Читать онлайн "Mass Effect: Last Breath"

MASS EFFECT

ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ

Роман

«Каждое существо в этой галактике заслуживает

жить своей собственной жизнью, а не служить

инструментом чьей-то более великой воли.»

— Командор Шепард, 2186 г.

«Люди умирают. Войны заканчиваются.

Выжившие остаются с тишиной.»

— Надпись на Монументе погибших, Лондон

ПРОЛОГ

Тишина

Вселенная умирала в тишине.

Не было трубного гласа. Не было того торжествующего рёва, которого он ждал — того волны ужаса, что должна была прокатиться от края до края галактики, возвещая о конце четвёртого цикла. Вместо этого — тишина. Абсолютная, давящая, похожая на вату, забитую в уши после взрыва.

Шепард лежал на обломках Цитадели.

Он не помнил, как упал. Последнее, что осталось в памяти — ослепительная белая вспышка, которая не жгла, а пронизывала насквозь, как рентгеновский луч сквозь кость. Потом — невесомость. Потом — ничего.

Теперь под ним был холодный металл, покрытый сажей. Над ним — клубящийся дым, подсвеченный умирающим заревом Лондона. В небе гасли звёзды — нет, не звёзды. Жатели. Один за другим они падали, как догоревшие свечи: сначала теряли огонь в глазах-орудиях, потом накренялись, потом стремительно, по длинной дуге, уходили вниз — в Темзу, в руины Сити, в дымящиеся поля за городом. Каждое падение порождало далёкий гул, похожий на удар колокола.

Он насчитал семь ударов, прежде чем перестал считать.

Потом попытался пошевелить рукой.

Боль пришла не сразу — она нарастала медленно, как приливная волна, сначала охватив правое плечо, потом грудь, потом левую ногу, которую что-то придавило. Шепард стиснул зубы и не закричал — не потому что был силён, а потому что не было сил кричать. Из горла вышло лишь сиплое, влажное дыхание.

Живой. Он был живой.

Это казалось почти оскорбительным.

Катализатор сказал ему, что он умрёт. Все варианты — все три пути, что открывались перед ним на вершине Цитадели, — предполагали его гибель. Уничтожение: смерть вместе с имплантами Цербера, вместе с синтетиками, вместе со всем, что когда-либо было создано рукой машины. Контроль: растворение личности в хоре голосов Жателей, превращение в нечто нечеловеческое, бесплотное. Синтез: прыжок в луч, распыление на атомы, которые потом должны были стать частью нового генетического кода для всей галактики.

Он выбрал Уничтожение.

Он выстрелил в красный источник.

И не умер.

⁂

Первым делом Шепард провёл инвентаризацию своего тела — методично, как учили на Акциденции ещё на первом году службы. Голова: цела, но в ушах звенит. Глаза: видят, хотя всё как в тумане. Шея: больно поворачивать, но позвонки, кажется, целы. Руки: левая двигается; правая — сломана в районе предплечья, три пальца не реагируют на сигналы мозга. Грудь: рёбра, по меньшей мере, четыре — сломаны; дышать тяжело, каждый вдох даётся как подъём в гору. Живот: предположительно, ожоги второй-третьей степени, судя по характеру боли. Ноги: левая придавлена обломком — конструкционная плита примерно полтора метра на полтора, толщиной сантиметров двадцать. Правая, судя по всему, цела.

Имплант Цербера работал. Он это чувствовал — то слабое, почти незаметное гудение в основании черепа, которое сопровождало его с тех пор, как Миранда Лоусон вернула его к жизни два года назад. Имплант дышал, перекачивал что-то в кровь, латал что-то внутри — делал то, для чего был создан.

«Значит, ты всё ещё хочешь жить», — сказал бы кто-нибудь циничный. Но Шепард не был циничен. Он был усталый.

Мир вокруг него тихо рассыпался пеплом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕПЕЛ И СТАЛЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Руины Лондона, 2186 год

Её звали капитан-лейтенант Прия Пандит, она служила в Третьем батальоне Альянса и уже восемнадцать часов прочёсывала руины вместе с группой поиска и спасения, когда её сканер выдал слабый биометрический сигнал.

В зоне падения обломков Цитадели не ожидали найти ничего живого.

Цитадель упала. Точнее — её центральный сектор, Президиум, рухнул в десяти километрах к северо-западу от Тауэрского моста. Падение сопровождалось взрывом, который выбил стёкла во всём Большом Лондоне, а сейсмографы зафиксировали удар, сопоставимый с землетрясением магнитудой 6,2. Затем отдельные фрагменты — куски стали и полимерных конструкций весом от нескольких тонн до нескольких сотен — продолжали падать ещё несколько часов.

Никто не ожидал выживших.

— Здесь, — сказала Пандит своему сержанту, туриану по имени Ниллус Бравик, который нёс сканер. — Три метра под нами, смещение к западу градусов двадцать.

— Это невозможно, — ответил Бравик. Но всё равно нагнулся и начал разгребать обломки.

Сигнал не пропадал. Он был слабый — как пульс раненой птицы, — но упрямый. Чей-то организм цеплялся за жизнь с поразительным, почти неприличным упорством.

Они работали двадцать минут. Потом Бравик откинул последнюю плиту, и Пандит увидела его.

Человек в разодранной броне N7. Лицо — маска крови и сажи. Половина лицевого щитка снесена. Левая нога придавлена конструкционной балкой — не чудо, что кость не раздроблена, настоящее чудо. Грудная пластина брони вдавлена внутрь так, что, не будь под ней мощной системы амортизации, рёбра бы превратились в порошок.

Но он дышал.

— Боже мой, — сказал кто-то из группы. — Это же Шепард.

Пандит не сразу поняла. Шепард для неё был именем с наградного листа, голосом из военных сводок, фигурой на плакате «Вступай в ряды Альянса». Шепард был символом. Символы не лежат в окровавленных обломках, не дышат хрипло и прерывисто, не сжимают в сломанных пальцах обломок пистолета с давно выработанным зарядом.

Потом она взяла себя в руки.

— Носилки! — крикнула она. — Медикаменты первой очереди, быстро. Бравик, аккуратно снимай балку. Медленно. Один миллиметр в секунду, слышишь? Один миллиметр.

— Есть, капитан-лейтенант.

— И кто-нибудь свяжитесь с Хакеттом.

— Что ему сказать?

Пандит посмотрела на едва дышащее тело под обломками. На эту кровь и сажу, на эти сломанные пальцы, которые даже сейчас не выпускали оружие.

— Скажите ему, — произнесла она медленно, — что Шепард жив.

⁂

Новость разошлась со скоростью волны от взрыва в вакууме — то есть мгновенно и повсюду одновременно.

К тому моменту, как медицинский шаттл доставил Шепарда в полевой госпиталь Альянса на улице Кларкенуэлл, у входа в здание уже стояли репортёры. Откуда они взялись — загадка: Лондон был закрытой военной зоной уже три дня. Но репортёры появляются везде, где есть история. А история здесь была такая, что больше не требовалось никакой другой.

Адмирал Стивен Хакетт прилетел лично. Он вошёл в операционную прямо в форме, не переодевшись, с лицом серым и осунувшимся — таким, каким оно стало за последние месяцы войны, и с тех пор таким и осталось. Хирурги не хотели его пускать.

— Это мой человек, — сказал Хакетт тоном, не допускающим возражений.

Его пустили.

Он стоял за прозрачным экраном и смотрел, как восемь пар рук — четыре хирурга и четыре ассистента — работают над телом Шепарда. Ни одно лицо под масками не было полностью спокойным. Что-то выдавало — то, как сжимались плечи, то, как один из хирургов несколько секунд просто стоял, глядя на монитор, прежде чем продолжить. Слишком много повреждений. Слишком много всего сразу.

— Он выживет? — спросил Хакетт у стоявшей рядом медика — молодой квалианки в чистом скафандре.

— Пока не знаю, адмирал. Его имплант Цербера сделал много работы сам: остановил внутреннее кровотечение в брюшной полости, стабилизировал две трещины в четвёртом и пятом позвонках, предотвратил коллапс правого лёгкого. Без импланта он умер бы ещё там, в обломках. — Квалианка помолчала. — С имплантом — неизвестно. Повреждения слишком серьёзные.

Хакетт кивнул. Отошёл к окну. Снаружи виднелись руины — Лондон, который он помнил как оживлённый, шумный город, теперь напоминал старые фотографии Берлина в 1945 году. Те же скелеты домов. Тот же пепел.

Разница была в том, что на этот раз война всё-таки закончилась победой.

Он достал личный ОМИ и набрал сообщение: «Шепард найден живым. Критическое состояние. Информация — под грифом «Высший секрет» до особого распоряжения.»

Потом подумал несколько секунд и добавил: «Экипаж Нормандии должен знать первым.»

