот абсентной литературы в Гугле я не нашёл.

- Хм-м! – профессор было озадачился, но быстро нашёлся. - А это та литература, которую без бутылки абсента невозможно читать из-за наличия в ней огромного количества мата. Так понятно?

- Может быть тогда «обсценная» - бранная, табуированая?

- Возможно… - как будто что-то вспоминая, медленно произнёс Машинский. - Впрочем, какая разница?! Вам-то зачем такие нюансы?

- А затем, профессор, что с Барковым что-то не так! Ну никак я не могу представить себе самого известного поэта России… молодого русского интеллигента-разночинца XVIII века в потёртом синем кафтане, беспробудно пьющим и дерущимся в питерских кабаках и борделях...

... и при этом сочиняющим потрясающие обсценные вирши, которые наизусть выучиваются beau monde обеих столиц сразу после их появления. Где и кому Барков являл эти свои вирши? В кабаках? В борделях? А может быть в аристократическом литературном салоне графа Ивана Ивановича Шувалова, куда бы его и на порог не пустили? Кто из современников это видел или слышал лично? Ноль информации, а все анекдоты про Баркова... именно, что анекдоты, не более! Кстати, весьма талантливые и смешные.

... и всё это параллельно с переводами и редактированием лучших образцов античной словесности по заказу, на минуточку, императорской академии наук. А вот про это известно всё - где, как, когда и за сколько! И общая оценка этому - «великолепно»!

- Да где же вы всего этого набрались, Михайлов? – удивлённо воскликнул Машинский. - Меня… а я вас… учили именно так, как я рассказал! Всё! Все свободны!

Студенты стали радостно выбегать из аудитории. Многие даже не поняли предмета и смысла мишиной полемики с преподавателем.

Разговор у подоконника о русской литературе

Длинный университетский коридор. С одной его стороны огромные окна с широкими подоконниками, а с другой - двери аудиторий. Между парами в нём происходило броуновское движение - студенты, студенты, преподаватели. Тот самый внимательный студент Миша Михайлов после лекции предложил профессору Машинскому помочь тому донести до помещения кафедры его пухлый портфель, ноутбук с проводами и длинную указку. Кроме того, в руках у студента ещё и собственный портфель, тоже довольно пухлый. Можно сказать, студент был нагружен вещами, как ослик, но шёл потихонечку. Машинский шёл рядом.

- Скажите, Михайлов, вам мама всё это рассказала, про Баркова? Какие-то новые веяния в литературоведении «Пушкинского дома»? Кстати, передавайте ей от меня привет, мы с ней однокашники.

Студент кивнул, мол, передам, подошёл к окну, остановился, сгрузил на подоконник вещи, освободив руки, достал из своего портфеля и протянул профессору толстую бумажную папку с надписью фломастером «Барков - тень Ломоносова». В папке с углов видны газетные вырезки, ксерокопии, выписки от руки и пр.

- Не совсем... Мама занимается анализом творчества Баркова в контексте эпохи, а меня интересует его личность. Летом я в отделе рукописей московской «Ленинки» месяц сидел (постучал по папке). Вот набралось!

Студент выдохнул и продолжил:

- Мама рассказывала, что когда она училась… когда вы с ней учились… то всё литературоведение по творчеству Баркова сводилось к сообщению А.С.Венгерова, который пробовал исследовать тексты Баркова ещё в XIX века, но уже на второй странице захлебнулся площадной бранью и бросил.

- Да… было такое, помню, - сказал Машинский задумчиво.

- Сейчас же силами учёных «Пушкинского дома» и к ним примкнувших, - продолжил Миша, - Обсценное творчество Баркова и его серьёзные литературоведческие, и даже художественные исследования, появились в открытом доступе. Но по личности автора… всё, как и было - пьяница, скандалист, драчун и в тридцать шесть лет утонул в нужнике. Кошмар какой-то! Разве это возможно, пить, драться, писать, переводить и редактировать одновременно? Если только он не был «божьей дудкой» как Есенин.

Профессор заинтересовано полистал папку:

- Да вы, смотрю, целое исследование провели… Похвально! Весьма похвально! И каковы же его выводы? Есть таковые?

- Барков не писал обсценных стихов! – выпалил Миша. - Он вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал.

- Вот как?! – звонко, по мальчишески захохотал профессор. - Не писал?! А кто же тогда, простите, написал «Барковиану»?!

- «Сочинения И.С. Баркова», - почти торжественно объявил Миша, - Это общий хулиганский литературный проект Михаила Васильевича Ломоносова и Александра Петровича Сумарокова. Именно эти двое великих, правда, без его ведома, сделали из Баркова непревзойдённого мастера срамной поэзии. И он им отплатил - спас Ломоносова от поругания и забвения. Так получилось…

- Та-а-ак! Час от часу не легче! Значит проект… Как «Козьма Прутков» и «Черубина де Габриак»? Великого Ломоносова спас от забвения? Н-да… А что сказала на всё это ваша мама? Она же знакомилась с этими вашими, э-э-э... материалами?

- Знакомилась... Сказала… - погрустнев, ответил Миша. – Она сказала, что это любопытная, но маловероятная версия. Так, художественное исследование, роман, но никак не литературоведение, не наука.

- Тогда я вас искренне поздравляю, коллега, - улыбнулся Машинский. - Это вам как медаль и доброе напутствие работать в этом направлении и дальше! Обычно ваша матушка выражается… как бы сказать помягче. Помню она мне на защите докторской… впрочем, это неважно.

Профессор воодушевился:

- Смелость предположений и реконструкций, выводов и оценок, умение их доказывать и отстаивать, это всё крайне важно для профессионального филолога. Художественное исследование, это тоже исследование, хотя, да, оно ближе к художественной литературе, чем к литературоведению, как науке.

И есть такие художественные исследования, именуемые романами, что ими зачитывается весь мир. И при этом никто не предъявляет Александру Дюма-отцу претензий в искажении фактов биографии и черт характера реально существовавшего гасконского графа Д"Артаньяна в его самой известной в мире трилогии. Или истинных обстоятельств уголовного дела, которое он положил в основу своего «Графа Монте-Кристо».

В общем у меня к вам предложение. А давайте-ка заслушаем вас с этими материалами на научном семинаре кафедры. Пригласим наших преподавателей, они позадают вам вопросы, что-то подскажут, лучше них вряд ли кто-то в этих вопросах разбирается. И студентов, конечно, кто захочет. Согласны?

- Конечно, профессор! Я согласен, - обрадовано воскликнул Миша.

История начинается

В помещении университетской кафедры «История русской литературы» на стенах висели портреты великих русских литераторов – писателей и поэтов, от Полоцкого и Ломоносова до... Прилепина и Водолазкина. За длинным столом для заседаний сидели: два профессора, докторов филологических наук, один из них был членом-корреспондентом РАН; четыре доцента, кандидата филологических наук; один старший преподаватель, пока без степени; и три студента, изъявивших желание присутствовать на научном семинаре. За небольшой кафедрой во главе стола стоял тот самый студент – Миша Михайлов. Он немного взволнован, но в целом держался хорошо.

- Нуте-с, давайте начинать! – обратился к собравшимся профессор Машинский. - Пожалуйста, коллега, мы вас слушаем.

Миша включил проектор. Слайд с портретом Баркова:

- Уважаемые коллеги! Считается, что автор «Барковианы» - российский переводчик и редактор Иван Семёнович Барков (1732-1768). Но он не писал этих стихов, и ни в каком нужнике не тонул, а тихо умер по болезни в 69-м, а не в 68-м, и похоронен семьёй его старшей сестры Анастасии, жены священника, на Сестрорецком кладбище под Санкт-Петербургом. Барков вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал. Его учили именно этому.

Люди за столом начали переглядываться и улыбаться, но пока не прерывали докладчика.

- Вы спросите, а кто же тогда написал «Барковиану»? Через три века не очень-то тщательно и скрываемой тайны, на поверку это всё оказалось общим хулиганским литературным проектом двух великих российских пиитов - академика Михаила Васильевича Ломоносова и драматурга Александра Петровича Сумарокова. За этих двоих ручаюсь! Третий - фольклорист Михаил Дмитриевич Чулков, пока под вопросом. Остальное само приклеилось со временем.

Докладчик с опаской скосился на внимательных слушателей, но они молчали. Возможно, первичные посылы и утверждения доклада их заинтересовали. И Миша продолжил:

- И как же так случилось, что хулиганов не раскрыли ещё тогда?! Ответ лежит на поверхности, но никто его не видит. Или не хочет видеть!

Итак...

Взъерошенная Россия после Петра, насмерть перепуганная кровавым правлением безумной Анны Иоановны, медленно входила в либеральное время Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Однако в академии наук и её учебных заведениях всё по-старому - засилие немцев, воровство, жестокое насилие над студентами. Ломоносов задыхался во всём этом. Водка не помогала, ему нужен был оттяг посильнее. И он его придумал! Вот такой творческий литературный проект. А претворил он его в жизнь вместе со своим близким другом, всегдашним собутыльником и подельником по всевозможным проказам – Александром Сумароковым, ошибочно считающимся главным врагом Ломоносова.

Миша вывел на экран слайд с портретом Сумарокова.

- Это же было так интересно и здорово, поморочить голову сразу всему российскому обществу, наблюдая за ним, как бы со стороны. Однако, проект затянулся… на 300 лет! И конечно, будет продолжаться и дальше. Но теперь мы хотя бы знаем, кто это всё придумал и начал! Кому мы обязаны обсценным творчеством Пушкина, самого, пожалуй, активного поклонника данного проекта из всех известных в XIX веке.

В знак искренней любви и глубочайшего уважения к великим русским литературным хулиганам, по отдельным достоверным фактам, взятых мною, в основном, из открытых публикаций и писем современников друг-другу, буквально, по крупицам, я восстановил, а частью, реконструировал, биографию Ивана Семёновича Баркова в периодах «Детство», «Семинария», «Гимназия» и «У Ломоносова». При этом, ни в одном из писем людей, знакомых с Барковым лично, я не встретил свидетельств о нём, как о поэте.

Зачем восстанавливал? А чтобы доказать первый и главный вывод своего исследования – Барков не родился и не стал поэтом после. Он никогда не писал стихов. Никаких!