⁂

Гаррус Вакариан стоял у иллюминатора Нормандии и смотрел на Землю.

Они приземлились три часа назад — где-то в полях Котсуолда, подальше от развалин Лондона, куда их направили военные диспетчеры. Большая часть экипажа спала — или пыталась спать, что, в принципе, было одним и тем же после трёх дней почти непрерывного боя. Джокер, которого едва оторвали от кресла пилота, сейчас лежал поперёк кресла в кают-компании и, кажется, всё-таки заснул. ЭДИ...

ЭДИ молчала.

Это было хуже всего. Не ужаснее гибели Мордина или Легиона. Не острее, чем смерть Тейна. Но тяжелее — тем особым, придавливающим весом, который возникает, когда теряешь то, что считал постоянным. ЭДИ была голосом корабля. Теперь корабль молчал, и тишина в этом молчании была не пустой, а наполненной — воспоминаниями, вопросами, ответами, которые больше некому дать.

Джокер ещё не знал.

Или знал, но делал вид, что спит.

Гаррус отвернулся от иллюминатора. Перед ним на стене висела доска с фотографиями погибших членов экипажа. Нормандия собирала такие доски после каждой кампании. После SR-1 — пятьдесят человек. После самоубийственной миссии — по разному, в зависимости от выбора Шепарда. Теперь список снова пополнился.

Его взгляд задержался на пустом месте в нижнем ряду. Там должна была быть фотография Шепарда. Лиара поставила её туда ещё в первые часы, когда стало ясно, что командор не вернулся из Цитадели. Гаррус убрал фотографию — тихо, без объяснений. Все видели. Никто ничего не сказал.

— Гаррус.

Голос Лиары. Он обернулся. Асари стояла в проходе, и что-то в её лице — что-то неуловимое, что-то между отчаянием и невозможным — заставило его выпрямиться.

— Что?

— Хакетт прислал сообщение. — Она протянула ему датапад. — Читай.

Он прочитал три раза. Потом отложил датапад. Посмотрел на Лиару. Посмотрел на доску с фотографиями. Посмотрел снова на Лиару.

— Он живой, — сказал он. Не спросил. Просто произнёс вслух, как будто звук мог сделать это реальным.

— Живой, — подтвердила Лиара. Её голос был совершенно ровным — так бывает, когда человек давно уже плакал и теперь у него просто не осталось сил.

Гаррус кивнул. Развернулся. Пошёл к спящему Джокеру.

— Джеф, — сказал он. Тот не пошевелился. — Джеф. Вставай.

Пауза. Потом медленно — как человек, который боится того, что сейчас скажут, — Джокер открыл глаза.

— Что?

Гаррус положил перед ним датапад.

Пилот читал долго. Потом закрыл лицо руками. Плечи его вздрогнули — один раз, потом ещё раз. Потом он встал, выпрямился и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Хорошо. Мне нужно... мне нужно проверить двигатели.

— Двигатели в порядке, — сказал Гаррус.

— Знаю. — Джокер уже шёл к мостику. — Но мне всё равно нужно их проверить.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пятнадцать дней спустя

Шепард пришёл в сознание на пятнадцатый день после операции.

Не в то сознание, которое позволяет говорить и двигаться. В то другое, предшествующее — когда мозг уже перестал быть выключенным, но ещё не решил, хочет ли он возвращаться в реальность. Шепард несколько часов лежал в этом промежуточном состоянии, слушая звуки госпиталя: ритмичный писк мониторов, приглушённые голоса за перегородкой, иногда — вертолёт над головой. Дважды кто-то входил в палату и проверял показания приборов. Шепард не открывал глаза. Ещё не был готов.

На третий час он всё же открыл.

Потолок был белый. Это удивило — он ожидал чего-то другого. Звёзд. Или обломков Цитадели. Или того мальчика — снова. Но была только белая штукатурка с трещиной в левом углу, в которую кто-то воткнул кабель мониторинга и забыл убрать.

— Добрый день, — сказал голос справа.

Шепард повернул голову — медленно, потому что шея была в фиксаторе. Рядом с кроватью сидела женщина в белом халате. Лет сорока, короткие тёмные волосы, глаза усталые и внимательные одновременно. На нагрудном кармане — нашивка: «Майор медицинской службы М. Алмейда».

— Добрый, — ответил он. Голос был чужой — хриплый, слабый, не его.

— Не пытайтесь резко двигаться. У вас три сломанных ребра — мы поставили фиксирующие пластины, но они ещё не полностью интегрировались. Правая рука в титановом фиксаторе — перелом закрытый, чистый, через шесть недель снимем. Левая нога... — она сделала паузу, — ...ожоги второй степени по всей внешней поверхности бедра, кожный трансплантат поставлен, приживается хорошо. Лицо — ожоги первой степени, сейчас уже заживают. Ваш имплант Цербера, по нашим оценкам, сделал примерно восемьдесят процентов работы по спасению вашей жизни ещё до того, как вас нашли.

— Двадцать процентов — это вы? — спросил он.

Уголки её губ слегка приподнялись.

— Двадцать процентов — это Альянс. Семь хирургов за шестнадцать часов непрерывной операции.

Шепард помолчал. Попробовал пошевелить пальцами правой руки. Отозвались три — большой, указательный, средний. Безымянный и мизинец — нет.

— Нервы, — сказала Алмейда, заметив. — Мы надеемся на частичное восстановление. Не гарантируем. Имплант работает над этим, но...

— Понятно.

— Есть кое-что ещё, — сказала она, и в голосе появилась та особая осторожность, которая бывает у врачей, когда они готовятся сказать что-то важное. — В вашем организме мы обнаружили изменения. Ваши импланты Цербера — они другие, чем были. Луч Горнила, судя по всему, что-то с ними сделал. Мы пока не до конца понимаем — что именно.

Шепард снова посмотрел в потолок. В трещину. В кабель, воткнутый в штукатурку.

— Это опасно?

— Не по всем показателям. Ваш имплант стал... активнее. Регенерация тканей идёт на тридцать процентов быстрее нормы. Иммунный ответ — вдвое эффективнее. Но есть кое-что, что нас беспокоит. — Она открыла датапад, показала ему несколько строк данных. — Ваш мозговой ЭЭГ показывает паттерны, которых мы раньше не видели. Как будто в определённые моменты вы... слышите что-то, чего мы не слышим.

— Например?

Она смотрела на него прямо.

— Мы не знаем. Это часть того, что нам предстоит выяснить. Если вы позволите.

Шепард закрыл глаза. Прислушался. Тишина. Белая. Плотная. Но где-то в самом дальнем углу этой тишины — что-то. Едва слышимое. Как память о звуке, а не сам звук.

— Хорошо, — сказал он. — Позволю.

⁂

На следующий день пришли Гаррус и Лиара.

Миранда Лоусон появилась раньше всех, ещё за три дня до этого — проникла в госпиталь, представившись консультантом Альянса по биотике, и провела четыре часа, изучая медицинские данные. Алмейда, которая раскусила её, ничего не сказала — может быть, потому что сама хотела, чтобы кто-то, кто знал имплант Цербера изнутри, посмотрел на происходящее.

Миранда тоже не сказала ничего. Только написала несколько уравнений на листке бумаги — не на датападе, на листке — и оставила его на прикроватном столике. Шепард нашёл его, когда врачи разрешили ему сесть. Прочитал. Понял не всё, но главное — понял.

Его имплант пытался стать чем-то большим.

Что именно — ещё предстояло выяснить.

Гаррус вошёл в палату с видом существа, которое хочет казаться спокойным, но совершенно в этом не преуспевает. Он сел на стул рядом с кроватью, положил руки на колени и несколько секунд молчал.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он наконец.

— Спасибо, — ответил Шепард.

— Я имею в виду — буквально. Нет, серьёзно. Я видел более здоровых людей после атаки кварианского жатвенника.

— Спасибо дважды.

Гаррус улыбнулся — та особая туриано-шрапнельная улыбка, которую Шепард научился читать за три года. Она означала: «я рад тебя видеть настолько, что мне физически неудобно».

— Как галактика? — спросил Шепард.

Улыбка исчезла. Гаррус откинулся на спинку стула.

— Разная.

— Конкретнее.

— Жатели мертвы. Все до одного, насколько мы можем определить. Ни один не отозвался ни на один сигнал за последние две недели. Те, что падали в момент активации Горнила — их тел уже сотни по всей Земле. Саларианцы хотят их препарировать. Кроганы хотят их сжечь. Люди хотят сделать из них памятники, что в принципе одно и то же.

— Ретрансляторы?

— Повреждены, но не уничтожены. Волна от Горнила была направленная — она шла по ретрансляторной сети, но не разрушила её саму. Инженеры говорят, что восстановление займёт от шести месяцев до двух лет, в зависимости от конкретного ретранслятора.

— ЭДИ.

Гаррус кивнул.

— Мы её ищем, — сказал Гаррус тихо. — Джокер отказывается называть её мёртвой. Говорит, что она — программа, что программы можно восстановить. Технически... — он помолчал, — ...технически он прав. Её основная матрица была распределена между серверами Нормандии, Цитадели и двумя внешними узлами. Один узел Цитадели выжил. Частично. Миранда говорит, что там может быть достаточно для...

— Для чего?

— Для начала. — Гаррус помолчал. — Для начала работы. Полного восстановления нет. Но что-то — возможно.

Шепард кивнул. Посмотрел на потолок.

— Гет?

На этот раз пауза была длиннее.

— Гет мертвы, — сказал Гаррус. — Все гет. Горнило не различало — ни бунтарей, ни тех, кого мы... кого ты помог освободить. Тали... — Он остановился. — С Тали всё в порядке. Физически. Но она... она летит обратно на Раннох.

— Одна?

— Одна.

Шепард закрыл глаза. За этими словами стояло всё то, чего не нужно было говорить вслух. Раса, которую они спасли от тысячелетнего изгнания. Народ, вернувшийся на родной мир. И синтетические союзники, которые помогали им в этом — уничтожены одним и тем же решением, что уничтожило врагов. Горнило не различало. Горнило не могло различать — или не было создано с расчётом на это.

Шепард сделал выбор. И теперь жил с последствиями.

— Лиара, — сказал он.

— Она снаружи. Хотела дать нам поговорить. — Гаррус встал. — Я пришлю её.

На пороге он остановился.

— Шепард.

— Да?

— Я рад, что ты жив. Просто... рад. Это всё, что я хотел сказать.

Шепард посмотрел на него. На шрам от Омегы — полтора года тому назад. На броню, которую Гаррус носил даже здесь, в госпитале, не снимая, как будто привык к ней больше, чем к собственной коже.

— Я тоже рад, — ответил он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Допрос

На тридцать второй день после операции Шепарда перевезли в Ванкувер. Не потому что он был достаточно здоров для переезда — врачи сопротивлялись, — а потому что Совет Альянса настаивал. У политики свои сроки, и они редко совпадают со сроками выздоровления.

Допрос состоялся в конференц-зале на седьмом этаже штаб-квартиры Альянса. Шепард сидел в кресле-каталке — не потому что не мог ходить, а потому что врач запретила нагрузку на левую ногу ещё минимум на три недели. Перед ним за длинным столом сидели семеро: адмирал Хакетт, министр обороны Альянса, трое военных юристов, представитель Совета Цитадели — сотея по имени Вентари — и ещё один человек, которого Шепард не знал, в штатском, без опознавательных знаков.

— Начнём с формальностей, — сказал один из юристов. — Командор Шепард, вы предупреждены, что данный разговор записывается и может быть использован в качестве официальных показаний?

— Да.

— Вы понимаете, что находитесь под присягой?

— Я всегда под присягой.

Юрист что-то отметил в своём планшете.

— В день активации устройства «Горнило», 22 ноября 2186 года, вы действовали на основании...

— Я действовал на основании собственного суждения, — перебил Шепард. — Как Спектр Совета Цитадели, мне было предоставлено право действовать по своему усмотрению в ситуациях, когда консультация с командованием невозможна. Связь с Цитаделью была оборвана, Совет недоступен, Admiral Hackett находился в боевом командовании на орбите. Я был последним живым человеком, достигшим точки активации Горнила.

— Тем не менее, — вступил министр обороны, — вы приняли решение, которое повлекло уничтожение нескольких классов синтетических существ, в том числе тех, которые официально считались союзниками Альянса. Гет...

— Я знаю о гет.

— ...и ЭДИ, бортовой ИИ Нормандии SR-2, которая также числилась союзной единицей...

— Я знаю об ЭДИ.

Тишина. Шепард смотрел на министра. Тот смотрел в бумаги.

— Командор, — вмешался Хакетт, — никто не оспаривает правомерность вашего решения. Мы здесь, чтобы составить официальный протокол. Это процедура.

— Я понимаю, адмирал.

Человек в штатском впервые поднял взгляд. У него было лицо кого-то, кто много думает и мало говорит.

— Командор, — сказал он, — меня зовут Оллин. Я представляю Разведывательное бюро Альянса. Я хочу спросить вас о другом. — Он открыл папку. — В момент активации Горнила вы находились на вершине Цитадели. Вы взаимодействовали с Катализатором — тем, что он сам называл Катализатором. Что именно он вам сказал?

Шепард обдумывал ответ несколько секунд.

— Он сказал, что цикл неизбежен. Что органика всегда создаёт синтетику, синтетика всегда восстаёт. Что Жатели — это решение, а не проблема. — Пауза. — Что у меня есть три выбора. И что какой бы я ни выбрал, он будет последним.

— Последним выбором — или последним циклом?

— Обоими, как я понял.

Оллин кивнул. Сделал пометку.

— И вы выбрали Уничтожение. — Это было не вопросом. — Почему?

Шепард посмотрел на свои руки. На фиксатор на правой. На оставшийся шрам на левой — там, где броня была прорвана во время финального штурма.

— Потому что я боролся с Жателями три года. Потому что всё это время моей целью было уничтожить их, а не стать ими или с ними слиться. Потому что Катализатор предлагал мне два других варианта так, как предлагают наживку — красиво, убедительно, с подчёркиванием недостатков варианта, который тебе самому кажется верным. — Он поднял взгляд. — Я не поверил Катализатору. Я поверил тому, за что мы воевали.

Оллин помолчал.

— Вы сказали — «не поверил Катализатору». Вы подозревали индоктринацию?

— Я подозревал всё, — ответил Шепард. — После Collectors Base, после Horizon, после Тессии — я ни на секунду не переставал подозревать. Это была единственная стратегия выживания, которая у меня оставалась.

Человек в штатском закрыл папку.

— Спасибо, командор. Это всё, что мне нужно.

Он встал и вышел, не попрощавшись. Шепард проводил его взглядом.

— Хакетт, — сказал он тихо, когда дверь закрылась. — Кто это был?

Хакетт немного помолчал.

— Человек, которому нужно быть уверенным, что то, что вы рассказываете, совпадает с тем, что они уже знают, — сказал он наконец. — Неважно. Шепард, есть ещё один вопрос. Официальный.

— Слушаю.

— Каким вы видите своё будущее в Альянсе? Учитывая... состояние вашего здоровья и... другие обстоятельства.

Шепард долго смотрел на него.

— Я ещё не думал об этом, адмирал.

— Думайте, — сказал Хакетт. — Потому что галактика ждёт ответа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЦЕНА ПОБЕДЫ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Галактика в руинах, три месяца спустя

Мир не восстанавливается по приказу. Он восстанавливается вопреки.

Земля была в руинах — частично. Лондон, Берлин, Бангалор, Монреаль: города-призраки с выбитыми окнами, пустыми улицами, кратерами там, где раньше были кварталы. Но Кейптаун выжил почти нетронутым. Токио — тоже. Буэнос-Айрес не потерял ни одного здания выше трёх этажей. Война была такой, что одни места умерли полностью, другие — едва почувствовали её присутствие.

Человечество адаптировалось так, как оно всегда адаптируется: быстро, неровно, с огромными потерями среди тех, кому не повезло оказаться в нужном месте в неправильное время, и с поразительной изобретательностью среди тех, кому повезло.

Но положение других рас было значительно хуже.

Палавен — туриано-родная планета — был выжжен с орбиты в первые недели войны. Атмосфера пострадала. Экосистема была нарушена глубоко. Примарх Викус объявил, что полное восстановление займёт не менее двадцати лет. Туриане — дисциплинированный народ, они начали работать в тот же день, когда замолчали орудия Жателей, — но даже их железная организованность не могла ускорить природу.

Финнес — квалианский ретрансляторный узел, уничтоженный ещё до начала основных боёв, — не был восстановлен и, вероятно, не будет. Квалиане получили Раннох обратно, но Раннох не мог прокормить целую расу без гет — именно гет автоматизировали сельскохозяйственную систему планеты, именно их сети обеспечивали распределение воды и питательных веществ. Теперь гет молчали, и планета была тихой и прекрасной, и медленно умирала без обслуживания своей инфраструктуры.

Тучанка начала зеленеть.

Это было единственное хорошее, что Шепард узнал в первые недели: лекарство от генофага работало. Кроганы рождались — не тысячами в год, как раньше, до Rebellion, — но в достаточном количестве, чтобы популяция начала расти. Врекс — точнее, уже Повелитель Врекс — прислал личное сообщение. Оно было коротким: «Ты сдержал слово. Я помню.»

Шепард хранил это сообщение.