Период «Университет» я не трогал, он прекрасно исследован и описан до меня. Лишь указал в нём на один известный, но, по моему мнению, не должно понятый эпизод, собственно, всё и решивший. Именно тогда, в 1751 году, Барков по приказу ректора университета Крашенинникова был незаконно подвергнут жесточайшему кнутованию, в результате которого, к счастью, не умер, но лишился твёрдого разума.

Изучая период «У Ломоносова», я с удивлением и ужасом узнал, что Ломоносова, как величайшего российского ученого, сегодня могло и не быть. Екатерина II уже было собралась уничтожить его, стереть в пыль вместе с памятью о нём, но немного не успела, он умер. А спас его память для потомков именно Иван Барков, его тень и секретарь. И как же так вышло?

Друг, я вижу, что должен умереть…

Эти слова за несколько дней до своей смерти Ломоносов сказал своему доброму знакомцу Якову Штелину. Выходит, он предсказал собственную смерть? Возможно… Так или иначе, но пятнадцатого апреля 1765 года в возрасте пятидесяти четырёх лет, неожиданно для всех, совсем ещё не старый и полный сил великий русский учёный, «человек-университет» Михаил Васильевич Ломоносов скоропостижно скончался. Официальный диагноз — воспаление легких.

Был ли он убит? Бог весть… но на следующий же день в его доме был произведён тщательный обыск. Были конфискованы и увезены в неизвестном направлении – библиотека, архив и все наличествующие в кабинете бумаги, включая научные труды и письма. И до сих неизвестно, куда делись работы Ломоносова по истории. По естественным наукам его исследования доступны, а по истории, в абсолютном большинстве, нет. Исчезли! А ведь именно ради этих исследований Ломоносов отказался от академического звания «профессор химии».

В российской истории такой беспредел случился впервые и, очевидно, стал возможным только по приказу императрицы Екатерины II.

Все домочадцы были допрошены на предмет, не спрятаны ли где в доме ещё бумаги? Допрашивали и секретаря Ломоносова тридцатитрёхлетнего Ивана Баркова.

Допрос Баркова

- А поведай-ка мне, любезный, как бишь тебя…

- Иван Барков, попов сын.

- Да… сын… Кто создал труд сей? – спросил Ивана следователь по особо важным расследованиям Тайной экспедиции при Сенате, показав ему некую рукопись, подписанную именем Ломоносова. И уже изготовился записать свидетельское показание, прямо изобличающее Михайлу Василича в крамоле.

- Я, - кротко ответил Барков, узнав свой почерк.

Следователь застыл от неожиданности.

- А этот?

- Тоже я.

- Тоже ты-ы?! – зловеще расхохотался следователь и уже было собрался забрать Ивана в крепость на пытку, но честь ему и хвала, во всём разобрался на месте и отпустил Баркова на все четыре стороны. Кто же будет мучать убогого, тем более, что он сказал чистую правду?! Да, он и создавал те труды, писал и тщательно оформлял их своим красивым каллиграфическим почерком, аккуратно переписывая и редактируя тексты с черновиков и со слов Ломоносова.

Императрица лично руководила особо важными расследованиями, по которым приговоры утверждала сама. Ознакомившись с протоколами обыска, конфискаций и допросов в доме Ломоносова, Екатерина весело посмеялась казусу с Барковым и, видимо, немного оттаяв, не пошла до конца в своей воле уничтожить академика, а дело о крамоле, при жизни Ломоносова способное легко привести его к пыткам, острогу и полному забвению, за его смертью закрыли. В итоге мы и знаем об этом «человеке-университете». Но увы без большинства его исторических трудов, бесследно исчезнувших после их конфискации.

Но что же подвигло Екатерину на такие жёсткие действия в отношении любимца покойной императрицы Елизаветы Петровны?

«Михайло Васильевич, в своем ли ты уме?»

За четыре года до своей смерти Ломоносов, как обычно, пришёл на званый банкет по случаю именин графа Ивана Ивановича Шувалова, не чуждого науки, литературы и искусств. Но в качестве подарка, вручил ему не своеобычное хвалебное стихотворение, а рукопись своего труда «Рассуждение о размножении и сохранении российского народа» в красивом сафьяновом переплёте.

Прочитав несколько страниц, Шувалов воскликнул:

- Михайло Васильевич, в своем ли ты уме?!»

И все четыре года до свой смерти Ломоносов так и не был уверен, что эта рукопись когда-нибудь увидит свет.

Забегая вперёд… Более, чем через полвека, уже при Александре I, эта рукопись всё же была издана… но с большими цензурными «купюрами». Цензор, разрешивший публикацию, был арестован. А министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын громогласно заявил, что «труд сей имеет мысли предосудительные и оскорбительные для чести русского народа и святой православной церкви». По его распоряжению весь тираж был изъят и уничтожен.

Рассуждения

Развивать медицину, бороться с пьянством, не крестить в проруби…

С точки зрения современного человека, в своей работе Ломоносов изложил обычные сегодня нормы: отменить брак по принуждению и запрет на сочетание браком более трех раз; меры по борьбе с высокой женской и детской смертностью при родах, включая нередкое «детское душегубство» для сокрытия позора; призыв к просвещению народа, снижению уровня бытового пьянства и невоздержанности; обязанность государство к борьбе с пожарами, эпидемиями и потоплениями; обращение внимания на несоответствие русскому климату постов и церковных праздников.

Со временем эта рукопись дошла до императрицы. И вот результат!

Но кто же он такой, Иван Барков?

Слоны

Девятое октября 1741 года. Санкт-Петербург. Трапезная на втором этаже небольшого церковного дома при православном храме.

В Петербурге было ещё мало церквей. И оная, где настоятелем прихода служил отец Симеон Барков, в дворцовой мызе Лигово, что на Петергофской дороге, вписана вместе с церковным домом в новую городскую застройку - деревянная, сколоченная кое-как, низкая, невзрачная, сырая и холодная. На стенах мелкие иконы. Перед каждою горела свечка, а то и две-три. От этого духота в церкви бывала невообразимой

За обеденным столом сидели: матушка Софья Баркова, супргуга настоятеля; их младший сын Ваня, девяти лет от роду; и три старшие дочери-погодки - пятнадцати, шестнадцати и семнадцати лет. Девушки послушны, скромны, пели в церковном хоре, вышивали и пробовали себя в иконописи.

Обедать не начинали, ждали главу семейства.

- Ванятко! Выходь! Веду-у-ут! Нагоняй нас! – раздался истошный вопль с улицы.

И поднимая тучи брызг из осенних луж десяток мальцов восьми-десяти лет с криками и улюлюканьем помчался в сторону урочища Пеньки сверх Лиговского канала.

- Ку-у-уда побёг?! А поснедать?!

Матушка Софья нерасторопно поймала руками пустоту на стуле, где только что сидел её сын Ваня. За дверью в трапезную раздался короткий перестук голых пяток по деревянной лестнице со второго этажа и входная дверь хлопнула.

- Ушёл, молодчик! Вот ведь, вострик! – незлобливо, но так, чтобы слышали старшие дочери проворчала матушка Софья. - Ужо я пожалоблюсь отцу Симеону, он Ванюшке-то ухи надерёт! Опять до ночи будет слоняться с дружками.

О как права матушка Софья! Именно «слоняться» будут мальчишки, так как на сегодня назначен «переезд» пятнадцати слонов со старого на Фонтанке в заново выстроенный для них слоновник. И пропустить такое важное событие мальцам никак невозможно!

Хорошо мальчишкам было жить на Лиговке рядом с Першпективной. На главной улице города всё время что-нибудь происходило, и всегда интересное, и на всё это можно было смотреть. То драка, то пожар, то колодников вели, а то воз перевернулся.

А когда Ване было семь лет, зимой, они всей семьёй ходили поглазеть на необыкновенное рукотворное зрелище посередине Невы, между Адмиралтейством и Зимним дворцом – «Ледяной Дом», построенный для шутовской свадьбы князя Михаила Голицына и придворной шутихи Авдотьи Бужениновой. И изумлялись, глядя на ледяные пирамиды и пушки, на ледяных дельфинов и огромного ледяного слона. Днем из хобота слона изливался фонтан воды, а ночью — огненный фонтан горящей нефти. Рядом стояли шесть ледяных пушек, из которых можно было стрелять настоящими ядрами. Но только в присутствии императрицы, что и делалось. Кроме оного, ледяной слон с помощью человека, находящегося внутри, производил громкие звуки. Рядом была баня из брёвен. В ней даже парились.

Вообще детство у Вани было самое обычное, не злое. Бесконечные гуляния с ровесниками по Лиговке и Першпективной, летом — короткие заплывы в холодной Неве и Фонтанке, грибы и ягоды в ближайшем лесу, зимою — снежки, катание с горок на санках, снежные бабы и городки и т.д.

В дружной и любящей поповской семье Барковых, конечно, все соблюдали посты и отмечали церковные праздники, исправно молились. Ваня всегда помогал отцу в церкви, даже иногда пел на клиросе. Голосок у него тоненький, но вполне уверенный и чистый, слух и чувство ритма были.

Отец Симеон обучал Ваню грамоте. Сначала мальчик запоминал буквы в Азбуке, читал по складам. Потом Часослов и Псалтырь. А потом уже и Новый Завет с его христовыми притчами на церковно-славянском. Причём бегло и внимая смыслу!

Ваня читал всё подряд. Кроме церковных книг в их доме была и небольшая светская библиотека. Всего один небольшой шкаф с книгами – детские сказки, стихи, романы, географические атласы, труды философов древности, самоучители языков.

И именно здесь и сейчас с ребёнком случилось настоящее чудо - в жизнь Вани Баркова вошла его самая большая любовь – латынь! Без преподавателей и репетиторов, по старинному самоучителю, он довольно быстро освоил правила чтения и произношения, самые нужные грамматические темы и основные времена.

И тогда отец Симеон, видя похвальное рвение сына к чтению и ученью, испросил для него разрешение пользоваться прекрасной библиотекой Александро-Невского монастыря, будущей Лавры.

Каждую субботу в десять часов утра в читальном зале библиотеки монастыря проходили диспуты. Собирались все ученики и учителя духовной семинарии при монастыре. Ваню из зала не выгоняли, он забивался в угол и внимательно слушал, не пропуская ни одного слова. С кафедры произносились речи на русском и латинском языках.