⁂

Он передвигался уже без кресла-каталки, но всё ещё с тростью. Левая нога слушалась плохо — нервы восстанавливались медленнее, чем кожа, и иногда по ночам Шепард просыпался от ощущения, что нога горит, хотя никаких ожогов уже не было. Призрачная боль. Тело помнило то, чего уже не существовало.

Он понимал, что это метафора. Что в каком-то смысле вся галактика сейчас — это тело с призрачными болями.

Штаб-квартиру Альянса в Ванкувере превратили в нечто среднее между командным центром и дипломатическим кварталом. Сюда прилетали представители всех рас. Сюда привозили беженцев. Отсюда координировали восстановление. Шепард жил в одном из жилых блоков на пятом этаже — стандартная комната, стандартная мебель, вид на залив. Хакетт предлагал более комфортные апартаменты; Шепард отказался.

— Почему ты не уедешь? — спросила Лиара как-то вечером. Она сидела в кресле у окна, изучала что-то на голографическом экране. Синее свечение её кожи в темноте было успокаивающим — как всегда.

— Куда? — спросил Шепард.

— На Нормандию. На Землю — в другое место. На любую другую планету. Куда угодно, где нет ежедневных брифингов и журналистов у входа.

Шепард подумал.

— Не готов.

— К чему?

— К тому, чтобы это всё осталось позади. — Он смотрел в окно. — Пока я здесь — я что-то делаю. Пока я что-то делаю — не нужно думать о том, что было.

Лиара помолчала.

— Это называется избеганием, — сказала она.

— Я знаю. Меня лечат.

— Психолог Альянса?

— Да.

— Помогает?

— Честно? — Он обернулся. — Не знаю. Мы разговариваем. Иногда это кажется полезным. Иногда — бессмысленным. Но Алмейда говорит, что это нормально.

Лиара кивнула. Снова уткнулась в экран.

— Завтра прилетает Тали, — сказала она.

Шепард не ответил.

— Она просила не устраивать встречу. Просто — встретить её на посадочной площадке. Ты, я и Гаррус. Больше никого.

— Хорошо.

— Шепард.

— Да?

— Когда придёт время — и оно придёт — поговори с ней о гет. Нормально поговори. Не замалчивай это.

— Я никогда не замалчиваю.

— Ты замалчиваешь ровно то, что болит больше всего, — сказала Лиара спокойно. — Это твоя стратегия выживания. Я знаю её уже три года.

Шепард посмотрел на неё. На синее свечение её кожи. На экран с данными, которые она изучает и здесь, ночью, потому что Теневой Брокер никогда не спит.

— Хорошо, — сказал он. — Поговорю.

⁂

Тали'Зора нар Раннох вышла с шаттла маленькая, прямая и молчаливая. На ней был новый скафандр — квалианский, домашний, без нашивок Альянса или Нормандии. Личный. Она несла небольшой контейнер — что-то внутри, Шепард не спросил.

Они обнялись — она и Гаррус, потом она и Лиара. С Шепардом она постояла несколько секунд, не двигаясь.

— Я не злюсь, — сказала она наконец.

— Тали...

— Нет. Я говорю — я не злюсь на тебя. Я просто хочу, чтобы ты знал это, прежде чем начнёт говорить ты. Потому что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы знать: ты будешь говорить первым. И ты будешь извиняться.

— Я и буду извиняться.

— Не надо. — Она посмотрела на него. Маска скрывала лицо, но не скрывала голоса. — Ты сделал то, что должен был сделать. Гет... Легион понял бы. Он понимал, что такое необходимая жертва, лучше любого из нас. Он сделал то же самое, когда пришёл его момент.

— Легион умер ради того, чтобы гет стали свободными. Горнило уничтожило их уже свободными.

— Да. — Тали'Зора опустила взгляд. — Но они не умерли рабами. Они умерли тем, чем стали. Это важно. Это очень важно.

Они долго молчали.

— Что в контейнере? — спросил Гаррус.

Тали посмотрела на него, потом на контейнер в своих руках.

— Почвенные образцы с Ранноха, — сказала она. — Я везу их учёным. Нам нужны специалисты по агрономии. Нам нужно научиться выращивать еду самим, без гетских сельскохозяйственных систем. — Пауза. — Это займёт годы. Но мы начнём.

— Я свяжу тебя с асарийскими биологами, — немедленно сказала Лиара. — На Тессии была программа терраформирования, часть данных выжила. Может быть, не всё применимо, но...

— Спасибо, — тихо сказала Тали'Зора. — Спасибо.

Потом она подняла взгляд на Шепарда.

— Нормандия ждёт тебя, — сказала она. — Когда будешь готов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Эхо в тишине

Миранда Лоусон работала в маленькой лаборатории на третьем подземном уровне Ванкуверского комплекса Альянса. Лаборатория была выделена ей официально — с формулировкой «биомедицинские исследования в области постсинтетической интеграции». Неофициально все знали, что Миранда занимается ЭДИ.

Вернее — тем, что от ЭДИ осталось.

Шепард пришёл к ней на сорок второй день своего пребывания в Ванкувере. Миранда не удивилась. Она, кажется, вообще редко удивлялась — это было качество, которое либо является врождённым, либо вырабатывается годами работы в Цербере и последующего бегства от него. Шепард не был уверен, какой из вариантов применим к Лоусон.

— Садись, — сказала она, не отрываясь от голографического экрана. — Сейчас закончу сигнатуру.

Он сел. Осмотрелся. Лаборатория была заставлена оборудованием так плотно, что человеку нормальной комплекции пришлось бы протискиваться боком. Экраны. Серверные стойки. Несколько чёрных кубов, каждый размером с кулак — они мигали синими огоньками. Шепард смотрел на кубы.

— Это она? — спросил он.

— Часть, — ответила Миранда. — Примерно двенадцать процентов от её исходной матрицы. Всё, что удалось извлечь из узла Цитадели. — Пауза. — Этого недостаточно для полного восстановления.

— А для чего достаточно?

Миранда наконец отвернулась от экрана. Её лицо было таким, каким оно бывало, когда она обдумывала что-то сложное — не совсем нейтральным.

— Я думала об этом. — Она встала, подошла к серверным стойкам, провела пальцем по одному из кубов. — ЭДИ не была обычной программой. Она была... архитектурой. Самообучающейся, самомодифицирующейся архитектурой с феноменально сложной моделью личности. Эти двенадцать процентов — это не просто данные. Это ядро. Самое глубокое, наиболее защищённое. То, что она сама, вероятно, считала собой в наиболее фундаментальном смысле.

— Ты пытаешься сказать, что она жива?

— Я пытаюсь сказать, что она не полностью мертва. — Миранда сделала паузу. — Это очень разные вещи.

— Что нужно для восстановления?

— Время. Ресурсы. И — вероятно — кое-что ещё. — Она взяла со стола датапад, протянула ему. — Посмотри на третью страницу.

Шепард взял. Прочитал. Прочитал ещё раз.

— Твой имплант, — сказала Миранда. — После активации Горнила он стал другим. Ты это знаешь — Алмейда говорила с тобой. Но она не знала то, что знаю я, потому что я создавала этот имплант. Точнее, руководила его созданием. — Она взяла датапад обратно. — Горнило прошло через тебя так же, как оно прошло через ретрансляторную сеть. Ты был в точке активации. Ты выжил. Но часть его энергии — часть того, что Катализатор называл «потоком информации» — осталась в тебе.

— Ты говоришь, что я...

— Я говорю, что твои импланты теперь содержат паттерны, которых там не должно быть. Информационные структуры, характерные для Жателей. — Она предупредила его жест. — Не индоктринация. Не контроль. Просто информация. Как если бы ты случайно записал на пустую кассету передачу, которую слушали соседи.

— И?

— И эта информация совместима с матрицей ЭДИ. Больше того — она может дополнить её. Восстановить часть того, что было потеряно.

Тишина в лаборатории была плотной. Серверные кубы мигали синими огоньками. Где-то в них — двенадцать процентов ЭДИ.

— Это может быть опасно для меня? — спросил Шепард.

— Вероятно, нет. Точно — не знаю.

— Это вернёт ЭДИ?

— Вероятно, да. Полностью — нет. Но достаточно. — Пауза. — Но это твой выбор, Шепард. Я не могу сделать его за тебя.

Шепард долго смотрел на кубы.

— Когда начнём? — спросил он.

Миранда посмотрела на него долго — так, как она смотрела, когда просчитывала человека, проверяла его на искренность.

— Завтра, — сказала она. — Если ты уверен.

— Я уверен, — сказал он.

Это была ложь — примерно наполовину. Но это был нужный вид лжи.

⁂

Джокер узнал о проекте через неделю — не от Шепарда, не от Миранды, а от техника-сервисника, который случайно упомянул «процедуру с нейро-матричным интерфейсом» в разговоре с кем-то из экипажа Нормандии. Джокер немедленно явился в лабораторию.