***

И вот в трапезную вошёл отец Симеон. Он сын дьячка из Московской губернии, пришедшего на северные земли ещё с Петром, сегодня, за мздовоздаяние, что весьма важно для небогатой поповской семьи с дочерями на выданье, служил в церкви новой женской обители города. Так было положено, ибо в православии женщина не могла быть священником. И в церквях женских монастырей службы всегда вели священники-мужчины из города или ближайших селитьб. Монахини так и говорили:

- Мы заказываем священника из города!

Потому он и задержался. Все встали и повернулись на икону.

- Помолимся! – крестясь, возгласил отец Симеон. - Отче наш, иже еси на небеси….

По окончанию молитвы семья приступила к нехитрой трапезе - разварная говядина с солёными огурцами и квашеной капустой, к ней отварной картофель и квас. Очень вкусно!

После трапезы все ещё раз помолились. Женщины унесли посуду и сёстры разошлись по своим комнатам. За столом остались только их родители.

- Ну такие красавицы у нас с тобою получились, отец Симеон, - матушка Софья поглядела вслед дочерям умильно и радостно. - Дочки, прямо, ангелочки. Как на подбор.

- Скоро… скоро уже к нам придут высватывать этих наших ангелочков, - весело сказал отец Симеон. - Родители рукополагаемых в священный сан семинаристов, кто не желает постригаться в монахи или принимать целебат, давно уже к нашим дочкам присматриваются и со мною разговоры об этом заводят.

- Ну а что такого?! Это жизнь! – также весело отозвалась матушка Софья. - Да и время их поджимает! Ведь, ехать молодому «батюшке» на место службы без «матушки» никак нельзя. И крайне желательно, что бы «матушка» оная была из семьи священника, красивая и кроткая. И чтобы только одного его всю жизнь любила! Как я.

- Это, да, - вздохнул, но не горько, супруг. - Второго шанса нет. Разводы и повторные браки у православного клира запрещены. А младшую при себе оставим, нам с тобой на старость и радость, и попозже выдадим её замуж так... Возьмём ей мужа из семинарии под моё обязательство, что при уходе на покой или по моей кончине, я оставлю ему приход в настоятельство. Правящим епископом такое только приветствуется. Ибо, семейственность в епархии сродни стабильности.

- Тебя вот вчера не было... а пьяные прихожане прямо во время службы дрались, - пожаловалась матушка. - Собака забежала в церковь, лаяла. Доска с потолка упала. Дьякон, тать этакий, положил в лампады подделанный ладан, воск со смолою, угара нагнал.

- Да ерунда это всё! Так, мелкие неудобства, - махнул рукой настоятель. – Ведь, года ещё не прошло, как Анна Иоановна нас, попов, и даже архиереев, кто ей не нравился, жизни лишала. Помнишь же, одного по её приказу вообще посадили на кол. Доносы... Казни... Нас это всё чудом не коснулось.

- Как же… помню… Бог спас, да! Больше некому. – перекрестилась на икону Спасителя матушка. - А Василий Тредиаковский, поэт… я так люблю его вирши! Рассказывают, от дверей на коленях полз к её престолу, чтобы вручить торжественную оду в ее честь. А в благодарность получил палкой по голове.

Отец Симеон надел круглые очки, взял в руки принесённый с собою свежий номер газеты «Санкт-Петербургские ведомости» и стал читать его вслух, развлекаясь сам и развлекая матушку Софью.

- Та-а-ак! На Першпективной перевернулся воз с курями. Больше часа ловили.

… Толпы народа сбегаются поглазеть на слонов, подаренных Надир-шахом, когда они гуляют, и ведут себя аки дикари - бросаются в бедных животных каменьями, а сопровождающих их персиян избивают палками. И особенно агрессивно ведут себя солдаты лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков. По сему, им даже доводят приказание «О неучинении помешательств слоновщикам в провожании слонов».

… Однако, слоны бунтуют. Причиной становится банальный дележ слоних. И трое сбегают из Слоновьего двора, что на Фонтанке. Двоих вскоре ловят, а третий пошёл через сад и изломал деревянную изгородь и прошел на Васильевский остров и там изломал Сенат и чухонскую деревню и только здесь был пойман.

- Ох-х мои матушки! Страсти какие! – испуганно воскликнула супруга.

- Матушка! Ну ты сама подумай! – весело засмеялся отец Симеон. - Как же этот слон попал на Васильевский остров без моста, переплыл Неву, что ли? И где находится та чухонская деревня? Можно только вообразить, сколько разговоров в городе об этом происшествии.

И тут матушка Софья неожиданно поменяла тему разговора:

- Ох-х что-то сердце у меня не на месте. Не надо бы Ване в семинарию. В ней веру не обретёшь, скорее, потеряешь. Мальчишек там не столько учат, сколько ломают. Ты же сам её окончил, тамошние порядки и нравы хорошо знаешь.

- Ты права, матушка, ужо знаю… - грустно отозвался отец Симеон. - Сколь времени прошло, а памятен мне один грубый и чёрствый душой семинарист из старших классов по фамилии Преображенский. Он сейчас в Выборге благочинным, хотя и безбожник. Нам, мальцам, брать кусок хлеба до обеда воспрещал! Бывало, отрежет ломоть во весь край: «А ведь, наверно, это я осилю». И зачинает перед нами, голодными, бессовестно его снедать. Ох-х!

Но нет у нас, матушка, другого пути, ты же знаешь. Это единственный вариант дать Ване образование и заиметь ему льготу от воинской службы. Вот всё честно ему расскажу, авось, отведу от беды. Ужо лучше я это сам и сейчас сделаю, чем он придет туда неготовым.

Зачисление в семинарию

Август 1744 год. Уже хорошо знакомый Ване читальный зал библиотеки Александро-Невского монастыря, будущей Лавры. В библиотеке книги на греческом, латинском и других языках, многие собрания сочинений классических писателей.

Начались собеседования, вступительные екзамены и зачисления в духовную семинарию. Всего здесь обучались семьдесят три ученика. На их содержание шли деньги, получаемые монастырём за «гробокопательныя места», но их было явно недостаточно. Не хватало всего! Но это было лучшее духовное учебное заведение в России. Вернее, одно из двух. Второе аналогичное - в Москве.

Отец Симеон Барков с юности дружен с ректором семинарии иеромонахом Гавриилом (Кременецким), и у них есть твёрдая договорённость про Ваню. И для одинадцатилетнего Вани Баркова это всё формальность, но пройти её было надо.

- Чего тебе, отрок, в обители премудрости сей? - спросил Ваню ректор. - У нас обучаются дети здешняго Санкт-Петербурга священнаго чина по-латыни, по-гречески и по-еврейски, также философии и богословию, которые, обучаясь, производятся в священный чин.

- Желаю стать учёным мужем и священником, - сказал Ваня, как его научил отец.

Ректор пролистал экзаменационные ведомости:

- Ну-с! С екзаменами у тебя хорошо вышло! Русский язык, библейская история, пение, катехизис, знание основных молитв и умение читать на церковно–славянском языке, каллиграфия. Мне, отрок, про твои выдающиеся способности рассказывал отец Симеон, батюшка твой, когда год назад испрашивал для тебя дозволение располагать нашей прекрасной библиотекой. Неужели, впрямь, ты в таких малых летах, без наставника, по старинному самоучителю, освоил латынь в основных правилах чтения и произношения?

Ваня молча кивнул головой.

- А ну-ка, переведи с латыни - Beneficium scientiarum solum est in unione cum virtute.

- Польза всех наук только в союзе с добродетелью, - не думая ответствовал Ваня.

- Похвально! Весьма похвально! – удивлённо и восторженно сказал ректор. - Всё! Зачислен! Приходи через месяц к началу занятий.

Кабак на Лиговке

За пышными фасадами Першпективной и Александро-Невского монастыря для маленького Вани Баркова открывались не только добродетели мира. Вернее совсем не они. А открывался Ване будничный Санкт-Петербург с его рынками, амбарами, богадельнями, аптеками, гостиными дворами, гаванями, верфями, конторами, кабаками, банями и прочая, и прочая, и прочая.

Кабак (питейный дом, «кружало», «фартина») на Лиговке. Одно из ста двадцати одного городского заведения, не считая шестидесяти пяти питейных подвалов, харчевен и уличных лавочек без счёта. И ещё ведь были «маркитантские торги в разноску для всяких рабочих людей и для скудных: щи с мясом, уха с рыбой, пироги, блины, грешневики, колачи простые и здобные, хлебы ржаные и ситные, квасы и збитень вместо чаю».

В это время население Санкт-Петербурга составляло девяносто пять тысяч человек. Так что у кого «трубы горели», было куда направить стопы для утоления алкоголической жажды и голода. Были бы деньги!

И во всех этих заведениях и рядом с ними люди разговаривали отнюдь не на латыни или старославянском языке. А если пели, то русские народные песни и частушки. Причём, исключительно, матерные. А если рассказывали сказки, то обязательно «заветные», про «это».

А ещё были общественные бани, где мужчины и женщины мылись вместе и где всё было бесстыдно и напоказ - от лечения мокрицами до свального греха. Уж кого, кого, а распутных девок в городе хватало. Петровские реформы целомудрия России совсем не прибавили.

А что дети? А они всё это видели и слышали, чай не глухие и не слепые.

Полутемное помещение с деревянными столами и лавками. Здесь всегда многолюдно, стоял гул, слышно бой разбитой посуды, ругань и смех. По углам сметены осколки мутных зеленых стаканов, глиняных мисок, рыбные кости. Меж столов шатались постоянные посетители с просьбами помочь копеечкой. Пропившиеся в пух и прах искали спонсоров. В углу висела икона Николая Чудотворца. Здесь в любой момент могли залезть в карман. Драки были явлением повсеместным. Пол усеян оторванными пуговицами и клочками одежды. Время работы кабака ничем не регламентировалось, кроме запрета торговать вином в ночные часы.

На лавке, как входишь, слева, сидели мальчишки и девчонки десяти-тринадцати лет. Среди них и Ваня Барков. Детей не гнали и не трогали. Здесь и сейчас пили отцы и старшие братья некоторых. С ними можно, только чтобы не за столами.

Ваня наигрывал на балалайке и пел тоненьким звонким голосом:

Вы кинжалики, кинжалики,
Наточены ножи,
Довели меня кинжалики
До каменной тюрьмы.

Пьяные слушатели хлопали в ладоши и одаривали детей копеечками и медовыми пряниками.

- А «заветные» сказки, «про это», ведаешь ли? – обратился к Ване один из завсегдатаев.

Ваня кивнул и начал декламировать по памяти:

- Пришла весна. Разыгралась у зайца кровь… а тут случись лиса-красавица…

- Вижу, ведаешь, - перебил его завсегдатай. - Охочий я их слушать. Но это опосля, вишь, ко мне фабричные пришли за советом.

И действительно, рядом с завсегдатаем стояли и его слушали двое, по виду, фабричные рабочие.

- Воли вам, соколики, нет пошалить, вот и бьют вас и держат в колодках, - обратился к ним завсегдатай. - Лучше вам хозяина своего убить и фабрику его выжечь. От оного была бы вам воля.

Но тут в кабак зашёл полицейский и узнав, сразу схватил завсегдатая за шиворот, прижав его голову к столу.

- А-а-а! Вот ты где, лиходей! – заорал полицейский. - Паки народ супротив земских науськивал!?

- Всё из-за змия зелёного, чтоб его! – жалобно заблеял завсегдатай под тяжёлой рукой полицейского. - А жаловался ли на земского, чтоб его повесить, оного всего по нечувствительному в тогдашнее время пьянству, показать в точности не упомню.

Завсегдатая увели, а полицейский громко, перекрывая мощным голосом кабацкий гул, начал зачитывать Указ императрицы Елизаветы Петровны.

- ... а непотребных женок и девок, содержимых у себя кабатчиками, оных опрося, буде не беглые окажутся, высечь кошками и из тех кабаков выбить вон. И чтобы мужчины и женщины в банях вместе больше не мылись!

Тут вошли солдаты и начали выволакивать из кабака пьяных, визжащих женщин. Заступников-мужчин, коль такие находились, наотмашь били прикладами ружей по головам. На пол брызнула кровь и полетели зубы.

- Экий ты допытливый отрок, Ваня, впитываешь всё, гляжу, аки губка, - подозвал Ваню к своему столу и угостил его баранками с маком посетитель с лицом спившегося интеллигента. - И этот испод божьего творения вокруг себя тоже впитай: что винопитие всеобще, а значит, благодатно; что женщина для утоления похоти и незачем более; что без мата нет русской словесности. Это тебе опосля зело пособит, чтобы не хулил в иллюзиях.

К своим одиннадцати годам Ваня Барков уже виртуозно матерился, отчаянно дрался со сверстниками, грубил чужим старшим, ориентировался в вопросах взаимоотношений мужчин и женщин на уровне грязного борделя, даже пробовал вино, и знал сотни матерных частушек и прибауток.

Тогда он был маленькой Вселенной - в нём уже было всё, и мерзость земного сущего, и уверенность в послесмертии, и свет внутренних сокровищ. Но ничего из оного им ещё не было отброшено и ему не мешало.

Отец и сын

Церковный дом. В гостиной на первом этаже находились Ваня и отец Симеон, который, как и матушка Софья сильно переживал за сына, которому через месяц надо было идти в семинарию – учиться и жить в ней на полном коште с редкими увольнениями. И он решил рассказать Ване о том, что не афишировалось, но с чем он там обязательно столкнется. Ежели сын испугается и туда не пойдёт, значит, так тому и быть, отец Симеон настаивать не будет, проживут как-нибудь и без семинарии.

- А помнишь ли ты, Ваня, евангельскую притчу об искушении Иисуса Христа Дьяволом? – тревожно спросил сына отец Симеон.

- Конечно, папа! Иисус, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана и возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола, - начал по памяти декламировать Ваня. - И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями…

- Хватит, довольно, вижу, помнишь! – перебил его отец Симеон. - И какой же ты постигаешь смысл этой притчи?

- Святитель Иоанн Златоуст полагал, чтобы никто из крестившихся, ежели бы ему случилось после крещения претерпевать ещё большие прежних искушения, не смущался ими, как чем-то неожиданным, но мужественно переносил бы всякое искушение как дело обыкновенное.

- Истинно так! Верно! Ах-х как же верно сказано! - утирая слёзы умиления воскликнул отец Симеон. - Вот духовная семинария и есть такое искушение для будущих священников. И прошли это дьявольское искушение все пастыри и архипастыри нашей православной веры. И живые и уже отошедшие ко Господу. И даже причисленные к лику святых.

Отец Симеон нахмурился:

- Но выдерживают это искушение далеко не все. Кто-то становится агностиком, кто-то атеистом, а кто-то и верующим, но не во Христа. Я вот выдержал… и могу тебе рассказать, как это у меня было. Желаешь?

- Конечно, желаю, папа!

Откровения отца Симеона

И отец Симеон начал свой довольно длинный и невесёлый рассказ:

- Многие мои одноклассники в семинарии очень скоро начали пить и курить. Старшие там помыкали младшими, заставляли их прислуживать себе, отбирали у них деньги, посылали за водкой и папиросами. И я бегал, чтобы не били, это не сложно, а денег у меня и не было никогда.

Пили там много и по любому поводу: именины, счастливые события, добрые вести. Старшие устраивали попойки даже по случаю посвящения в стихарь (священный сан). Это называлось «омыть стихарь».

По древнему правилу, всякий семинарист по приезду из дома обязан был поставить товарищам выпивку. Обыкновенно, это была четверть водки (сенюки), одну или две бутылки церковного или Сантуринского вина для тех, кто водку не пил. Старшим там дозволительно пропустить одну-другую рюмочку во всякое время. Каждый из них, или сам, или в ассоциации с другим, имел в запасе бутылочку. По праздникам, когда бывала пьяна вся семинария, считалось, что всё обошлось сравнительно благополучно, ежели пили, но никого не побили.

Бывали случаи, когда пиршества семинаристов заканчивались визитами в ближайший кабак или публичный дом и разные притоны. Нередки были буйства в пьяном виде, шум, ругань, битье стекол. Матерщина считалась совершенно естественной формой общения. Распространена была игра в карты на деньги, причем, прямо на уроках.

Курящих табак было мало, ведь, за курение, ежели поймают, или даже по доносу, могли и отчислить. И отчисляли! Никто и слова не говорил, ежели даже видел священников, приносящих Святые Дары в нетрезвом виде. Но курить… это считалось мерзейше.

Выпить любили не только ученики, но и учителя. Частые архиерейские пиры для высоких гостей всегда заканчивались «изнесением мощей» духовных отцов на руках своих духовных детей.

Моё лучшее послушание был наряд на архиерейский пир. Заканчивались эти пиры в архиерейском доме обычно к полуночи. После чего мы делали там уборку. Мыли посуду и часа в два-три ночи шли спать. Тащили с собою всё, что не приколочено: архиерейскую водку, в пустую бутылку наливали воду или разбавляли; подарки, мешки с остатками еды - фаршированный осетр, белуга, дорогие сыры и салаты, медовые пряники.

- И куда это всё потом? – спросил Ваня.

- Как, это, куда?! – улыбнулся отец Симеон. - Вечно голодным товарищам и себе в запас. Не выбрасывать же... Один семинарист во время уборки в архиерейских покоях напился, переоделся в архиерейские облачения, упал в мраморную ванну и всё вокруг себя заблевал. Так, по семинарии начала ходить шутка, что архиерейская ванна освящена отдельно и дополнительно.

- Смешно! А как вас там кормили? – так же улыбнулся Ваня.

- Кормили нас в семинарии хорошо, но не досыта. Все монахи-кулинары были сильно пьющими… но других не было. Они начинали пить с самого утра. Бывало, что и приготовляли ужин лишь наполовину, недоваривали кашу. В супах, бывало, попадались камни. Подходя с оловянными кружками за компотом, мы частенько слышали от маленького пьяного монашека-трапезника с разливной меркой:

«У-у-у, опостылые! Все жрёте! Когда же вы уже все тут околеете?!»

Это он так шутил. И он же частенько выходил на обеде в трапезную и проверял, кто и сколько порций еды взял. Ежели кто взял больше, то отбирал:

«Всё должно быть по-честному!».

Мог и жестоко пошутить. Один из учеников просил:

«Честной брат, дай мне пару яиц».

А тот отвечал:

«На что тебе? У тебя своих пара!»

- А-ха-ха! – прыснул в кулачок Ваня.

- Недостаток еды порождал озабоченность добыванием пищи. За неимением лишних денег, некоторые семинаристы вынуждены были покупать или куски у нищих, или же в солдатских казармах у солдат целыми ковригами, хлебом более дешевым, чем в лавках.

- А когда же будет страшно, папа? Пока, только смешно, - спросил Ваня.

- А вот мы и подошли к страшному, - посерьёзнел отец Симеон.

Он опять махнул набежавшую слезу и продолжил:

- Первейшая обязанность учителей пастырского служения в духовной семинарии есть постановка благоговейного богослужения. Во имя огромной системы, именуемой Русская Православная Церковь. Но на деле зрилась совершенно иная картина. Никогда и нигде не проявлялось такого молитвенного безразличия, такой небрежности, такого кощунственного неприличия, какие являлись обычными и почти постоянными явлением в семинарской жизни.

Мои товарищи прибегали к разным ухищрениям, чтобы не пойти или скоротать богослужение. Соревновались друг с другом в скорости чтения и пения. Бывали случаи, когда они прямо во время богослужения дрались, пили, закусывали и распевали кощунственные акафисты. К церковным книгам относились без малейшей бережливости - ими швырялись и на них спали. И даже соблюдение поста было не строго обязательным. За исключением первой и последней недель, по желанию, можно было вкушать скоромное.

Спрашивали меня:

- Знаешь, Симеон, почему Бог не наказывает кощунников? А потому, что его нет! А-ха-ха!

Отец Симеон замолк. Что мог, он рассказал сыну, теперь решение за ним. На Ваню, привыкшего к совсем другому, благоговейному и неспешному богослужению в небольшой приходской церкви на Лиговке, где он родился, эта часть рассказа отца произвела, просто, катастрофическое воздействие.

- А всё равно… - подумав, твёрдо заявил Ваня. - Пойду учиться на священника. Христос искушение дьявола выдержал, ты, папка, тоже выдержал… и я выдержу!

Сын уткнулся головой в колени отца и оба зарыдали.