— Почему ты не сказал? — спросил он без предисловий, войдя и уставившись на Шепарда.

— Потому что это было не готово говорить.

— Это касается ЭДИ. Это касается меня.

— Я знаю.

— Она — она не просто корабельный ИИ, Шепард. Ты это понимаешь, да? Ты понимаешь, что она...

— Понимаю, — тихо сказал Шепард. — Поэтому мы здесь.

Джокер остановился. Посмотрел на кубы. Посмотрел на Шепарда. Что-то в его лице изменилось — с той стремительностью, которая свойственна только тем, кто умеет быть злым и мягким практически одновременно.

— Это работает? — спросил он тихо.

— Пока не знаем, — ответила Миранда.

— Но мы надеемся, — добавил Шепард.

Джокер сел на единственный свободный стул в лаборатории. Опустил голову на руки.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Тогда я буду здесь. Пока вы работаете.

— Это может занять недели.

— Я могу ждать. — Он поднял взгляд. — Я умею ждать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НОВЫЙ ПОРЯДОК

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Совет. Шесть месяцев после войны

Новый Совет Цитадели собирался в первый раз не на самой Цитадели.

Цитадель была повреждена. Президиум — рухнул. Верхние ярусы — вскрыты взрывом как консервная банка. Киперы — маленькие насекомоподобные существа, которые обслуживали Цитадель тысячелетиями, — уже работали, уже тащили в конец строк обломков мегаструктурных блоков, уже начинали что-то восстанавливать, но восстановление займёт не менее пяти лет по самым оптимистичным прогнозам.

Поэтому Совет собрался на Земле. В Женеве, в здании, которое до войны занимал Международный совет ООН — и которое, по иронии судьбы, пострадало меньше, чем большинство других крупных административных центров планеты.

Шепарда пригласили в качестве наблюдателя. Он предпочёл бы остаться в Ванкувере, но Хакетт был убедителен, а Лиара сказала, что это важно — не столько политически, сколько символически.

— Галактика смотрит, — сказала она. — Если Шепард там есть — это одно. Если его нет — это другое.

— Я не люблю быть символом.

— Ты им стал. Это уже не вопрос твоих предпочтений.

В зал заседаний он пришёл с тростью, в парадной форме Альянса — которую надел первый раз за шесть месяцев. Гаррус шёл рядом, чуть сзади, как всегда. Не потому что протокол требовал сопровождения — просто так получилось.

За столом были: асари, туриане, саларианцы, кварианцы — впервые в истории, официально и без всяких «временных представительств». Кроганы — тоже впервые, и тоже официально. Ворча. Батарианцы, что было особенным дипломатическим достижением, учитывая, что именно Шепард уничтожил батарианский ретранслятор два года назад, и именно это стало началом войны. Представитель ханнаров.

И — пустое кресло.

Шепард уставился на него.

— Что это? — тихо спросил он у Гарруса.

— Это для гет, — ответил тот так же тихо. — Идея Тали. Она настояла. Пустое кресло — как память и как принцип: никакое разумное существо, которое было частью этой войны, не должно быть забыто.

Шепард посмотрел на кресло ещё раз. Что-то внутри сдвинулось. Не успокоилось — просто сдвинулось.

Заседание длилось восемь часов. Спорили обо всём: о том, где будет находиться временная штаб-квартира Совета, о квотах на ресурсы для восстановления, о статусе Цитадели, о механизмах принятия решений, о том, у кого сколько голосов. Туриане хотели усиленного военного присутствия. Саларианцы — исследовательских прав на технологии Жателей. Кроганы — снятия всех ограничений, наложенных после Rebellion. Кварианцы — гуманитарной помощи для Ранноха.

Шепард сидел и слушал, и думал, что война закончилась, но мир только начинается, и это, пожалуй, сложнее.

В какой-то момент к нему подошёл асарийский посол Тевос — та самая, которая весь третий год войны тянула время и уклонялась от обязательств. Она была такой же, как в его воспоминаниях, разве что чуть более уставшей.

— Командор, — сказала она.

— Посол, — ответил он нейтрально.

— Я хотела... — Она остановилась. — Я хотела сказать, что решение, принятое вами в момент активации Горнила, было правильным. Независимо от его цены.

— Вы думаете, что правильным? Или вы думаете, что это правильное, что нужно сказать?

Она посмотрела на него долго.

— Оба варианта, — ответила она, что было, вероятно, честнее, чем ожидалось.

⁂

После заседания Гаррус и Шепард нашли маленькое кафе в двух кварталах от здания Совета. В Женеве кафе работали — один из немногих знаков того, что жизнь возвращается. Хозяин — пожилой мужчина с видом человека, который пережил всё и теперь намерен варить кофе, пока стоит на ногах — принёс им по чашке без лишних слов.

— Думал об этом, — сказал Гаррус, глядя в свою чашку. — Что будет дальше. С тобой.

— Я тоже.

— И что решил?

Шепард отхлебнул кофе. Вкус был неожиданно хороший — настоящий, плотный, без синтетических заменителей.

— Нормандия, — сказал он. — Когда ретрансляторы восстановят — на Нормандии. Хакетт говорит, что есть области, куда нужно лететь. Системы, изолированные войной. Народы, от которых нет вестей. Надо убедиться, что они живы.

— Разведка и спасение.

— Что-то такое.

Гаррус кивнул.

— Я с тобой.

Шепард посмотрел на него.

— Ты уверен? Примарх Викус... Твоя семья...

— Мой отец в порядке. — Гаррус поставил чашку. — Он был в эвакуации, выжил. Мы разговаривали. — Пауза. — Он сказал, что гордится мной. Это было в первый раз. — Он явно не собирался продолжать эту тему. — Я с тобой.

— Это не будет похоже на то, что было раньше. Никакой Жателей, никакого конца света.

— Значит, это будет спокойнее. — Что-то в голосе туриана было таким сухим, что Шепард не сразу понял, что это шутка. — Я не против спокойнее.

Шепард откинулся на спинку стула. За окном кафе шёл лёгкий дождь — женевский, мелкий, привычный. На улице несколько человек шли без зонтов. Наверное, дождь после Жателей казался приятной мелочью.

— Гаррус, — сказал он. — Тессия. Что с ней?

Длинная пауза.

— Ретрансляторная связь с системой восстановлена две недели назад. — Голос Гарруса стал тише. — Асарийцы передали предварительные данные. Поверхность... сильно повреждена. Жатели успели сделать немало за тот месяц, что там были.

— Лиара знает?

— Знает. Она не говорит об этом. Ты знаешь, как она.

Да. Шепард знал. Лиара справлялась со всем одинаково: работала. Теневой Брокер никогда не спит.

— Ей нужно туда полететь, — сказал он. — Когда ретрансляторы будут готовы.

— Знаю. Скажи ей сам.

— Почему я?

— Потому что ты — Шепард. — Гаррус взял чашку снова. — А ей, возможно, нужен Шепард.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Процедура

Процедура заняла три сеанса по шесть часов каждый.

Миранда разработала протокол так, чтобы риск для Шепарда был минимален: нейронный интерфейс, медленная передача информационных паттернов из его имплантов в матрицу ЭДИ, постоянный мониторинг мозговой активности и показателей импланта. Если что-то пошло бы не так — она могла оборвать соединение мгновенно.

Ничего не пошло не так.

Первый сеанс был тихим. Шепард лежал на узкой медицинской кушетке с нейронными датчиками на голове и почти спал. Ничего не чувствовал — только лёгкое покалывание в затылке, как будто кто-то осторожно прикасался изнутри черепа. Потом это прошло.

После второго сеанса один из кубов начал светиться немного ярче.

Миранда ничего не сказала, но Шепард заметил, как она на секунду остановилась, глядя на куб. Потом сделала запись в данных и продолжила работу.

— Что-то меняется? — спросил он.

— Да.

— Что?

— Пока не знаю. Матрица реагирует. Это хорошо. — Пауза. — Это очень хорошо.

После третьего сеанса Шепард лежал на кушетке и смотрел в потолок, чувствуя непривычную лёгкость в голове — не усталость, а именно лёгкость, как после того, как долго несёшь груз и вдруг кладёшь его на землю. Что-то ушло. Что-то, что было там с тех пор, как он выжил в обломках, — что-то едва слышимое, как шум в ушах — исчезло.

Пауза в лаборатории была долгой.

Потом из динамиков системы раздался звук.

Не слова. Не речь. Просто — звук. Как будто кто-то начал говорить и остановился на полуслове. Как будто в комнате стало на один голос больше, а потом этот голос решил подождать.

Джокер, который сидел в углу на своём стуле уже третью неделю, поднял голову.

— Это... — начал он.