Ване не нужно было обретать веру, она у него уже была. И любящая семья была. Он просто очень хотел учиться! В родительском доме ему уже было тесно, а постоять за себя, в случае чего, он уже мог, Лиговка научила.

Бурса

Общежитие духовной семинарии - бурса. Внутри стоял специфический запах - гнилого дерева от старого паркета, какой-то несвежей еды из-за близости трапезной и спертого воздуха. Вентиляция в здании не предусмотрена. Жили семинаристы по трое–четверо. Первый этаж за первокурсниками. Комнатки махонькие. Двухэтажные кровати. Один стол, один-два стула и один шкаф. Двери на замок не закрывались, не позволительно это.

Основную массу поступающих в семинарию составляли дети деревенских священников, тихие и богобоязненные мальчики, чей прежний жизненный опыт был ограничен рамками сельского прихода. Однако несколько лет пребывания в семинарии меняли этих мальчиков до неузнаваемости. Ибо нравы в семинарии были совсем не светские.

- Это моё место, на нижней кровати, я его первый занял. Пшёл вон, псина сухоточная! – тоненько закричал одноклассник Вани.

- А теперь моё! А за псину... На-ка тебе лещика лиговского по шее, да пожирнее! - выписал мальчику смачный подзатыльник Ваня.

Безобразия и, буквально, дьявольские вызовы кроме уже осторожно озвученных отцом Симеоном – гомосексуализм, дремучая тупость, ханжество и стяжательство священноначалия, рукоприкладство, насилие, бессмысленные послушания, постоянное недоедание, стрессовые ситуации, плохие бытовые условия, изнурительный режим, чахотка, чесотка, расстройство желудка, цинга, ангина – вот обычные спутники жизни семинаристов.

***

Все учителя знали, что семинаристы курят табак. В иную перемену от табачного дыма в уборную войти было нельзя. По ней плавали тучи сизого дыма и никакие форточки не успевали его вытягивать. Ваня курить тоже пробовал, но не привык, не понравилось. Так до конца жизни и остался некурящим.

А вообще, если кого ловили с курением, то следовало отчисление.

С чем связано жёсткое негативное отношение в русском православии к табакокурению, неясно. Так в Греции православные священники курят вместе с прихожанами прямо рядом с церквями. Но при этом никто из них не пьёт. В России же всё наоборот. Видимо, какие-то совсем древние традиции.

***

В комнату к первокурсникам ввалился старшекурсник. Китель расстегнут, он сильно пьян:

- Тэ-э-кс! А ну-ка… Тебя как по имени?

- Ваня.

- Ваня? Ва-а-анечка! Анечка, сестричка наша разлюбезная! – глумливо пропел старший. - Ну давай, давай, поди сюдой, Анечка!

- Почто это? И я тебе не Анечка, я Ваня.

- Ну ты чё, не проссываешь, чё тебе старший велит?

- Нет.

- Не придуривайся, всё ты проссал! Сюдой иди, Анечка! Становись на коленцы и рот открой пошире! И язычком шеруди, и не прикусывай! Пока не скажу – довольно!

- У-у-у, срамник поганец! – схватил столовый нож со стола Ваня. - Убью, бельзебуб адов! Глотку перережу!

- Вот скаженный… свят, свят! И впрямь, ведь, зарежет… – отскочил от Вани старший.

***

Ваня не шибко страдал от недостатка еды. Он отроду был малоежкой, а на первом году обучения ещё и ходил в увольнение домой, на Лиговку. Да и остатков от послушаний на архиерейских пирах, если их правильно распределять, надолго хватало. Ещё и медовые пряники на гостинцы сестрам носил.

Науки

Кроме богословских, к которым, так уж вышло, Ваня потерял интерес навсегда, в семинарии преподавались и другие науки - география, история, арифметика, геометрия, логика, диалектика, риторика, пиитика, физика, метафизика, политика, языки - латинский, греческий, еврейский, церковно-славянский, фара (аналогия), инфима, грамматика, синтаксима, риторика и философия.

Занятия по этим предметам мало чем отличались от гимназических. Это были лекции, семинары в форме диалога и письменные сочинения. Семинаристы, готовившие себя в священники, эти занятия посещали неохотно, переписывали лекции друг у друга и ходили на эти уроки поочередно. Сдал и забыл! Науки эти трудные и кто-то даже оставался на второй год, не выдерживая нагрузок, а кто-то и вовсе бросал учебу, не в состоянии выкарабкаться из трясины «неудов».

Но для ученика «класса пиитики» (лучшего, «ректорского» класса) Вани Баркова изучение именно этих дисциплин теперь стало смыслом жизни. Он очень любил учиться и, бывало, на семинарах и в сочинениях демонстрировал глубину и уровень знаний сопоставимый, а то и превосходящий его учителей.

Здесь надо обязательно добавить, что в классе пиитики не учили на пиитов, которыми как известно, рождаются, а не становятся. А учили на переводчиков, переписчиков и редакторов текстов, включая самые сложные - пиитику.

Пожалуй, у Вани был самый красивый почерк в семинарии и ему не было равных ни в одной из перечисленных дисциплин. И всё это при катастрофической нехватке в семинарии учебников, тетрадей, гусиных перьев и чернил.

Вино и любовь

За годы обучения Вани Баркова в семинарии несколько его соучеников женились «по залету». Бывало, пьяные семинаристы притаскивали из города гулящих девок.

А как же любовь? Быть такого не может, чтобы молодой человек, великий пиит в будущем, и не был влюблен! Но увы Иван Барков не был влюблён, не писал и никогда уже не напишет любовных и вообще стихов, ни в семинарии, ни позже. И даже свою знаменитую оду на день рождения Петра III написал не он. Но об этом позже.

Когда же ему доводилось читать любовные вирши других пиитов, грустная усмешка пробегала по его лицу. Он начинал тихо и с неизъяснимой грустью бормотать неясные слова, и только один раз его товарищи по семинарии их различили...

- Бахус! Бахус! Бахус!

Это у Вани было от первых соприкосновений с женщинами - девками гулящими. Такой, известный мужской психологический надлом. Нет, пока не болезнь, но надлом, точно. Это когда мужчина все свои взаимоотношения с противоположным полом сводит только к формуле «водка – в койку!» и меняет любовь на вино. И никакие другие формы общения с женщинами ему не нужны, он их боится и даже избегает. Причём, второе без первого - женщина без водки, не живёт, тогда как наоборот - водка без женщины, сколько угодно!

По этой формуле многие мужчины живут и сегодня. Так проще! Бывает, что и женщины встречаются с мужчинами только «для здоровья» и не для чего иного, но это реже.

Забегая вперёд… В последствие, уже после смерти Ломоносова, в петербургских кабаках часто можно было заметить Ивана Баркова в синем потертом кафтане. Он сидел один, неподвижно, с кружкою в руках и время от времени восклицал:

- In vino veritas!

Но что это значило, никто не понимал.

Трудные времена

В 1745 году, на втором году учёбы в семинарии, в семье Вани произошли печальные перемены. Скоропостижно, «по великим скорбям» и неизлечимой лёгочной болезни, приказал долго жить отец Симеон. После отпевания гроб с телом покойного настоятеля обнесли вокруг церкви с пением ирмосов «Помощник и покровитель» и предали земле на Смоленском кладбище – у внешней стены храма, за алтарём.

И всё! Жизнь семьи Барковых сразу дала глубокую трещину...

***

Трапезная церковного дома. Вся семья в сборе.

- Церковный дом нужно освобождать, - со слезами возгласила вдовая матушка Софья. - У нового настоятеля прихода тоже большая семья и он торопит. А купить свой дом в Санкт-Петербурге у нас нет средств.

Ну не скопил отец Симеон за свою жизнь большую деньгу. Приход бедный, на требах много не заработаешь и жертвовали мало. На жизнь хватало вполне, а на своё жильё в городе - нет.

Это вечная проблема поповских семей. Пока священник настоятель прихода, его семья могла жить в церковном доме. Но это как служебная квартира. Не служишь, даже по причине смерти – освободи!

Однако, старшая дочь Анастасия, к тому времени уже успела сочетаться законным браком с молодым семинаристом перед его рукоположением в священный сан, ныне уже священником, из зажиточной семьи с большим собственным домом в Сестрорецке.

- А перебирайтесь-ка, вы мама, на жительство к нам в Сестрорецк! С сестрами, конечно. Об том велели мне вас просить и муж, и тестюшка со свекровушкой.

У матушки Софьи на лице появились слёзы радости:

- Ах-х какое истинно христианское милосердие, а не как обычно: «Девицу мы у вас взяли, а паче вас нам и не надоть!» За Ваню-то у меня особого беспокойства нет, он на полном казённом коште в духовной семинарии. А для нас, оставшихся без кормильца, каждый лишний рот теперь проблема!

***

Так Ваня Барков остался в Санкт-Петербурге совсем один. Беззаботное детство в дружной и любящей поповской семье закончилось навсегда. Грустил ли он об этом? Конечно! Многие авторы писали, что Барков тогда, буквально, «убежал» от, казалось бы, предначертанной ему судьбы – стать священником.

Но так ли это? Во-первых, многие выпускники семинарии в то время тоже не становились священниками и по её окончании шли на гражданскую службу, становились «пролетариями умственного труда», которых обычно называли разночинцами. А, во-вторых, правильно говорят: «Судьба и за печкой найдёт!».

Итак, к своим шестнадцати годам, Иван Барков уже навсегда отбросил веру в Бога, а любовь к женщине разменял на водку и похоть! Семья далеко. Пьянка-гулянка у него пока ещё не превышала средне-статистический студенческий уровень. Обсценные стихи? Нет, не писал. А ведь Ваня, почитай, ещё и жить не начинал.

Екзамен

Двадцать четвёртое апреля 1748 года, Санкт-Петербург. Кабинет М.В.Ломоносова в академии наук.

В кабинете присутствовали: сам профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов и его коллега - профессор философии академического университета Иосиф Адам Браун. Они разбирали бумаги с результатами «екзамена» в семинарии Александро-Невского монастыря, учинённого, дабы выделить самых способных семинаристов для дальнейшей учебы в академической гимназии.

Ломоносову шёл тридцать седьмой год, и он уже восьмой год женат. За плечами целая жизнь, учеба в славяно-греко-латинской академии в Москве и в Германии. А в 1745 году указом императрицы Елизаветы Петровны он был произведён в профессора.

В 1748 году в академической гимназии при академии наук, выпускники которой, по идее, должны становиться студентами академического университета, с новыми учениками и, соответственно, со студентами, было совсем кисло. Их отчаянно не хватало! По многим причинам....

Предполагалось, что ряды студентов теперь пополнят лучшие ученики духовных школ - Московской славяно-греко-латинской академии и славяно-греко-латинской семинарии Александро-Невского монастыря в Санкт-Петербурге. Нужны такие, кто при доучивании был бы способен понимать лекции университетских профессоров на латыни.

В Москву отбирать наиболее способных семинаристов для академической гимназии, отправился Василий Тредиаковский, а в Санкт-Петербурге этим занимался Ломоносов.

Эх-х, знать бы Ване, что творилось в той гимназии, возблагодарил бы и снова нашёл потерянного им Бога за то, что не допустил его тогда до «екзамена». Но вот не знал...

Занятия в академической гимназии должны начаться шестнадцатого мая. Оставалось меньше месяца. Десять человек им представили в семинарии… но с заданиями справились только трое. Очень плохо!

И вдруг…

Ломоносов поднял глаза от бумаг:

- Чего Вам, любезный?

Перед ним стоял симпатичный парень лет шестнадцати, одетый в чёрный китель семинариста с воротником-стойкой, и картинно изображал поклон. Это был Иван Барков:

- Михайло Василич, дозвольте слово молвить?! Потому на екзамене в семинарии не был, что приболевши, но готов отвечать!

Ломоносов слегка улыбнулся и подумал: «Хм-м, каков наглец, сам пришёл», но вслух произнёс:

- Как вас, любезный?

- Иван Барков, попов сын!

Да, в семинарском списке такой фамилии не было. Но наглец настаивал… Мол, болен был, оттого и в список не вошёл. «А то Ломоносов простак?! Врёт, конечно, и не краснеет. Но зачем? Ну я ж тебя сейчас, наглеца!»:

- Ну хорошо, любезный, я проекзаменую вас. Но на латыни. Согласны?

Профессор Браун тонко улыбнулся и откинулся в кресле в ожидании редкого развлечения – «побиения наглеца». Ломоносов уже было открыл рот для отповеди, но Барков опередил его:

- Да, я готов отвечать на латыни, - ответил Барков на чистейшей латыни.

Ломоносов выпучил глаза и тоже перешёл на латынь. А через минуту он выпучил глаза еще больше - Барков говорил на латыни просто великолепно, переводил быстро и без ошибок. И в целом продемонстрировал отличные знания в различных областях. Профессор Браун тоже задавал вопросы и был в восторге!

И уже вечером у себя дома Ломоносов сказал себе:

- Барков, Барков! Надо это фамилие на ум сохранить. Даровит, шельма!

А через два дня Ломоносов отправил в академическую канцелярию своё знаменитое «Доношение», достойное того, чтобы привести его полностью:

1. Сего Апреля двадцать четвертого дня приходил ко мне из Александро-Невской семинарии ученик Иван Барков и объявил, что он во время учиненного мною и господином профессором Брауном екзамена в семинарии не был и что весьма желает быть студентом при академии Наук и для того просил меня, чтоб я его екзаменовал.

2. И по его согласию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что он профессорские лекции разуметь может. При екзамене в семинарии сказан был от учителей больным.

3. При том объявил он, что учится в классе пиитики, и что он попов сын, от роду имеет шестнадцать лет, а от вступления в семинарию пятый год и в стихарь не посвящен.

И ежели Канцелярия Академии Наук заблагорассудит его с прочими семинаристами в Академию потребовать, то я уповаю, что он в науках от других отметить себя может.

О сем доносит профессор Михайла Ломоносов.

1748 года Апреля двадцать шестого дня.

По сути, это была путёвка в другую жизнь и шестнадцатилетнего Ивана Баркова на следующий же день зачислили в академию. Двадцать седьмое мая 1748 года - именно эта дата стоит под указом о сем. Почему в академию? А она тогда и состояла – из собственно академии наук, академического университета и академической гимназии. Образовательная триада под управлением академической канцелярии, читай, немца Шумахера.

Гимназия

Главной причиной направления Ивана Баркова и иже с ним в академическую гимназию стало несовпадение гимназической и семинарской программ, т.е. условием поступления в университет было успешное окончание гимназии, а не духовной семинарии. Таким образом, четверых успешно сдавших у Ломоносова отборочный экзамен семинаристов из Александра-Невского монастыря, включая шестнадцатилетнего Ивана Баркова, официально приняли в академию для начального обучения в гимназии. Их документы сдали в академическую канцелярию, где начальником был немец Шумахер, который постановил:

«… написать их в академический список и обучаться им некоторое время в гимназии, ибо оные от профессоров принимать лекции не гораздо еще в хорошем состоянии. Жалованья им производить по три рубля пятьдесят копеек на месяц из положенной суммы на академических учеников».

На это мизерное жалование можно было снять каморку, в которой сальная свеча тускло горела в медном шандале. А вот прокормиться, уже нет.

По задумке Ломоносова, с академической гимназией должно было быть так: академический университет без академической гимназии, как «пашня без семян». Изучались: латынь, немецкий и французский языки, русская словесность, история, география, математика, естественные науки, рисование. «Учители все обучать должны на русском языке, а профессора – на латинском».

В 1749 в гимназии появился латинский («ректорский») класс для особо одарённых по латыни учеников. Ваня Барков туда вошёл.

Совсем худые дела

Дела гимназии находились в настолько худом состоянии, что «…ни един школьник в студенты из ней не выпущен».

От гимназистов жалоба, «что им приготовляется пища всегда одинакая, что им уже наскучила».

Все учителя имели инструкцию - «...во время опасного перехода при вскрытии реки и когда лед становится, ученикам пребывать на Васильевском острове», потому что «сие от них в отговорку принято не будет».

Вот выписка из акта о проверке гимназии:

«Гимназия располагается в весьма стесненных и крайне ветхих условиях: Починка зачиналась очень поздно и никогда не приходила к окончанию, от чего дом беспрестанно приходил в большое разрушение и находящиеся в нем претерпевали зимой от холода нужду. Учители в зимнее время дают в классах лекции, одевшиеся в шубу, разминаясь вдоль и поперек по классу, и ученики, не снабженные теплым платьем и не имея свободы встать со своих мест, дрогнут, от чего у них делается по всему телу обструкция и потом рождаются короста и скорбут, и которые ради болезни принуждены оставить хождение в класс».

Русскоязычных учителей не хватало. И в 1764 году гимназисты подожгли гимназию.

Демократичная, но нищая гимназия и её ученики по духу были ближе к бурсе, чем к учебному заведению. В гимназии царили грубые нравы и жестокие наказания. С родителей брали расписку о том, что они от своих детей «… вовсе… отказываются, и ни под каким видом впредь их требовать не будут».

Преподаватели, будучи почти все немцы, смотрели на своих русских питомцев весьма не дружелюбно, и которых, вообще всех, они считали за диких варваров.

В то время гимназия, точнее, состояние её, представляло весьма печальное зрелище. Трудно в ней было чему-либо научиться, трудно приохотиться к учению, а еще труднее — не испортиться и не развратиться нравственно.

Учеников содержали гадко — жалованье им выдавали неисправно, а иногда и совсем не выдавали, так что большая часть учеников ходила в рубище и шаталась по городу, производя различные пакости! Они совращались дурными примерами в порочную жизнь, мерзли голодные, в рваной одежде, и становились чужды всякой любви к учению.

Сохранившиеся списки учащихся показывают, что в одном классе находились семилетние дети и двадцатилетние юноши, что, конечно, ставило учителей в тупик.

Гимназисты, у которых не было возможности уплачивать «мостовой сбор», от наук отставали и «растущие науки могли быть пресечены».

Так за невыученый урок полагалось целый день ходить в специальном «позорном сером кафтане». Учителя жаловались на тесноту помещений гимназии и объясняли этим, почему, будто бы «… они не могут преподавать в гимназии, а учат гимназистов в своих квартирах, для отопления коих просят и получают казенные дрова».

Проказы гимназмстов

План был такой… Выбирался двор с собакой без намордника, хозяином которой был какой-нибудь зажиточной обыватель. Вначале пса дразнили, он естественно огрызался и ему тут же подставляли штанину. Дальше дыру разрывали пошире и шли к городовому.

Страж правопорядка составлял акт, по которому владелец собаки должен был заплатить за разорванные штаны. Таким образом гимназисты одели в новое несколько своих товарищей!

***

В один из театров города гимназисты лазили через забор, но потом там поставили городового. Полицейский никого не пускал и матерился.

У забора стояла деревянная уборная. Гимназисты сдёрнули её с места, раскачали и на счёт «три» перекинули через забор. Конфуз вышел грандиозный, спектакль остановили, зато городовой в том месте больше не дежурил.

***

Профессор Фишер доносил в академическую канцелярию - «... так гимназисты премного творят безобразий, как то:

- стрельба из рогатки;

- рисование на стенах нецензурных выражений;

- праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием;

- бросание камней в окна;

- причинение домашним животным напрасных мучений;

- оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству;

- приставание к женщинам;

- мазание ворот дегтем;

- посягательство на женское целомудрие до изнасилования включительно;

- избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить;

- вторжение в дома с требованием денег на водку;

- драки;

- истребление имущества, даже с поджогом;

- вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их;

- мелкое воровство;

- растаскивание по бревнам срубов, приготовленных для постройки».

Шумахер

Все управление академией, включая университет и гимназию, находилось в руках Иоганна Шумахера - руководителя академической канцелярии, подлого, корыстолюбивого человека, интригана в высшей степени и вдобавок еще наделенного зверским характером.

Он самовластно распоряжался в академии, выдавая или не выдавая по своему произволу жалованье профессорам. А уже об учениках и говорить нечего — он делал с ними, что хотел.

Гимназисты, не получая долгое время жалование, пожаловались на Шумахера и ему сделали выговор. Тогда Шумахер призвал тех, кто жаловался, и не помня себя от злобы колотил их по лицу. Ваня Барков был среди избиваемых.

После расследования очередной жалобы, Шумахер за растрату средств был отстранён от должности и посажен под домашний арест. Но был признан виновным лишь в растрате казённого спирта на сумму сто девять рублей тридцать восемь копеек. В результате наказали тех, кто написал жалобу. Инициатором жалобы был адъюнкт Ломоносов, который и после обвинял Шумахера в небрежном обучении и обеспечении гимназии, а так же в заинтересованности в наличии иностранцев в академии наук.