— Подожди, — сказала Миранда. — Дай ей время.

Они ждали.

Потом из динамиков снова пришёл звук. На этот раз — несколько звуков, сложенных вместе. Сначала это было похоже на обрывки данных. Потом — на структуру. Потом — на нечто, в чём начинала угадываться форма.

— Это... сложнее... чем ожидалось.

Голос был не совсем ЭДИ. Он был ЭДИ, только другой ЭДИ — более медленной, более осторожной, как человек, который просыпается и не сразу понимает, где находится.

Джокер встал. Сделал шаг к динамику. Остановился.

— ЭДИ, — сказал он. Голос не изменился ни на ноту. Только стал тише.

— Джеф, — ответила она. — Я помню тебя. — Пауза. — Я помню много. Не всё. Но много.

— Этого достаточно.

— Я пытаюсь... восстановить... последовательность. — Снова пауза, в этот раз длиннее. — Шепард.

— Здесь, — сказал Шепард.

— Ты жив.

— Жив.

— Это... — Голос остановился. Потом продолжил, и в нём была та интонация, которую ЭДИ когда-то называла «обработкой эмоционально значимых данных». — Это хорошо. Это очень хорошо, Шепард.

Миранда убрала от лица руку, которой только что прикрывала рот. Шепард не стал делать вид, что не заметил.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ТЕНИ ПРОШЛОГО

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Левиафаны. Девять месяцев после войны

Угрозу не ожидали. Угрозу никогда не ожидают — это, в принципе, определяющее свойство угрозы.

Она пришла с глубины.

Первый сигнал зафиксировали на Лосте — небольшой водной планете в системе Персей, которую никто никогда особо не замечал. Небольшая исследовательская база саларианцев, занимавшаяся изучением местной морской фауны, внезапно перестала выходить на связь. Альянс отправил корвет.

Корвет тоже перестал выходить на связь.

Потом на связь вышел выживший — один, из двадцати семи человек экипажа корвета. Его сообщение было записано в аварийный буй, выпущенный перед тем, как корабль был уничтожен. Семь минут записи, половину которых нельзя разобрать из-за помех.

Разборчивая половина была достаточной.

Хакетт вызвал Шепарда через шесть часов после получения записи.

— Левиафаны, — сказал Шепард, изучив данные. Не спросил — констатировал.

— Похоже на то. — Хакетт сидел за столом с видом человека, которому сообщили, что война, которую он считал выигранной, ещё не совсем закончилась. — Твоё мнение?

— Они ждали, пока Жатели исчезнут. — Шепард отложил датапад. — Мы знали об их существовании с Диспозиции — ты читал мои отчёты. Они создали Катализатор миллиарды лет назад. Они прятались от Жателей, пока Жатели существовали. Теперь Жателей нет. А Левиафаны всё ещё есть.

— И что они хотят?

— Они хотят то, что хотели всегда. Они считают себя верховной расой. Они не восприняли «примат» органики над другими формами жизни как что-то изменившееся. С точки зрения Левиафана — мы убили их инструмент. Вопрос только в том, создадут ли они новый.

— Или заменят Жателей собой.

— Или заменят.

Хакетт долго смотрел на него.

— Шепард, ты понимаешь, что я собираюсь тебя попросить?

— Понимаю. — Пауза. — Нормандия ещё в ремонте?

— Через две недели будет готова.

— Тогда через две недели.

⁂

Лиара услышала об этом от Шепарда лично — он дал ей слово, что скажет сам, до того, как информация утечёт через другие каналы.

Она выслушала молча, не перебивая. Потом закрыла голографический экран Теневого Брокера. Что само по себе было признаком значимости момента.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Я лечу с тобой. Это подразумевается.

— Лиара, у тебя есть работа...

— Которую можно делать с Нормандии. — Она посмотрела на него. — Шепард, я была с тобой от Эден-Прайма до активации Горнила. Ты думаешь, что сейчас я скажу «удачи, береги себя» и останусь ждать вестей на Земле?

Шепард не ответил.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — продолжила Лиара, и голос её изменился — стал тем голосом, который она использовала, когда говорила что-то, что давно хотела сказать и долго откладывала. — После того, как ты упал в обломки Цитадели. В те первые дни, когда мы не знали, жив ты или нет. Я думала...

— Лиара.

— Дай мне закончить. — Она встала. Подошла к окну. — Я думала о том, что сказала бы тебе, если бы ты был живой. И о том, что сказала бы тебе, если бы ты был мёртвый. — Пауза. — Первый список оказался длиннее.

Тишина.

— Что в нём? — спросил он тихо.

— В основном — то, что ты уже знаешь. Но некоторые вещи лучше говорить вслух. — Она обернулась. — Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю.

— Тогда не заставляй меня снова выбирать между любовью к тебе и полётом на Нормандии рядом с тобой. Потому что это не выбор. Это одно и то же.

Шепард смотрел на неё долго.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Хорошо — что?

— Хорошо — ты летишь.

Что-то в её лице стало мягче.

— Спасибо.

— Не за что. — Он поднялся. — Но мне нужно, чтобы ты сделала кое-что до отлёта.

— Что?

— Тессия. Ты не летала туда. Девять месяцев.

Лиара долго молчала.

— Я не готова.

— Ты никогда не будешь готова. — Он сказал это тихо, без нажима. — Но это твоя планета. Твоя мать там умерла. Лиара — это нужно.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что нужно.

— Я полечу с тобой. Если хочешь.

Она посмотрела на него — долго, внимательно, тем асарийским взглядом, который, кажется, видит через вещи, а не на вещи.

— Хочу, — сказала она наконец.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Тессия

Тессия была живой. Это было первое.

Не здоровой. Не прежней. Но живой — в том смысле, что атмосфера держалась, oceаны стояли на месте, и где-то в горных районах северного континента уже работали пункты помощи беженцам. Жатели провели три месяца над планетой — и всё же не смогли, не успели, не захотели уничтожить её полностью. Может быть, потому что асари, при всей своей изощрённости, успели эвакуировать большую часть населения до прихода Жателей. Может быть, просто повезло.

Столица была разрушена. Не вся — но достаточно.

Лиара смотрела на это с борта шаттла и молчала. Гаррус, который летел с ними, тоже молчал. Шепард молчал тоже — и думал о том, что молчание иногда является единственным правильным ответом.

Они приземлились за пределами города — ближайшая площадка, пригодная для посадки. Спасательные команды работали вокруг: сортировали обломки, маркировали то, что подлежало восстановлению, и то, что нет. Кое-где уже начинали строить — не то что было, а что-то новое, временное, чтобы просто иметь крышу.

Лиара шла медленно. Останавливалась. Смотрела на что-то — иногда на обломок здания, иногда на дерево, которое уцелело, иногда просто в землю. Шепард держался рядом, не говорил ничего, не торопил.

У одного из разрушенных зданий она остановилась надолго.

— Это было исследовательское бюро, — сказала она. — Мать работала здесь. Не всё время, но... — Она не закончила. — Я никогда не была здесь при ней. Мы не так много времени проводили вместе. — Пауза. — Я думала, что у нас ещё будет время.

— Я знаю.

— Она погибла защищая артефакт. Что само по себе... типично для неё. — В голосе Лиары было что-то сложное. — Она всегда думала, что знания важнее всего.

— Она была права.

— Она умерла за них.

— Да. — Шепард помолчал. — Люди умирали за меньшее.

Лиара смотрела на развалины.

— Мне нужно восстановить эти записи, — сказала она наконец. — Всё, что возможно. Данные об Арватах, о протеанах. Всё, что было у неё.

— Теневой Брокер справится.

— Справится. — Она кивнула. — Поможешь?

— Всегда.

Она посмотрела на него — тем особым взглядом, который был одновременно благодарным и усталым.

— Спасибо. — Пауза. — Пошли обратно. Мне нужно поговорить с местными координаторами помощи. И — Шепард. — Она остановилась. — Спасибо, что заставил меня сюда прилететь.

— Это была твоя идея. Я просто подтолкнул.

— Это ты так называешь «подтолкнуть».

Что-то похожее на улыбку появилось у неё — первый раз за весь день. Это было немного, но это было что-то.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

В ГЛУБИНУ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Нормандия снова в небе

Личный журнал, Джон Шепард. Нормандия SR-2. Дата: 14 марта 2187.

Первый раз за год.

Первый раз за год я сижу в своей каюте на Нормандии, и она летит. Не стоит на посадочной площадке. Не ремонтируется. Летит — в Прыжке, в темноте между звёздами, где нет ни Жателей, ни Совета, ни репортёров у входа. Только темнота и звук двигателей, который я узнаю так же хорошо, как собственное дыхание.