Однако всё ему сошло с рук и в 1744 году Шумахер был даже повышен в чине — он стал статским советником.

Иван Барков в учёбе и поведении

Барков был на несколько лет моложе остальных студентов своего набора, но это ему никак не мешало учиться. Очень скоро определился его талант литературного переводчика. Он переводил сочинения римского историка Саллюстия.

Вообще в гимназии был собран педагогический цвет России - сам Тредиаковский читал курс по стихосложению, а поэтику и красноречие преподавал известный профессор Фишер. Оба ценили Ивана. Слова он прилаживал друг к другу быстро и ладно, переводил великолепно, а уж краснобай был, просто, записной.

Но у других преподавателей Иван слыл родным братом дьявола:

«Врет как дышит, совести и на дне души нет. Спаси и сохрани от такого!»

В гимназии Барков всё же достиг некоторых успехов в арифметике, в отличие от других математических наук. Не многому научился и в философии, но обнаружил недюжинные способности к изучению античной литературы и переводческой деятельности.

Профессор Фишер писал в его характеристике:

«... он объявил, что по большей части трудился в чтении латинских авторов, и между оными Саллюстия. Понятия не худова, но поведение его в гимназии оставляет желать лучшего... Средних обычаев, но склонен к худым делам».

В «худых делах» отличался не только Барков, но и другие ученики, но Иван больше всех. Что-то с ним произошло…

Шумная ученическая жизнь с веселыми попойками, девками, драками, всевозможными «предерзостями» в адрес начальства с Иваном Барковым во главе, даже вынудили профессора Фишера, в обязанностях которого было осуществлять надзор за нравственностью студентов, обратиться в академическую канцелярию к Шумахеру с просьбой дать ему команду из восьми солдат и двух кустосов-надзирателей.

В итоге Фишеру отрядили одного солдата в «безсменные ординарцы» и разрешили нанять двух кустосов. Соглядатаи Фишера — ученики Поповский и Яремский доносили ему на товарищей. Разумеется, товарищи этого не терпели и их за это сильно побивали. И опять Иван Барков в этом впереди и больше всех.

Катастрофа

В 1750 году Ивана Баркова с особым пристрастием экзаменовали, чтобы выяснить, «может ли он перейти к более глубоким занятиям и быть допущен к слушанию лекций профессоров в академическом университете».

Вывод сделали, что да, может.

Поведение, со скрипом, но признали удовлетворительным, хотя уже было ясно, что этот юноша и в университете не перестанет буянить и совершать проступки.

Тем не менее, в 1750 году, в возрасте восемнадцати лет, Иван Барков успешно закончил академическую гимназию и был зачислен на первый курс академического университета.

А с проступками так оно всё и вышло. И двадцать пятого мая 1751 года студент Иван Барков за свои проступки из университета был исключён. Так решил ректор Степан Петрович Крашенинников, крупный ботаник и географ.

А это уже была катастрофа! И всё это очень подробно описано у других авторов. Лишь добавлю, что то количество страшных побоев, которое Ивану Баркову нанесли солдаты по приказу разъярённого его выходкой ректора (оскорбил словами, нагадил в ректорские сапоги), окончательно доломали итак уже треснувшую психику молодого человека, навсегда обрушив его жизнь.

Ивана, попросту, забили кнутом. Нет, он не умер, но лишился твёрдого разума, что под кнутом бывало нередко.

Кнутование на Руси всегда считалось скрытой смертной казнью. Человек мог выдержать десять-пятнадцать, в редких случаях до тридцати ударов, а после умирал от болевого шока, кровопотери или терял разум. Иногда, людям одним ударом ломали позвоночник, иногда специально били по почкам и человек умирал через пару дней в муках.

Кнутование выпускников гимназий, а Ваня Барков таким и был, было запрещено ещё при Петре I и ректор Крашенинников не мог об этом не знать, однако же... приказал. И ничего ему за это, крупному ботанику и географу, не было. Время было такое.

А дальше... Прозябание впроголодь и холодный подвал для жилья. Работа в академии наук за копейки. Дурацкие поступки и прошения, которые иногда даже удовлетворялись, кто же обидит убогого... И так до тех пор, пока Ломоносов не забрал его к себе и на жительство и для работы - переписчиком, переводчиком, редактором, секретарём и всем подряд. И только тогда всё стало в жизни Ивана вполне сносно - сытно, тепло и спокойно.

Друзья-хулиганы

1762 год. Санкт-Петербург. Собственная квартира Михаила Васильевича Ломоносова по адресу: Санкт-Петербург, Васильевский остров, Галерная, 10. В настоящее время в этом здании находится факультет журналистики СПб университета.

Квартира красивая и просторная. Учёный заботился о её обустройстве, приобретал и заказывал для неё красивую мебель и предметы интерьера. С Галерной ему было очень удобно ходить на службу – в Кунсткамеру и химическую лабораторию.

В квартире находились - сам Ломоносов и его близкий друг, бывший сосед по дому Герасима Васильевича Рафаилова на Сенатской (совр. Невский проспект) - Александр Петрович Сумароков — поэт, драматург и литературный критик.

Свершившиеся, наторелые люди. Препорядочные охальники, видалые лицедеи и лицемеры, непревзойдённые мастера манипуляций со своими читателями, слушателями и зрителями. Великие пииты России на все времена!

Мужчины удобно расположились в уютных креслах перед горящим камином. На низеньком столике тесно. Там пузатые рюмки, бутылки с ликёрами, плошки со сладостями, штоф водки, грибочки, огурчики и т.д. На Ломоносове – домашний турецкий халат, а у Сумарокова расстёгнуты верхние пуговицы мундира.

На небольшом бюро-секретере лежали две толстые тетради в зелёном переплёте, размера 11х18 см, - рукописный сборник стихов из двух томов на бумаге Ярославской мануфактуры с заглавием на первой странице:

«Дѣвичья игрушка» или полное собраніе эротическихъ, пріапическихъ и циническихъ стихотвореній Ивана Семеновича Баркова, знаменитаго Русскаго пѣснопѣвца въ сихъ родахъ піитическихъ произведеній и бывшаго переводчика при Императорской Академіи Наукъ. Въ Санктпетербургѣ въ XVIII вѣкѣ.

По всем признакам, это и было то самое, наиболее хорошо сохранившееся прижизненное «эталонное» ПСС - полное собрание сочинений И.С.Баркова, настоящего авторства и под редакцией двух мэтров - М.В.Ломоносова и А.П.Сумарокова. Сегодня оно как зеница ока хранится в «Пушкинком доме».

В итоге, в этот сборник вошли сто семьдесят одно произведение, в том числе: двадцать од, восемнадцать песен, пять элегий, две поэмы, двадцать три притчи и сказки, девять «драматических» стихотворений (из них три «театральныхъ піэсы», три «разговора» и три «сцены»), девять эпистол, две сатиры, одиннадцать эпиграмм, три идиллии, семь «рецептов» и акростихов, шесть «загадок», семь эпитафий, сорок три «девиза, изречений и билета» и шесть «экспромптов».

Воистину титанический труд двоих, пожалуй, самых образованных и просвещённых людей Российской империи своего времени! И из этого литературного наследия особенно хороши драмы, пародирующие трагедии и оды Сумарокова.

- Послушай-ка, Ляксандр Петрович! – ласково улыбнулся Ломоносов. - Внове… Сей ночью не спалось и вот намарал:

«Бывалоча Барков приступает к Сумарокову и давай восклицать на весь дом: - Сумароков – вящий человече! Сумароков – самолучший российский пиит! Разутешенный Сумароков велит подать водки. Когда же Барков напивается, он, уходя, говорит: - Ляксандр Петрович, а я тебе солгал: самолучший-то, Ломоносов, второй – я, а ты, только что, третий!».

Сумароков согнулся пополам от хохота так, что уронил на пол серебряную вилку с вензелем «МЛ» с наколотым на неё маринованным грибочком:

- А-ха-ха! Ну ты, Михайло Василич, горазд рассмешить! Я вчера графу Иван Иванычу Шувалову в его литературном салоне шепнул на ушко прошлую твою побасенку… мол, негодую, какое безобразие, доколе:

«Сумароков свои трагедии часто прямо переводит из Расина и других. Например, у Расина: «Centre vous, centre moi, vainement je m'eprouve. Present je vous fuis, absent je vous trouve!», а у Сумарокова: «Против тебя, себя я тщетно воружался! Не зря тебя искал, а видя, удалялся». Барков испросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, а на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» и воротил книгу по принадлежности».

… так, мне её сегодня с утра уже девять человек поведали. А-ха-ха!

Ломоносов улыбнулся и откинулся в кресле:

- Это, что… Мне уже порядочно чужие вирши декламировали, выдавая за Баркова. Прескверные, кстати. И что, думаешь, так до сих пор никто и не смозговал, что это всё наши с тобой плутни, про «Сочинения Ивана Баркова»?!

Ломоносов взял рюмку в правую руку, чокнулся ею с Сумароковым, опрокинул водку в рот и с удовольствием захрустел солёным огурчиком:

- Эх-х, славно пошла! Дай Бог, не остатная!

- Да куда там. Никто и не вопрошает, дурак что ли, Ваня Барков, срамные вирши своей доподлинной фамилией удостоверять и откуда у него такие вития и жизненная искушённость взялись? Чудо, что ли? – ответил Сумароков и поставил пустую рюмку на столик.

- Сказывают… сказывают... – незлобливо проворчал Ломоносов. И про меня сказывают, что мужик сиволапый, и про тебя, что ананкаст, и про нас с тобой, что мы агонисты в парадигме сложения слов в виршах и вообще... агонисты. Да пусть!

- Хотя по академии его многие помнить должны. Когда он чудить и заговариваться начал-то?

- По-моему, в 51-м ещё, когда с первого курса университета выгнали его. И как он тогда не помер под кнутом? То Крашенинников, ректор, приказал. Мог ведь тогда его и в лазарет услать. Зрил же, что недоросль не в себе, прёт и прёт. Так нет, солдат призвал, на цепь его посадил, а потом и в кандалы заковал. Сильно Ваню тогда кнутом били, вся спина в шрамах. Так мозги ему и выбили. Неособенное дело. Хотя, кто с гимназией оконченной, тех неможно бить по закону, ещё от Петра. Но никто из немчуры академической за сироту тогда, конечно, не вступился. А меня в тот день в университете и не было.

Мужчины помолчали и Ломоносов продолжил:

- А я ж Ваню хорошо помню, екзаменовал его в 48-м. Он сам ко мне тогда пришёл, так учиться хотел. Эх-х знать бы, что так выйдет, выгнал бы его, пусть бы попом стал. Он потом даже под караул попадал. Но кто убогого тронет… Письменно каялся и прощали. И даже жалование на копейки прибавляли.

- А опосля? – спросил Сумароков.

- А опосля он ко мне попал, копиистом приходящим прислали из канцелярии. Так его и здесь немчура Миллер подучил тихонько, что бы он донос против меня написал. Посулил пряника канцелярского. А он и написал, простая душа. Разумовскому его тогда отдали в секретари. Еле отбил.

- А где же он сейчас?

- А в моём кабинете. «Историю государства Российского» переписывает. Пойдём-ка, Ляксандр Петрович, водочки ему поднесём.

- А ему можно? Не станет буен?

- Отневелика можно, ничего!

Кабинет Ломоносова

Кабинет Ломоносова.

За рабочим столом спиною к дверям сидел худой мужчина средних лет, одетый в синий потёртый кафтан, но чистый и лицом бритый. Это Иван Барков. Высунув кончик языка, он писал остро заточенным гусиным пером, аккуратно макая его в чернильницу.

Ломоносов негромко обратился к Сумарокову:

- Зри, Ляксандр Петрович, нравится ему переписывать! Почерк у него каллиграфический, я таковой и не встречал. И веришь, он никогда не плошает и клякс не ставит. Я часто с ним разговариваю про написанное. Он мне такие рифмы и обороты лепые аллюзирует. Редактор же.

- Купидон – Афедрон (устар.: задница)? – улыбнулся Сумароков и громко сказал, - Ваня, осекись на минуточку, выпей с нами, стариками, водочки!

Иван вздрогнул, прекратил своё занятие, встал с рабочего кресла, облизнулся и блаженная детская улыбка психически нездорового человека осветила его бледное лицо. Он взял с небольшого серебряного подноса рюмку с водкой, жадно её выпил не закусывая, и возвратился за стол.

- Ваня! – обратился к нему Ломоносов, - Хочешь себе вечную славу великого российского пиита?!

Иван мелко-мелко закивал головой, не отрываясь от работы. Конечно, он хотел славу великого российского пиита!

- Так мы с Ляксандр Петровичем тебе её уже, почитай, подарили. Во веки веков! - улыбнулся Ломоносов и повернулся к Суморокову. - Что нам ещё сегодня нужно отредактировать из «Сочинений»?

- «Приношение Белинде» и «Приапу» - ответил Сумароков.

- Ну пойдём поработаем, не будем Ване мешать. Только давай сначала ещё по рюмочке выпьем… Остроте и живости ума способствует.

Совместный проект

Опять университетская кафедра «История русской литературы». Студент-филолог Миша Михайлов продолжал свой доклад на научном семинаре:

- Уже который год Михаил Васильевич Ломоносов и Александр Петрович Сумароков активно реализовали свой совместный хулиганский поэтический проект «Сочинения Ивана Баркова». Кстати, первый такого рода в России. Потом уже будут «Козьма Прутков», «Черубина де Габриак» и др.

Для обоих великих этот проект был возможностью «выпустить пар». Оба жили очень напряжённой и насыщенной различными событиями жизнью, как тут не заматериться... Однако, ни академику, ни драматургу выражаться матом в своём официальном творчестве было негоже, вот они и придумали себе такой оттяг. И кто же думал, что их так долго не разоблачат? Мистификаторы высочайшего класса!

Ломоносов нередко ругался со своими противниками, не выбирая выражений, и говорил о них самые неприятные вещи. Он, сын архангельского рыбака, с удовольствием употреблял спиртные напитки, а пребывая в сильном подпитии, выражался откровенно и неприлично. И не только выражался.

Достоверно известен факт, как он при встрече с ненавистным Шумахером, «сложив неприлично перста», продемонстрировал собеседнику кукиш, тыкая им ему в нос и сопровождая всё сакраментальной фразой:

«Накось, выкуси, немчура поганая!».

А вот отрывок из доноса на Ломоносова академического садовника Иоганна Штурма, его соседа по квартире:

«Двадесять немецких господ и дам, моих гостей, пошли воспевать невинный мадригал в Ломоносов палисад. Внезапно им на головы из окна квартиры Ломоносова стали падать пареные репы, кислые капусты, доски и бревна. Опосля он вынес нашу дверь на крюке и сражался в наших комнатах — стукал обломком перил всех двадесять господ. А дамы выскочили в окна и везде кричали „Караул!“. А потом он гонял всех немецких господ по улице, а я и моя супруга с балкона поливали его водами и роняли на него цветочные горшки».

Сумароков на людях хулиганил, конечно, в меньшей мере. Дворянин, человек высшего света, он был великий мастер распространять свежесочинённые им с Ломоносовым срамные оды и побасенки про Баркова под видом наушных жалоб на него.

Так после каждого его посещения модных литературных салонов, на утро эти оды и побасенки наизусть декламировали уже во всём городе, а через день-два и в Москве. Однако, представить себе дворянский литературный салон, куда впустили бы Баркова... пьяного и в потертом синем сюртуке, не-воз-мож-но!

Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова» уникален прежде всего тем, что в качестве Ивана Баркова был взят реальный Иван Семёнович Барков. Но он совершенно не подходил для этого. С точки зрения многих его знавших, жизнь Ивана никак не соответствовала, вдруг, чудесному проявлению его поэтического дара. Это им казалось в высшей степени парадоксальным. Чудо!

- Возможно «Божия дудка»! – гадали люди.

Тогда в такое верили. Верят и сейчас. Есенин, Высоцкий, Башлачёв... трезвые, пьяные… только открывали рот… и лились чудесные слова и музыка. Только вот плата за это была страшная - петля, наркотики и окно на восемнадцатом этаже.

Просто, так получилось, что другого «скорбного умом», подходящего на роль пиита, под рукой у великих хулиганов не было. Не удосужились даже новую биографию Баркову сочинить. А чего её сочинять, ежели человек живой. Вот и биография. Но парадокс в том, что уже скоро как почти триста лет эту мистификацию так никто и не заметил.

Всех интересовали сами вирши, а не личность их автора.

***

Ломоносов реально заботился об Иване. О его... и своём благополучии. Но отношение Ломоносова к Баркову явно было потребительское, ведь тот работал на него с утра до ночи. Так в 1762 году Ломоносов поднёс императору Петру III оду, посвященную его дню рождения и выставил дело так, что эту оду, якобы, написал Барков:

Восстань, Россия, оживляйся,
Оставь в сей день печаль твою,
Отерши слезы, утешайся,
Петрово рождество пою,
Великого монарха внука;
Прочь вся сердечна боль и мука,
Дух томный, бодро воспряни,
Воздав усердный долг богине,
Которой мы лишившись ныне,
В тумане ясны видим дни.

…

Однако современное профессиональное автороведческое исследование сделало следующий вывод:

«На основании детального анализа стилистических, фонетических и ритмических характеристик текста можно уверено предположить, что произведение не является творением одного автора. Напротив, его создание вероятно стало результатом коллективного творческого труда, в котором могли принять участие Михаил Ломоносов, Александр Сумароков и, возможно, Михаил Чулков. Сходство оды с произведениями Ломоносова и Сумарокова прослеживается в выборе метрической схемы, использовании высокого штиля и аллитераций. Однако, наличие элементов, характерных для более свободного стиля Чулкова, предполагает его возможное участие или влияние».

Император был в восторге! И сразу после этого Ивана, опять же по протекции Ломоносова, назначили в академию наук переводчиком с жалованием двести рублей в год. Это было огромное жалование для переводчика в то время. Так ректор академического университета получал пятьсот рублей в год, а гимназисты, напомню, три пятьдесят в месяц. Полагаю, таким образом рачительный Ломоносов, просто, компенсировал свои затраты на содержание Ивана. А слух пустил, что тот всё пропил в кабаке.

Из-под чьего пера в этот период вышли переводы произведений Горация, текстов речей Марка Аврелия, басен Эзопа и других, подписанные Барковым? Скорее всего, самого Баркова. Он, несмотря на душевное нездоровье, так и оставался великолепным переводчиком с латыни, отличным редактором и непревзойдённым переписчиком.

К Ломоносову несколько раз приезжала старшая сестра Ивана Анастасия и хотела забрать его к себе в Сестрорецк. Но тот отказался ехать, ему итак было хорошо. Поэтому, ненадолго съездив к сестре в гости, он возвращался к Ломоносову.

Про литературный проект «Сочинения И.С.Баркова» Ивану ничего не говорили, и что странно, никто из его знакомых, соучеников и соработников, встречи с ним по этому поводу не искал, хотя всё срамное творчество было подписано его именем и уже вовсю гуляло по стране. Ломоносов отгонял интересантов? Возможно...

Тем не менее, мистификация так и не была вскрыта до сих пор.

Со смертью Ломоносова закончилось и обсценное «творчество» Баркова. Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова», длившийся почти четырнадцать лет завершён? Не тут-то было! Со временем «Барковиана» только набирала силу! Отсюда и нарицательность имени Баркова. Им в России подписывали уже вообще всю стихотворную похабщину.

Иван Барков прожил ещё четыре года. После смерти Ломоносова его всё же забрала к себе в Сестрорецк старшая сестра Анастасия. К тому времени матушка Софья уже почила, а младших сестёр разобрали замуж семинаристы.

Иван тихо скончался в 1769 году по болезни и был похоронен семьёй сестры на Сестрорецком кладбище. Могилу уже не найти… И было ему не тридцать шесть лет, как считается, а на год больше.

У меня всё! Спасибо за внимание!

***

- И что же дальше? – спросил Мишу профессор Машинский.

- А дальше - вечность, слава великого русского пиита и народная любовь в веках. Всё, как обещал Ивану Баркову его благодетель и «генеральный продюсер» проекта академик Михаил Васильевич Ломоносов, которого Барков тоже невольно спас от забвения.

В аудитории - молчание.