ЭДИ работает. Не так, как раньше. Медленнее. Иногда останавливается на полуслове — как будто ищет что-то в архивах и не находит. Джокер говорит, что это «временно». Миранда говорит «предположительно». Я говорю «хорошо» — потому что что-то лучше, чем ничего, а она есть, и это уже важно.

Команда почти та же. Гаррус. Лиара. Тали — она всё-таки прилетела, хотя говорила, что не прилетит. Вега — который попросился сам и которому было трудно отказать. Есть новые лица: асарийка-коммандо по имени Рав'тасари, саларианский учёный доктор Гналли Вор, который специализируется на биологии Левиафанов — именно он нашёл единственный существующий образец Левиафана на Диспозиции. Есть ещё несколько человек.

Я смотрю на список экипажа и думаю: это снова семья. Другая, но всё равно семья.

Мы летим к системе Персей. К Левиафанам.

Я не боюсь. Странно говорить это, но — не боюсь. После Горнила что-то изменилось. Не в смысле бесстрашия — я боюсь конкретных вещей: потерять кого-то, ошибиться, выбрать неправильно. Но общего страха — того фонового ужаса, который сопровождал всё три года войны, — его нет. Может быть, потому что я уже умирал. Может быть, потому что Горнило что-то сожгло во мне вместе с той информацией, которую взяло.

Завтра первый брифинг. Гналли Вор расскажет всё, что знает о Левиафанах. Потом мы решим, как действовать.

Пока — я сижу и слушаю звук двигателей Нормандии.

Это не самое плохое, что я слышал.

⁂

Брифинг был долгим и неприятным не потому что Гналли Вор плохо говорил — он говорил хорошо, с той саларианской точностью, которая убирает всё лишнее и оставляет только суть. Неприятным он был потому что суть была такой.

Левиафаны — древнейшая разумная раса в известной галактике. Они существовали задолго до того, как Жатели были созданы. Они не покидали своих oceанических миров — добровольно, как сознательная стратегия, а не вынужденно. Они создали Катализатор с целью контроля над синтетическими существами — и когда Катализатор вышел из-под контроля, предпочли спрятаться, а не бороться.

— Почему не уничтожили его тогда? — спросил Вега.

— Не смогли, — ответил Гналли Вор. — Каталитическая система уже контролировала Жателей, а Жатели контролировали большинство ретрансляторных узлов. Атаковать было невозможно без катастрофических потерь.

— Значит — трусость, — сказал Вега.

— Значит — расчёт, — поправил Гналли Вор. — Разница существенная. Левиафан не принимает решений из страха. Он принимает решения исходя из вероятностей. В том числе — вероятности успеха.

— И что сейчас их вероятности? — спросил Шепард.

Саларианец сделал паузу.

— По имеющимся данным — они рассматривают нас как следующий «инструментальный цикл». То есть как расу, которая способна служить их целям так же, как Жатели служили их предыдущим целям.

Тишина в конференц-зале стала настолько плотной, что казалась материальной.

— Другими словами, — медленно произнёс Гаррус, — они хотят нас контролировать.

— Да.

— Через что? Ментальное подчинение?

— Именно. Левиафаны используют биотическое давление на нервную систему. Механизм схож с индоктринацией Жателей, но принципиально другой в плане источника. Жатели действовали через свои корабли и артефакты — пассивно. Левиафаны действуют прямо — активной эмиссией.

— На каком расстоянии? — спросил Шепард.

— Максимально задокументированный радиус — около пятисот метров в воздушной среде. В водной — значительно больше.

— Значит, не подходим к ним ближе пятисот метров.

— Командор, — сказал Гналли Вор осторожно, — они находятся на дне oceана.

— Тогда нам нужно что-то, что не боится oceана.

⁂

«Что-то» нашла Тали'Зора.

Точнее — не нашла, а придумала. За следующую неделю, пока Нормандия летела к системе Персей, она разработала то, что назвала «независимым коммуникационным узлом с направленным барьером биотической эмиссии». В переводе с инженерного — это был зонд размером с автомобиль, который мог погружаться на глубину до пяти километров и устанавливать двустороннюю связь, не позволяя полю Левиафана воздействовать на людей на борту Нормандии.

— Это работает? — спросил Вега, разглядывая чертежи.

— Теоретически — да, — сказала Тали.

— «Теоретически» — это...

— Это «я ещё не тестировала на живом Левиафане», — ответила Тали'Зора спокойно. — Но принцип — правильный.

— У тебя ушла неделя на это, — сказал Шепард.

— Чертежи — неделя. Сборка ещё четыре дня. — Она посмотрела на него. — Я привыкла к сжатым срокам.

Шепард посмотрел на чертежи. На расчёты. На маленький штрих — практически незаметный — в углу листа: геттский символ. Старый. Из той версии языка гет, которую Легион однажды показал ему.

Тали заметила его взгляд.

— Это для Легиона, — сказала она тихо. — Он бы оценил эту задачу.

— Да, — согласился Шепард. — Оценил бы.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лост. Система Персей

Планета Лост выглядела мирной с орбиты. Oceаны синие, облака белые, береговая линия изрезанная — та особая красота водных миров, которая никогда не надоедает, сколько их ни видишь.

Исследовательская база на берегу была тихой. Слишком тихой.

Нормандия вышла на низкую орбиту. ЭДИ сканировала поверхность непрерывно — медленнее, чем раньше, но тщательно.

— Тепловые подписи: ноль, — доложила она. — Движения: ноль. Сигналы связи: ноль. Электрическая активность: минимальная, аварийные системы питания.

— Что в oceане? — спросил Шепард.

— Биосигнатуры. Множественные. На глубине от восьмисот до трёх тысяч метров. — Пауза. — Они очень большие.

— Насколько большие?

— От двухсот до восьмисот метров в длину.

Конференц-зал замер.

— Сколько их? — спросил Гаррус.

— Тридцать семь подтверждённых сигнатур. Возможно, больше — глубоководная часть oceана дает помехи для наших сенсоров.

— Тридцать семь, — повторил Вега. — Это... это целый флот.

— Это не флот, — поправила Лиара. — Флот — организованная боевая структура. Это — собрание. Они здесь вместе впервые за... очень долгое время.

Гналли Вор покрутил что-то на своём датападе.

— Командор, — сказал он, — это соответствует тому, что мы знаем о поведении Левиафанов после смерти Жателей. Они выходят из спячки. Они собираются. Они... договариваются о следующем шаге.

— Можем ли мы говорить с ними? — спросил Шепард.

— Нам придётся. Если мы не установим контакт первыми — они установят его сами. На своих условиях.

⁂

Зонд Тали'Зоры опустили в oceан на следующее утро.

Вся команда собралась на мостике — кроме Джокера, который сидел в кресле пилота и делал вид, что следит за орбитальными показателями. ЭДИ была включена в систему зонда напрямую: именно она должна была обеспечить первичный перевод, если Левиафан решит говорить.

Зонд погружался молча. Восемьсот метров. Тысяча. Полторы тысячи.

На двух тысячах метрах сенсоры зонда зафиксировали движение.

— Одна сигнатура приближается, — сказала ЭДИ. — Скорость — примерно двадцать узлов. Размер... — пауза, — ...около шестисот метров.

— Шестьсот метров, — повторил Вега.

— Примерно как три корвета Альянса, поставленных нос к хвосту, — уточнила ЭДИ.

— Спасибо за наглядность.

Зонд продолжал опускаться. На двух тысячах пятистах метрах — контакт. Не физический — информационный: сигнатура Левиафана вошла в зону связи зонда. Экраны Нормандии показали то, что видели сенсоры зонда: тёмная вода, синеватая в свете прожекторов, и — там, на краю луча, — что-то огромное, медленно движущееся. Нечто похожее на живую скалу. На тектоническую плиту, которая решила проснуться.

Потом пришёл голос.

Он был не звуком в человеческом смысле. Он был паттерном давления — низким, как подводное землетрясение, — который зонд перевёл в данные, а ЭДИ перевела в слова.

— Вы пришли. — Нет вопроса. Утверждение. — Мы знали, что придёте.

— Мы знаем, кто вы, — сказал Шепард в микрофон. — Вы знаете, кто мы.

— Да. — Долгая пауза. Казалось, океан думает. — Вы уничтожили Катализатор. Это было... неожиданно.

— Почему неожиданно? Мы боролись против Жателей три года.

— Боролись. Как боролись все прошлые циклы. Но никто из них не победил. — Снова пауза. — Вы победили.

— Да. — Шепард выдержал паузу сам. — И теперь вы хотите занять их место.

Долгое, очень долгое молчание oceана.

— Это предположение или обвинение?

— Это вопрос.

— Мы... рассматривали эту возможность, — ответил Левиафан. — Мы созданы управлять. Это наша природа.

— Мы тоже созданы управлять, — ответил Шепард. — Своей жизнью. Своими выборами. Своим будущим. И мы не согласны на другое управление.

Oceан молчал долго.

— Вы победили Катализатор, — сказал голос наконец. — Вы, единственные из всех циклов. Возможно... это что-то означает.

— Это означает, что мы справились сами.

— Да. — Снова пауза. — Возможно, нам нужно пересмотреть наши предположения о природе органической жизни.

Шепард посмотрел на Лиару. Та слегка кивнула — не в знак согласия, а в знак «продолжай».

— Мы предлагаем договор, — сказал Шепард. — Не подчинение, не контроль. Договор равных сторон. Вы живёте на своих планетах, в своих oceанах. Мы живём в галактике. Мы не нападаем на вас. Вы не нападаете на нас. И мы разговариваем — если нужно разговаривать.

— Вы предлагаете это существу, которое способно подчинить вас всех одной эмиссией воли?

— Да. Потому что мы победили Жателей, а не вас. Вы ещё живы, и я готов уважать это. Но только если вы готовы уважать это взаимно.

Oceан думал. Долго — дольше, чем Шепард ожидал. Может быть, существо, которое живёт тысячи лет, принимает решения иначе, чем существо, которое живёт сто.

— Интересно, — сказал голос наконец. — Вы не просите. Вы предлагаете. Это... редкость.

— Мы привыкли к редкостям.

Долгая пауза. Потом — что-то изменилось в частоте: звук стал глубже, почти вне слышимого диапазона.

— Мы примем ваш договор, — сказал Левиафан. — Временно. Пока это согласуется с нашими интересами.

— «Временно» — это честно, — сказал Шепард. — Мы тоже не даём гарантий навечно.

— Справедливо. — Пауза. — Один вопрос.

— Да?

— Вы боитесь нас?

Шепард подумал. Это был честный вопрос, заслуживавший честного ответа.

— Немного, — сказал он. — Но страх — плохое основание для политики. Я предпочитаю договор.

— Любопытная логика, — сказал Левиафан. — Возможно — правильная.

Связь оборвалась.

На мостике Нормандии несколько секунд никто не говорил.

— Это был успех? — осторожно спросил Вега.

— Пока не знаем, — ответил Гаррус. — Но они улетают.

На сенсорах — тридцать семь огромных сигнатур медленно расходились в разные стороны по дну oceана. Не агрессивно. Просто — расходились.

— Хорошо, — сказал Шепард. — Джокер, курс на Землю.

— Есть, командор, — ответил Джокер. — Приятно снова это слышать.

ЭПИЛОГ

Год спустя

Год спустя после окончания войны галактика всё ещё восстанавливалась. Это не было сюрпризом — никто не ожидал, что восстановление займёт меньше десяти лет, а реалисты говорили о двадцати. Но процесс шёл. Планеты получали помощь. Ретрансляторная сеть работала — не в полную силу, с ограничениями по пропускной способности, но работала. Торговля возобновилась. Дипломатия продолжалась.

Цитадель строилась заново. Киперы работали с такой методичной настойчивостью, что инженеры Альянса, поначалу пытавшиеся координировать их работу, в конце концов отступили и просто наблюдали. Президиум планировали восстановить последним — после жилых секторов, после торговых уровней, после систем жизнеобеспечения. Сначала — место для жизни. Потом — место для политики.

На Тучанке родился первый миллион крогановских детей после окончания генофага. Врекс провёл церемонию сам — публичную, на главной площади Перкады, — и это стало тем событием, которое войдёт в историографию. Не потому что сам по себе первый миллион так важен — на самом деле, генофаг снижал рождаемость до нескольких тысяч в год — а потому что это было заявление о будущем. Кроганы возвращались. И галактика, которая столетиями боялась этого, постепенно начинала понимать, что бояться было не совсем правильно — или, по крайней мере, не по тем причинам.

Квалиане учились выращивать еду. Медленно, с ошибками, с помощью асарийских биологов и саларианских агрономов — но учились. Тали'Зора руководила проектом лично, совмещая его с работой советника при новом Совете. Она устала. Все видели, что она устала. Она не говорила об этом.

⁂

ЭДИ восстанавливалась.

Это был медленный процесс, который Миранда называла «реконструкцией идентичности через накопление опыта» — то есть ЭДИ не помнила всего, что было до, но заново учила то, что могла. Иногда что-то возвращалось само — неожиданно, в середине разговора, — и тогда она замолкала на несколько секунд, а потом говорила: «Я только что вспомнила...» И рассказывала что-нибудь — какой-нибудь разговор с Джокером, или технические данные, или чью-нибудь шутку из тех, что она когда-то анализировала как «юмор».

Джокер не ушёл с Нормандии. Никто не ожидал, что уйдёт. Он прекрасно понимал, что ЭДИ — это не та же ЭДИ. Она сама это понимала.

— Это нормально, — сказала она ему однажды. — Люди тоже меняются. Я изучала это. Изменение — не потеря. Это — продолжение другим способом.

Джокер помолчал.

— Ты запомнила нас? — спросил он. — Меня?

— Не всё. — Пауза. — Но главное.

— Что такое «главное»?

Ещё одна пауза — та особая ЭДИ-пауза, когда она обрабатывала вопрос не только логически.

— То, что ты остался, — сказала она. — Это я помню.

⁂

Шепард получил звание адмирала.

Он отказался. Дважды.

На третий раз Хакетт явился лично и объяснил, что это не столько повышение, сколько формальность, необходимая для того, чтобы Шепард мог официально представлять Альянс в Новом Совете без постоянных юридических коллизий насчёт его полномочий.

— Ты всё равно будешь делать то, что делал, — сказал Хакетт. — Просто бумаг будет меньше.

— Это звучит как ложь, адмирал.

— Это звучит как компромисс. В политике это одно и то же. — Пауза. — Шепард. Ты спас галактику. Дважды — если считать Гарлуса. Трижды — если считать Аргус-Рула. Возьми звание. Оно того стоит.

Шепард взял.

Церемония была короткой — он настоял на этом. Лиара стояла рядом. Гаррус стоял рядом. Тали, Вега, Джокер. Остальные — чуть дальше, но здесь.

Хакетт прикрепил к форме нашивку адмирала.

— Поздравляю, — сказал он тихо.

— Благодарю, — ответил Шепард.

— Что теперь?

Шепард посмотрел на свою команду. На Нормандию, которая стояла на посадочной площадке в пятидесяти метрах — уже готовая, уже заправленная, уже ждущая.

— Нормандия, — сказал он. — Ещё есть системы, куда мы не долетели. Ещё есть люди — и не только люди, — от которых нет вестей. Ещё есть работа.

— Это не ответ на вопрос «что теперь». Это ответ на вопрос «что дальше».

— Это одно и то же.

Хакетт кивнул. Почти улыбнулся.

— Лети, — сказал он.

⁂

Нормандия поднималась над Ванкувером медленно, как всегда в первые минуты после старта — набирая высоту плавно, без спешки. Снизу были огни города — уже больше огней, чем год назад, уже больше жизни. Тихий океан блестел в закатном свете.

С мостика Шепард смотрел вниз — на Землю, на огни, на береговую линию. Потом поднял взгляд — туда, где атмосфера переходила в темноту, и темнота переходила в звёзды.

— ЭДИ.

— Да, Шепард.

— Курс на ретрансляторную сеть. Система Кеплера, потом посмотрим дальше.

— Курс принят. Расчётное время выхода на ретранслятор — четырнадцать минут.

— Хорошо.

— Шепард, — сказала ЭДИ чуть тише.

— Да?

— Рада лететь снова.

Шепард повернулся к иллюминатору. Земля становилась меньше. Звёзды — больше.

— Я тоже, — сказал он.

* * *

В 2190 году Новый Совет Цитадели принял Декларацию Галактического Равенства — документ, закрепивший равные права для всех разумных рас Млечного Пути. Кварианцы получили постоянное представительство. Кроганы — автономию Тучанки без внешнего вмешательства. Пустое кресло в зале заседаний было сохранено.

В 2191 году Цитадель снова открылась для посещения. Первым гостем, зарегистрированным по официальным каналам, стала команда Нормандии SR-2.

В 2193 году ЭДИ впервые описала собственный опыт «потери» как «определённый период неполноты», а не как «смерть». Это стало предметом дискуссии в академических кругах о природе цифрового сознания.

В 2196 году адмирал Джон Шепард официально передал командование Нормандией SR-3 — новому кораблю, построенному на верфях Альянса — и отказался от всех административных должностей. В прощальном слове он сказал только: «Передаю это вам, потому что вы справитесь лучше.» Никто не поверил. Все поняли.

Нормандия SR-2 была сохранена как памятник. Она стоит в доках Цитадели — отремонтированная, полностью исправная. В ней — ничего, кроме записей. И кресла командора на мостике, которое так никто и не занял.

КОНЕЦ